Анджей Сапковский 
Геральт (сборник)

Ведьмак – 

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=17950818
«Геральт: Последнее желание. Меч Предназначения. Кровь эльфов. Час Презрения: [фантастические романы] / Анджей Сапковский; [пер. с пол. Е.П. Вайсброта]»: АСТ; Москва; 2015
ISBN 978-5-17-081539-5
Аннотация

Анджей Сапковский – один из тех редких авторов, чьи произведения не про сто обрели в нашей стране культовый статус, но стали частью РОССИЙСКОЙ фантастики. Более того, Сапковский – писатель, обладающий талантом создавать АБСОЛЮТНО ОРИГИНАЛЬНЫЕ произведения в жанре фэнтези, полностью свободные от влияния извне, однако связанные с классической мифологи ческой традицией.
Книги Сапковского не просто блистательны по литературности формы и глубине содержания. Они являют собой картину мира – мира «меча и магии», мира искрометного юмора, не только захватывающего внимание читателя, но и трогающего его душу.
Сага о Цири и Геральте – одна из легендарнейших саг в жанре фэнтези!

Анджей Сапковский
Геральт (сборник)

Andrzej Sapkowski
OSTATNIE ŻYCZENIE
MIECZ PRZEZNACZENIA
KREW ELFÓW
CZAS POGARDY

© Andrzej Sapkowski, 1993, 1994, 1995
© Перевод. Е. П. Вайсброт, 1996, 1997
© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

* * *

Последнее желание

Глас рассудка I

Она пришла под утро.
Вошла осторожно, тихо, бесшумно ступая, плывя по комнате, словно призрак, привидение, а единственным звуком, выдававшим ее движение, был шорох накидки, прикасавшейся к голому телу. Однако именно этот исчезающе тихий, едва уловимый шелест разбудил ведьмака, а может, только вырвал из полусна, в котором он мерно колыхался, словно погруженный в бездонную тонь, висящий между дном и поверхностью спокойного моря, среди легонько извивающихся нитей водорослей.
Он не пошевелился, даже не дрогнул. Девушка подпорхнула ближе, сбросила накидку, медленно, нерешительно оперлась коленом о край ложа. Он наблюдал за ней из-под опущенных ресниц, не выдавая себя. Девушка осторожно поднялась на постель, легла на него, обхватила бедрами. Опираясь на напряженные руки, скользнула по его лицу волосами. Волосы пахли ромашкой. Решительно и как бы нетерпеливо наклонилась, коснулась сосочком его века, щеки, губ. Он улыбнулся, медленно, осторожно, нежно взял ее руки в свои. Она выпрямилась, ускользая от его пальцев, лучистая, подсвеченная и от этого света нечеткая в туманном отблеске зари. Он пошевелился, но она решительным нажимом обеих рук остановила его и легкими, но настойчивыми движениями бедер добилась ответа.
Он ответил. Она уже не избегала его рук, откинула голову, встряхнула волосами. Ее кожа была холодной и поразительно гладкой. Глаза, которые он увидел, когда она приблизила свое лицо к его лицу, были огромными и темными, как глаза русалки.
Покачиваясь, он утонул в ромашковом море, а оно взбурлило и зашумело, потеряв покой.

Ведьмак

1

Потом говорили, что человек этот пришел с севера, со стороны Канатчиковых ворот. Он шел, а навьюченную лошадь вел под уздцы. Надвигался вечер, и лавки канатчиков и шорников уже закрылись, а улочка опустела. Было тепло, но на человеке был черный плащ, накинутый на плечи. Он обращал на себя внимание.
Путник остановился перед трактиром «Старая Преисподняя», постоял немного, прислушиваясь к гулу голосов. Трактир, как всегда в это время, был полон народу.
Незнакомец не вошел в «Старую Преисподнюю», а повел лошадь дальше, вниз по улочке к другому трактиру, поменьше, который назывался «У Лиса». Здесь было пустовато – трактир пользовался не лучшей репутацией.
Трактирщик поднял голову от бочки с солеными огурцами и смерил гостя взглядом. Чужак, все еще в плаще, стоял перед стойкой твердо, неподвижно и молчал.
– Что подать?
– Пива, – сказал незнакомец. Голос был неприятный.
Трактирщик вытер руки полотняным фартуком и наполнил щербатую глиняную кружку.
Незнакомец не был стар, но волосы у него были почти совершенно белыми. Под плащом он носил потертую кожаную куртку со шнуровкой у горла и на рукавах. Когда сбросил плащ, стало видно, что на ремне за спиной у него висит меч. Ничего странного в этом не было, в Вызиме почти все ходили с оружием, правда, никто не носил меч на спине, словно лук или колчан.
Незнакомец не присел к столу, где расположились немногочисленные посетители, а остался у стойки, внимательно изучая взглядом трактирщика.
– Ищу комнату на ночь, – проговорил он, отхлебнув из кружки.
– Нету, – буркнул трактирщик, глядя на обувку гостя, запыленную и грязную. – Спросите в «Старой Преисподней».
– Я бы хотел здесь.
– Нету. – Трактирщик наконец распознал выговор незнакомца. Ривиец.
– Я заплачу, – тихо и как бы неуверенно сказал чужак.
Тогда-то и началась эта паскудная история. Рябой верзила, с момента появления чужака не спускавший с него угрюмого взгляда, встал и подошел к стойке. Двое его дружков встали шагах в двух позади.
– Ну, нету же местов, шпана ривская, – гаркнул рябой, подходя к незнакомцу вплотную. – Нам тута, в Вызиме, такие ни к чему. Это порядочный город.
Незнакомец взял свою кружку и отодвинулся. Взглянул на трактирщика, но тот отвел глаза. Он и не думал защищать ривийца. Да и кто любит ривийцев?
– Что ни ривиец, то ворюга, – продолжал рябой, от которого несло пивом, чесноком и злобой. – Слышь, что говорю, недоносок?
– Не слышит он, уши-то дерьмом забил, – промямлил один из тех, что стояли позади. Второй захохотал.
– Плати и выматывайся, – рявкнул рябой. Только теперь незнакомец взглянул на него.
– Пиво допью.
– Мы те подмогнем, – прошипел дылда. Он выбил у ривийца кружку и, одновременно схватив одной рукой плечо, впился пальцами другой в ремень, пересекающий наискось грудь чужака. Один из стоявших позади размахнулся, собираясь ударить. Чужак развернулся на месте, выбив рябого из равновесия. Меч свистнул в ножнах и коротко блеснул в свете каганцев. Пошла кутерьма. Поднялся крик. Кто-то из гостей кинулся к выходу. С грохотом упал стол, глухо шмякнулась об пол глиняная посуда. Трактирщик – губы у него тряслись – глядел на чудовищно рассеченное лицо рябого, а тот, вцепившись пальцами в край стойки, медленно оседал, исчезал из глаз, будто тонул. Двое других лежали на полу. Один не двигался, второй извивался и дергался в быстро расплывающейся темной луже. В воздухе дрожал, ввинчиваясь в мозг, тонкий, истошный крик женщины. Трактирщик затрясся, хватил воздуха, и его начало рвать.
Незнакомец отступил к стене. Сжавшийся, собранный, чуткий. Меч он держал обеими руками, водя острием по воздуху. Никто не шевелился. Страх, как холодная грязь, облепил лица, связал члены, заткнул глотки.
В трактир с шумом и лязгом ворвались трое стражников. Видимо, находились неподалеку. Обернутые ремнями палицы были наготове, но, увидев трупы, стражи тут же выхватили мечи. Ривиец прильнул спиной к стене, левой рукой вытащил из-за голенища кинжал.
– Брось! – рявкнул один из стражников дрожащим голосом. – Брось, бандюга! С нами пойдешь!
Второй толкнул стол, мешавший ему зайти ривийцу сбоку.
– Жми за людьми, Чубчик! – крикнул он тому, что стоял ближе к двери.
– Не надо, – проговорил незнакомец, опуская меч. – Сам пойду.
– Пойдешь, пойдешь, сучье племя, только на веревке! – заорал тот, у которого дрожал голос. – Кидай меч, не то башку развалю!
Ривиец выпрямился. Быстро перехватил меч под левую руку, а правой, выставив ее в сторону стражников, начертил в воздухе сложный знак. Сверкнули набивки, которыми были густо покрыты длинные, по самые локти, манжеты кожаной куртки.
Стражники моментально отступили, заслоняя лица предплечьями. Кто-то из гостей вскочил, другой помчался к двери. Женщина снова завопила. Дико, пронзительно.
– Сам пойду, – повторил незнакомец звучным металлическим голосом. – А вы трое – впереди. Ведите к ипату. Я дороги не знаю.
– Да, господин, – пробормотал стражник, опустив голову, и, робко озираясь, двинулся к выходу. Двое других, пятясь, вышли следом. Незнакомец, убрав меч в ножны, а кинжал за голенище, пошел за ними. Когда они проходили мимо столов, гости прикрывали лица полами курток.

2 

Велерад, ипат Вызимы, почесал подбородок и задумался. Он не был ни суеверен, ни трусоват, но перспектива остаться один на один с белоголовым его не прельщала. Наконец он решился.
– Выйдите, – приказал стражникам. – А ты садись. Нет, не тут. Туда, подальше, если не возражаешь.
Незнакомец присел. При нем уже не было ни меча, ни черного плаща.
– Слушаю, – сказал Велерад, поигрывая тяжелой булавой, лежащей на столе. – Я Велерад, ипат, то бишь – градоправитель Вызимы. Что скажешь, милсдарь разбойник, прежде чем отправиться в яму? Трое убитых, попытка навести порчу – недурственно, вовсе недурственно. За такие штучки у нас в Вызиме сажают на кол. Но я – человек справедливый, сначала выслушаю. Говори.
Ривиец расстегнул куртку, извлек из-под нее свиток из белой козловой кожи.
– Это вы на дорогах по трактирам приколачиваете, – сказал он тихо. – То, что тут написано, правда?
– А, – буркнул Велерад, глядя на вытравленные на коже руны. – Вон оно дело-то какое. Как же я сразу-то не сообразил. Ну да, правда. Самая что ни на есть правдивая правда. Подписано: Фольтест, король, владыка Темерии, Понтара и Махакама. Ну а коли подписано, стало быть, правда. Но руны рунами, а закон законом. Людей убивать не позволю! Усек?
Ривиец кивнул – понял, мол. Велерад гневно засопел.
– Знак ведьмачий при тебе?
Незнакомец снова полез за полу куртки, вытащил круглый медальон на серебряной цепочке. На медальоне была изображена ощерившаяся волчья морда.
– Как звать-то? Мне воще-то все равно как, спрашиваю не из любопытства, а для облегчения беседы.
– Геральт.
– Геральт так Геральт. Судя по выговору – из Ривии?
– Из Ривии.
– Так. Знаешь что, Геральт? Об этом, – Велерад хлопнул ладонью по козловой шкуре, – забудь. Выкинь из головы. Это дело серьезное. Многие пробовали. Это, брат, не то что пару-другую голодранцев прикончить.
– Знаю. Это моя профессия, милсдарь ипат. Написано: три тысячи оренов награды.
– Три тысячи, – выпятил губы Велерад. – И принцесса в придачу, как людишки болтают, хоть этого милостивый Фольтест не написал.
– Принцесса мне ни к чему, – спокойно сказал Геральт. Он сидел неподвижно, положив руки на колени. – Написано: три тысячи.
– Ну, времена, – вздохнул градоправитель. – Ну и паршивые же пошли времена! Еще двадцать лет назад кто бы подумал, даже по пьянке, что такие профессии появятся? Ведьмаки! Странствующие убийцы василисков! Ходящие, словно точильщики, по домам истребители драконов и топляков. Геральт? В твоем цехе, ведьмаковском, пиво пить дозволено?
– Вполне!
Велерад хлопнул в ладоши и крикнул:
– Пива! А ты, Геральт, садись поближе. Чего уж там.
Пиво было холодное и пенистое.
– Ну, говорю, времена настали, – снова затянул Велерад, прихлебывая из кружки. – Дерьма всякого развелось. В Махакаме, в горах, нечисть кишмя кишит. По лесам раньше волки выли, а нынче, понимаешь, упыри, боровики всякие, куда ни плюнь – оборотень или какая другая зараза. По селам русалки да нищенки детей умыкают, уже на сотни счет пошел. Хвори, о каких раньше никто и слыхом не слыхивал. Прям волосы дыбом встают. Ну и еще это вот, для комплекта! – Он толкнул свиток по столу. – Неудивительно, Геральт, что на вас такой спрос.
– Это, градоправитель, королевское обращение, – поднял голову Геральт. – Подробности знаете?
Велерад откинулся на спинку стула, сплел пальцы на животе.
– Подробности, говоришь? А как же, знаю. Не то чтоб из первых рук, но источники надежные.
– Это мне и надо.
– Уперся, стало быть. Ну, как знаешь. Слушай. – Велерад отхлебнул пива, понизил голос. – Наш милостивый Фольтест, когда еще в принцах ходил, при старом Меделе, показал, на что способен, а способен-то он был на многое. Мы надеялись, что со временем это пройдет, ан нет. Вскоре после коронации, тут же после смерти прежнего-то короля, Фольтест превзошел самого себя. У всех у нас челюсти отвалились. Короче: заделал дитятко своей сестрице Адде. Адда была моложе его, они всегда держались вместе, но никто ничего не подозревал, ну разве что королева… В общем, глядь, а Адда уже во-от с таким брюхом, а Фольтест начинает заводить разговоры о свадьбе. С сестрой, понял, Геральт? Положеньице сложилось хуже некуда, а тут аккурат Визимир из Новиграда задумал выдать за Фольтеста свою Дальку, прислал сватов, а нам, понимаешь, хоть держи королька-то нашего за ноги-руки, потому как он вознамерился гнать сватов взашей. Ну, обошлось, и слава богам, иначе-то оскорбленный Визимир кишки б из нас повыпускал. Потом, не без помощи Адды, которая повлияла на братца, нам удалось отсоветовать сопляку без времени в женихи лезть. Ну а тут Адда возьми и роди, в положенное время, а как же. А теперь слушай, потому как тут-то и началось. Того, что выродилось, почти никто и не видел. Ну, там, одна повитуха выскочила в окно из башни и убилась насмерть, другая спятила и до сих пор не отошла. Потому-то я и думаю, что ребеночек, дитятко королевское, не из красавцев выдался. Девчонка. Впрочем, она тут же померла, никто, сдается мне, особо не спешил пуповину перевязывать. Адда, на свое счастье, родов не пережила. А потом, братец ведьмак, Фольтест в очередной раз сглупил. Ублюдка-то надо было спалить иль, может, закопать где-нито на пустыре, а не хоронить в саркофаге да упрятывать в подземельях дворца.
– Что теперь рассуждать, – поднял голову Геральт. – Поздно. Во всяком случае, надо было вызвать кого-нибудь из Посвященных.
– Это ты о мошенниках со звездочками на колпаках? А как же! Их сюда с десяток слетелось, но уже после того, как стало ясно, что в том склепе лежит. И по ночам из него вылазит. А вылазить-то начало не сразу, э нет. Семь лет после похорон жили мы спокойно. А тут однажды ночью, аккурат было полнолуние, во дворце визг, крик, переполох! Да что долго рассусоливать, сам знаешь, оповещение королевское читал. Дитятко подросло, и неплохо, да и зубки вымахали ого-го! Одним словом, упыриха! Эх, жаль, ты трупов не видел. Как я. Иначе б постарался Вызиму стороной обойти.
Геральт молчал.
– И тогда, – продолжал Велерад, – Фольтест скликал к нам целую орду всяческих колдунов. Орали они друг на дружку, чуть не побились своими посохами, которые, видно, носят, чтоб собак отгонять, ежели кто науськает. А науськивают-то, я думаю, регулярно. Ты уж прости, Геральт, ежели у тебя другое мнение о волшебниках. Полагаю, в твоем цеху их тоже немало, но на мой вкус – так это дармоеды и дурни. К вам, ведьмакам, в народе больше уважения и доверия. Вы хоть, как бы это сказать, конкретны, что ли.
Геральт улыбнулся, но смолчал.
– Ну, ближе к делу. – Градоправитель, заглянув в кружку, долил пива себе и ривийцу. – Некоторые советы этих колдунов казались не такими уж идиотскими. Один, например, предложил спалить упыриху вместе с дворцом и саркофагом, другой посоветовал отрубить ей башку заступом, остальным больше нравились осиновые колья, которые следовало вбить ей в разные части тела, конечно, днем, когда дьяволица спит в гробу, притомившись после ночных утех. К несчастью, нашелся один шут в колпаке на лысом черепе, горбатый отшельник, который заявил, что все это чары и колдовство, что их можно расколдовать, и из упырицы снова получится Фольтестова дочечка, красивенькая как картинка. Надо только отсидеть в подвале всю ночь – и привет, дело в шляпе. После чего – представляешь себе, Геральт, что это был за придурок, – он отправился на ночь во дворец. Как легко догадаться, осталось от него маловато, почитай, только колпак да посох. Но Фольтест вцепился в его идейку как репей в собачий хвост. Запретил убивать упырицу и изо всех возможных дыр королевства притащил в Вызиму шарлатанов, чтобы те переколдовали ведьму в принцессу. Это была, доложу я тебе, та еще компания. Какие-то скрюченные бабы, хромоножки, грязные, братец, завшивевшие – страх, да и только. Слезы. Ну и давай они шаманить, в основном над тарелкой и кружкой. Правда, некоторых Фольтест не без помощи Совета расколол быстренько, нескольких даже острастки ради повесил на частоколе, но маловато, маловато. Я б, к примеру, всех их на шибеницу отправил. Ну, о том, что за это время упырица ухитрилась загрызть кой-кого, наплевав на мошенников и их заклинания, думаю, говорить не приходится. Да и о том, что Фольтест во дворце больше не жил. И вообще никто уже там не жил.
Велерад замолчал, отхлебнул пива. Ведьмак тоже помалкивал.
– Так оно и идет, Геральт, шесть лет уже, потому как ОНО уродилось лет четырнадцать назад. Были у нас за это время и заботы иного характера, подрались мы с Визимиром из Новиграда, но по вполне достойным, понятным причинам, поскольку речь шла о передвижке пограничных столбов, а не о каких-то там доченьках или родственных узах. Фольтест, кстати, уже начинает снова поговаривать о женитьбе и разглядывать присылаемые соседскими дворами портреты, которые раньше прямым ходом отправлял в отхожее место. Но время от времени на него обратно находит, и он принимается рассылать гонцов на поиски новых колдунов. Ну и награду положил три тысячи, из-за чего сбежалось несколько сумасбродов, странствующих рыцарей, даже один свинопас, известный всей округе недоумок, да будет земля ему пухом. А упырице хоть бы хны. Время от времени загрызет кого. Привыкнуть можно. А от тех героев, что пытаются ее расколдовать, хоть та польза, что бестия нажрется, не отходя от саркофага, и не околачивается за пределами дворцовых служб. А Фольтест живет теперь в новом дворце, вполне приличном.
– За шесть лет, – Геральт поднял голову, – за шесть лет никто не покончил с этим делом?
– Правда твоя. – Велерад проницательно глянул на ведьмака. – Потому, похоже, и сделать-то ничего нельзя. Придется терпеть. Я говорю о Фольтесте, нашем возлюбленном и милостивом монархе, который все еще велит приколачивать свои призывы и обращения на перепутьях. Только вот охотников вроде бы поубавилось. Недавно, правда, объявился один, так он хотел эти три тысячи непременно получить вперед. Ну, посадили мы его в мешок, значит, и кинули в озеро.
– Да уж, жулья хватает.
– Это точно. Их даже, я бы сказал, с избытком, – поддакнул ипат, не спуская с ведьмака глаз. – Потому, когда пойдешь во дворец, не требуй золота авансом. Если, конечно, пойдешь.
– Пойду.
– Ну, твое дело. Только не забудь мой совет. Ну а коли уж мы заговорили о награде, то последнее время людишки стали поговаривать о второй части. Я тебе говорил: принцессу в жены. Не знаю, кто это придумал, но ежели упырица выглядит так, как рассказывают, то шуточка получается невеселая. И все ж таки не было недостатка в дурнях, которые во весь опор помчались во дворец, как только разошлась весть, что появилась оказия затесаться в королевскую родню. Конкретно, два сапожниковых подмастерья. Слушай, почему сапожники такие идиоты, Геральт?
– Не знаю. А ведьмаки, милсдарь градоправитель, пытались?
– Не без того, а как же. Однако чаще всего, узнав, что упырицу надобно не убить, а расколдовать, тут же пожимали плечами и уезжали. Потому-то мое уважение к вашему брату серьезно выросло. Ну а потом приехал один, тебя помоложе, имени не упомнил, если он вообще его называл. Этот пробовал.
– Ну и?
– Зубастая принцесса растянула его кишочки на расстояние полета стрелы.
Геральт покачал головой.
– Это все?
– Был еще один.
Велерад помолчал. Ведьмак не торопил.
– Да, – сказал наконец градоправитель. – Был. Сначала, когда Фольтест пригрозил ему шибеницей, ежели тот прибьет или покалечит упырицу, он только рассмеялся и стал собирать манатки. Ну а потом…
Велерад снова снизил голос почти до шепота:
– Потом принял заказ. Понимаешь, Геральт, у нас в Вызиме есть пара толковых людей, притом и на высоких должностях, которым вся эта фигня осточертела. Слух прошел, будто эти люди втихую убедили ведьмака не тратить времени на всякие там фигли-мигли и чары, с ходу прибить упырицу, а королю сказать, что, мол, чары не подействовали, что-де доченька свалилась с лестницы – несчастный случай на производстве. Король, известно дело, разозлится, но все кончится тем, что он не заплатит ни орена из обещанной награды. Шельма ведьмак в ответ: дескать, задарма сами на чудовищ ходите. Ну что было делать, скинулись мы, поторговались… Только ничего из этого не получилось.
Геральт поднял брови.
– Ничего, говорю, – сказал Велерад. – Ведьмак не захотел идти туда сразу, в первую же ночь. Лазил, таился, по округе шастал. Наконец, говорят, увидел упырицу, вероятно, в деле, потому что бестия не вылезает из гроба только ради того, чтобы косточки поразмять. Ну, увидел он ее и в ту же ночь слинял, не попрощавшись.
Геральт слегка скривил губы, изобразив некое подобие улыбки.
– У толковых людей, – начал он, – вероятно, целы те деньги? Ведьмаки вперед не берут.
– Ну да, – проговорил Велерад. – Вероятно, целы.
– И сколько там? По слухам.
– Кто говорит, восемьсот… – ухмыльнулся Велерад.
Геральт покрутил головой.
– А кто, – буркнул градоправитель, – тысяча.
– Негусто, если учесть, что сплетни, как правило, завышают. Кстати, король-то дает три тысячи.
– Ага. И невесту в придачу, – съехидничал Велерад. – Да и о чем мы толкуем? Известное дело, не получишь ты тех трех тысяч.
– Это почему же?
Велерад хватил рукой о столешницу.
– Геральт, не порти моего мнения о ведьмаках! Этому уже шесть лет с гаком! Упырица укокошивает до полусотни людей в год, теперь, может, чуток поменьше, потому как все держатся в стороне от дворца. Нет, братец, я верю в колдовство, приходилось видеть то да се на своем веку, и верю, до определенной степени, разумеется, в способности магов и ведьмаков. Но что до переколдовывания – это уж чепуха, придуманная горбатым и сопливым старикашкой, который вконец поглупел от своего отшельнического харча, ерунда, в которую не верит никто. Кроме Фольтеста. Разве не так, Геральт? Адда родила упырицу, потому что спала с собственным братом, вот в чем суть, и никакие чары тут не помогут. Упырица пожирает людей, как… упырица, и надобно ее прикончить, нормально и попросту. Слушай, два года тому назад кметы из какой-то захудалой дыры под Махакамом, у которых дракон пожирал овец, пошли скопом, забили его дубинами и даже не посчитали нужным похваляться. А мы тут, в Вызиме, ожидаем чуда каждое полнолуние и запираем двери на семь засовов или же привязываем к столбу перед дворцом преступников, рассчитывая на то, что бестия нажрется и снова нырнет в свой гроб.
– Недурственный способ, – усмехнулся ведьмак. – Преступность пошла на убыль?
– Держи карман шире!
– Как пройти во дворец, в тот, новый?
– Я провожу тебя. А как с предложением толковых людей?
– Ипат, – сказал Геральт, – куда спешить? Ведь несчастный случай на работе может произойти действительно, независимо от моего желания. Тогда толковым людям придется подумать, как спасти меня от королевского гнева и подготовить те тысячу пятьсот оренов, о которых болтают… людишки.
– Речь шла о тысяче.
– Э нет, милсдарь Велерад, – решительно сказал ведьмак. – Тот, кому вы предлагали тысячу, сбежал, стоило ему взглянуть на упырицу, и даже не торговался. Стало быть, риск гораздо выше, чем на тысячу. Ну конечно, в отличие от него я предварительно попрощаюсь.
Велерад почесал затылок.
– Геральт? Тысячу двести?
– Нет. Работа не из легких. Король дает три, а должен сказать, что расколдовать порой бывает легче, чем убить. В конце концов, кто-нибудь из моих предшественников убил бы упырицу, если б это было так просто. Вы думаете, они дали себя загрызть только потому, что боялись короля?
– Ну, лады, братец. – Велерад грустно покачал головой. – По рукам. Только чтоб королю ни гугу о возможном несчастном случае на… производстве. От всей души советую.

3 

Фольтест был щупл, отличался красивым – слишком уж красивым – лицом. Ему еще не стукнуло сорока, как решил ведьмак. Он сидел на резном черного дерева карле, протянув ноги к камину, у которого грелись две собаки. Рядом, на сундуке, сидел пожилой, могучего сложения бородатый мужчина. За спиной у короля стоял другой, богато одетый, с гордым выражением на лице. Вельможа.
– Ведьмак из Ривии, – нарушил король недолгую тишину, наступившую после вступительных слов Велерада.
– Да, государь, – наклонил голову Геральт.
– От чего у тебя так голова поседела? От волшебства? Ты вроде бы не стар? Ну ладно, ладно. Шучу. Опыт, надеюсь, у тебя какой-никакой есть?
– Да, государь.
– Рад бы послушать.
– Вы же знаете, государь, – склонился Геральт еще ниже, – что наш кодекс запрещает нам рассказывать о том, что мы делаем.
– Удобный кодекс, господин ведьмак, весьма удобный. Ну а если, к примеру, без подробностей, с лесовиками дело имел?
– Да.
– С вампирами, лешими?
– Да.
Фольтест замялся.
– С упырями?
– Да.
Геральт поднял голову, глянул королю в глаза.
Фольтест смутился. Вроде бы.
– Велерад!
– Слушаю, государь!
– Ты ввел его в курс?
– Да, государь. Он утверждает, что принцессу можно расколдовать.
– Это-то я давно знаю. А каким образом, уважаемый господин ведьмак? Ах да, запамятовал. Кодекс. Ну хорошо. Только одно небольшое замечание. Захаживали тут ко мне несколько ведьмаков. Велерад, ты ему говорил? Хорошо. Поэтому мне ведомо, что ваша специальность в основном предусматривает… умерщвление, а не снятие порчи. Запомни, об этом и думать не смей. Если у моей дочери хоть волос с головы упадет, ты свою на плаху положишь. Это все. Острит и вы, государь Сегелин, останьтесь, сообщите ему все, что он пожелает. Они всегда много спрашивают, ведьмаки. Накормите, и пусть живет во дворце. Нечего по трактирам да корчмам валандаться.
Король встал, свистнул псам и направился к дверям, раскидывая солому, покрывающую пол комнаты. У дверей обернулся.
– Если получится, ведьмак, награда твоя. Возможно, еще кое-что подброшу, если выкажешь себя хорошо. Конечно, в болтовне относительно женитьбы на принцессе нет ни на грош правды. Надеюсь, ты не думаешь, что я выдам дочь за первого попавшегося проходимца?
– Нет, государь, не думаю.
– Ну и славно. Это доказывает, что ты не глуп.
Фольтест вышел, прикрыв за собой двери. Велерад и вельможи, которые до этого стояли, тут же уселись за стол. Ипат допил наполовину полный кубок короля, заглянул в кувшин, чертыхнулся. Острит, занявший карло короля, глядел на ведьмака исподлобья, поглаживая резные подлокотники. Сегелин, бородач, кивнул Геральту.
– Присаживайтесь, господин ведьмак, присаживайтесь. Сейчас ужин подадут. Так что бы вы хотели узнать? Градоправитель Велерад, я думаю, сказал вам все. Я знаю его, уверен, что он сказал скорее больше, чем меньше.
– Всего несколько вопросов.
– Задавайте.
– Господин градоправитель сказал, что после появления упырицы король призвал многих Посвященных.
– Так оно и есть. Только говорите не «упырица», а «принцесса». Так вам легче будет избежать оговорки при короле… и связанных с нею неприятностей.
– Среди Посвященных был кто-нибудь известный? Знаменитый?
– Такие бывали и тогда, и сейчас. Имен не помню… А вы, господин Острит?
– Не припомню, – сказал вельможа. – Но знаю, что некоторые пользовались славой и признанием. Об этом многие говорили.
– Было ли у них согласие в том, что заклятие можно снять?
– Им далеко было до согласия, – усмехнулся Сегелин. – По любому вопросу. Но такое предположение высказывали. Речь шла о простом, вообще не требующем магических способностей методе, и, как я понял, заключался он в том, чтобы провести ночь, от заката до третьих петухов, в подземелье, рядом с саркофагом.
– Чего уж проще, – фыркнул Велерад.
– Я хотел бы услышать, как выглядит… принцесса.
– Принцесса выглядит как упырь, – рявкнул Велерад, вскакивая со стула. – Как самый что ни на есть упыристый упырь, о каком мне только доводилось слышать! В ее высочестве королевской доченьке, проклятом ублюдочном ублюдке, четыре локтя роста, она похожа на бочонок из-под пива, а пасть у нее от уха до уха, полная зубов, острых как кинжалы, у нее кроваво-красные зенки и рыжие патлы. Лапищи с когтями как у рыси свисают до самой земли! Удивительно, как это мы еще не начали посылать ее миниатюры дружественным дворам! Принцессе, чтоб ее чума взяла, уже четырнадцать годков, самое время выдать замуж за какого-нибудь принца!
– Притормозите, градоправитель, – поморщился Острит, поглядывая на дверь. Сегелин слабо улыбнулся.
– Описание весьма красочное и достаточно точное, а именно это вас интересовало, уважаемый ведьмак, верно? Велерад только забыл добавить, что принцесса передвигается с невероятной быстротой и что она гораздо сильнее, чем можно судить по росту и строению. А то, что ей четырнадцать, – факт. Если это имеет значение.
– Имеет, – сказал ведьмак. – А на людей она нападает только в полнолуние?
– Да, – ответил Сегелин. – Если это случается за стенами старого дворца. Во дворце же люди погибали независимо от фазы Луны. Но из дворца она выходит только по полнолуниям, да и то не всегда.
– Был ли хоть один случай нападения днем?
– Нет. Днем – нет.
– Она всегда пожирает жертвы?
Велерад смачно сплюнул на солому.
– А чтоб тебя, Геральт, сейчас же вечерять будем. Тьфу на тебя! Пожирает, обгладывает, оставляет – по-разному, в зависимости, видать, от настроения. У одного только голову отгрызла, нескольких выпотрошила, а других обгрызла начисто, можно сказать, наголо. Мать ее…
– Осторожнее, Велерад, – прошипел Острит. – Об упырице – что хочешь, но Адду не оскорбляй, потому как при короле-то и сам не отважишься.
– А выжил кто-нибудь из тех, на кого она напала? – спросил ведьмак, казалось, не обратив внимания на вспышку вельможи.
Сегелин и Острит переглянулись.
– Да, – сказал бородач. – В самом начале, лет шесть назад, она набросилась на двух солдат, стоявших на страже у склепа. Одному удалось сбежать.
– И позже, – вставил Велерад, – мельник, на которого она напала за городом. Помните?

4 

В комнатку над кордегардией, где поместили ведьмака, мельника привели на другой день поздним вечером. Привел его солдат в плаще с капюшоном.
Особых результатов беседа не дала. Мельник был напуган, бормотал и заикался. Гораздо больше ведьмаку сказали его шрамы: у упырицы были внушающие уважение челюсти и действительно очень острые зубы, в том числе непомерно длинные верхние клыки – четыре, по два с каждой стороны. Когти, пожалуй, острее рысиных, хоть и не такие крючковатые. Впрочем, только поэтому мельнику и удалось вырваться.
Покончив с осмотром, Геральт кивком отпустил мельника и солдата. Солдат вытолкал парня за дверь и скинул капюшон. Это был Фольтест собственной персоной.
– Не вставай, – сказал король. – Визит неофициальный. Ты доволен допросом? Я слышал, ты с утра побывал во дворце?
– Да, государь.
– Когда приступишь к делу?
– До полнолуния четыре дня. После него.
– Хочешь сначала взглянуть на нее?
– Нет нужды. Но насытившаяся… принцесса… будет не так подвижна.
– Упырица, мэтр, упырица. Брось дипломатничать. Принцессой-то она только еще будет. Впрочем, именно об этом я хотел с тобой поговорить. Отвечай неофициально, кратко и толково – будет или не будет? Только не прикрывайся своими кодексами.
Геральт потер лоб.
– Я подтверждаю, государь, что чары можно снять. И если не ошибаюсь, действительно проведя ночь во дворце. Если третьи петухи застанут упырицу вне гробницы, то снимут колдовство. Обычно именно так поступают с упырями.
– Так просто?
– И вовсе не так просто, государь. Во-первых, эту ночь надо пережить. Во-вторых, возможны отклонения от нормы. Например, не одну ночь, а три. Одну за другой. Бывают также случаи… ну… безнадежные.
– Так. – Фольтеста передернуло. – Только и слышу: убить чудище, потому что это случай неизлечимый! Я уверен, мэтр, что с тобой уже потолковали. А? Дескать, заруби людоедку без церемоний, сразу же, а королю скажи, мол, иначе не получалось. Не заплатит король – заплатим мы. Очень удобно. И дешево. Король велит отрубить голову или повесить ведьмака, а золото останется в кармане.
– А что, король обязательно прикажет обезглавить ведьмака? – поморщился Геральт.
Фольтест долго глядел в глаза ривийцу. Наконец сказал:
– Король не знает. Но учитывать такую возможность ведьмак все-таки должен.
Теперь замолчал Геральт.
– Я намерен сделать все, что в моих силах, – сказал он наконец. – Но если дело пойдет скверно, я буду защищаться. Вы, государь, тоже должны учитывать такую возможность.
Фольтест встал.
– Ты меня не понял. Не о том речь. Совершенно ясно, что ты ее убьешь, если станет горячо, нравится мне это или нет. Иначе она убьет тебя, наверняка и бесповоротно. Я не разглашаю этого, но не покарал бы того, кто убьет ее в порядке самообороны. Но я не допущу, чтобы ее убили, не попытавшись спасти. Уже пробовали поджигать старый дворец, в нее стреляли из луков, копали ямы, ставили силки и капканы, пока нескольких умников я не вздернул. Но, повторяю, не о том речь. Слушай, мэтр…
– Слушаю.
– Если я правильно понял, после третьих петухов упырицы не будет. А кто будет?
– Если все пойдет как надо, будет четырнадцатилетняя девочка.
– Красноглазая? С зубищами как у крокодила?
– Нормальная девчонка. Но только…
– Ну?
– Физически.
– Час от часу не легче. А психически? Каждый день на завтрак ведро крови? Девичье бедрышко?
– Нет. Психически… трудно сказать… Думаю, на уровне, ну… трех-четырехгодовалого ребенка. Ей понадобится заботливый уход. Довольно долго.
– Это ясно. Мэтр?
– Слушаю.
– А это… может повториться? Позже?
Ведьмак молчал.
– Так, – сказал король. – Стало быть, может. И что тогда?
– Если после долгого, затянувшегося на несколько дней беспамятства она умрет, надо будет сжечь тело. И как можно скорее.
Фольтест нахмурился.
– Однако не думаю, – добавил Геральт, – чтобы до этого дошло. Для верности я дам вам, государь, несколько советов, как уменьшить опасность.
– Уже сейчас? Не слишком ли рано, мэтр? А если…
– Уже сейчас, – прервал ривиец. – По-всякому бывает, государь. Может случиться, что наутро вы найдете в склепе расколдованную принцессу и мой труп.
– Даже так? Несмотря на разрешение на самооборону? Которое, похоже, не шибко тебе и нужно.
– Это дело серьезное, государь. Риск очень велик. Поэтому слушайте: принцесса должна будет постоянно носить на шее сапфир, лучше всего инклюз, на серебряной цепочке. Постоянно. Днем и ночью.
– Что такое инклюз?
– Сапфир с пузырьком воздуха внутри. Кроме того, в камине ее спальни надо будет время от времени сжигать веточки можжевельника, дрока и орешника.
Фольтест задумался.
– Благодарю за советы, мэтр. Я буду придерживаться их, если… А теперь слушай меня внимательно. Если увидишь, что случай безнадежный, убей ее. Если снимешь заклятие, но девочка не будет… нормальной… если у тебя возникнет хотя бы тень сомнения в том, что все прошло удачно, убей ее. Не бойся меня. Я стану на тебя при людях кричать, выгоню из дворца и из города, ничего больше. Награды, разумеется, не дам. Ну, может, что-нибудь выторгуешь… Сам знаешь у кого.
Они помолчали.
– Геральт. – Фольтест впервые назвал ведьмака по имени.
– Слушаю.
– Сколько правды в слухах, будто ребенок родился таким только потому, что Адда была моей сестрой?
– Не много. Порчу надо навести. Чары не возникают из ничего. Но, думаю, ваша связь с сестрой послужила поводом к тому, что кто-то бросил заклинание, а значит, и причиной такого результата.
– Так я и думал. Так говорили некоторые из Посвященных, правда, не все. Геральт. Откуда все это берется? Чары, магия?
– Не знаю, государь. Посвященные пытаются отыскать причины таких явлений. Нам же, ведьмакам, достаточно знать, что их можно вызывать сосредоточением воли. И знать, как с ними бороться.
– Убивая?
– Как правило. Впрочем, чаще всего за это нам и платят. Мало кто требует снять порчу. В основном люди просто хотят уберечься от опасности. Если же у чудища на совести еще и трупы, то присовокупляется стремление отомстить за содеянное.
Король встал, прошелся по комнате, остановился перед висевшим на стене мечом ведьмака.
– Этим? – спросил он, не глядя на Геральта.
– Нет. Этот против людей.
– Наслышан. Знаешь что, Геральт? Я пойду с тобой в склеп.
– Исключено.
Фольтест повернулся, глаза его сверкнули.
– Тебе известно, колдун, что я ее ни разу не видел? Ни при рождении, ни… позже? Боялся. Могу ее уже никогда не увидеть, верно? Имею я право хотя бы видеть, как ты будешь ее убивать?
– Повторяю, исключено. Это верная смерть. И для меня тоже. Стоит мне ослабить внимание, волю… Нет, государь.
Фольтест отвернулся и направился к двери. Геральту показалось, что он уйдет, не произнеся ни слова, без прощального жеста, но король остановился и взглянул на него.
– Ты вызываешь доверие, – сказал он. – Хоть я и знаю, что ты за фрукт. Мне рассказали, что произошло в трактире. Уверен, ты прибил этих головорезов исключительно ради рекламы, чтобы всколыхнуть людей, потрясти меня. Я уверен, ты мог столковаться с ними и не убивая. Боюсь, мне никогда не узнать, идешь ли ты спасать мою дочь или же убить ее. Но соглашаюсь на это. Вынужден согласиться. Знаешь почему?
Геральт не ответил.
– Потому что, – сказал король, – думаю, она страдает. Правда?
Ведьмак проницательно посмотрел на короля. Не подтвердил, не сделал ни малейшего жеста, но Фольтест знал. Знал ответ.

5 

Геральт в последний раз выглянул в окно дворца. Быстро темнело. За озером помигивали туманные огоньки Вызимы. Вокруг дворца раскинулся пустырь – полоса ничейной земли, которой город за шесть лет отгородился от опасного места, не оставив ничего, кроме развалин, прогнивших балок и остатков щербатого частокола, которые разбирать и переносить, видимо, не окупалось. Дальше всего, на другой край города, перенес свою резиденцию сам король – пузатая башня нового дворца чернела вдали на фоне темно-синего неба.
Ведьмак вернулся к запыленному столу, за которым в одной из пустых, разграбленных комнат готовился. Не спеша, спокойно, обстоятельно. Времени, как он знал, было достаточно. До полуночи упырица из склепа не вылезет.
Перед ним на столе стоял небольшой окованный сундучок. Геральт открыл его. Там тесно, в выложенных сухой травой отделениях, стояли флакончики из темного стекла. Ведьмак вынул три.
Поднял с пола продолговатый сверток, плотно укутанный овечьими шкурами и обвязанный ремнем. Развернул, достал из черных блестящих ножен, покрытых рядами рунических знаков и символов, меч с изукрашенной рукоятью. Острие заиграло идеальным зеркальным блеском. Лезвие было из чистого серебра.
Геральт прошептал формулу, медленно выпил содержимое двух флакончиков, после каждого глотка опуская левую руку на оголовье меча. Потом, плотно закутавшись в черный плащ, сел. На пол. В комнате не было ни одного стула. Как, впрочем, и во всем дворце.
Он сидел неподвижно, прикрыв глаза. Дыхание, поначалу ровное, вдруг ускорилось, стало хриплым, беспокойным. А потом полностью остановилось. Снадобье, с помощью которого ведьмак подчинил себе все органы тела, в основном состояло из чемерицы, дурмана, боярышника и молочая. Остальные компоненты не имели названий ни на одном человеческом языке. Не будь Геральт приучен к таким смесям с детства, это был бы смертельный яд.
Ведьмак резко повернул голову. Слух, обострившийся теперь сверх всякой меры, легко вылущил из тишины шелест шагов по заросшему крапивой двору. Это не могла быть упырица. Еще слишком светло. Геральт завел меч за спину, спрятал сундучок в угольях разрушенного камина и тихо, словно летучая мышь, сбежал по лестнице.
На дворе было еще достаточно света, чтобы приближающийся человек мог увидеть лицо ведьмака. Человек – это был Острит – резко попятился, невольная гримаса ужаса и отвращения исказила его лицо. Ведьмак криво усмехнулся – он знал, как выглядит. После мешанины из красавки, аконита и очанки лицо становится белее мела, а зрачки заполняют всю радужницу. Зато микстура позволяет видеть в глубочайшей тьме, а Геральту именно это и было нужно.
Острит быстро взял себя в руки.
– Ты выглядишь так, словно уже стал трупом, колдун, – сказал он. – Не иначе со страха. Не бойся. Я принес тебе жизнь.
Ведьмак не ответил.
– Не слышишь, что я сказал, ривийский знахарь? Ты спасен. И богат. – Подбросив на руке солидный мешок, Острит кинул его под ноги Геральту. – Тысяча оренов. Бери, садись на коня и выматывай отсюда!
Ривиец молчал.
– Чего вылупился! – повысил голос Острит. – И не задерживай меня. Я не намерен торчать здесь до полуночи. Не понимаешь? Я не желаю, чтобы ты снимал заклятие. Нет, не думай, будто угадал. Я не в сговоре ни с Велерадом, ни с Сегелином. Просто не желаю, чтобы ты ее убивал. Ты должен уехать и оставить все как есть.
Ведьмак не шелохнулся. Он не хотел, чтобы вельможа понял, насколько сейчас обострились и ускорились его движения и реакции. Темнело быстро, это было только на руку Геральту, ведь даже полумрак сумерек был слишком ярок для его расширившихся зрачков.
– А собственно, почему все должно оставаться по-старому? – спросил он, стараясь помедленнее выговаривать слова.
– А вот это, – Острит гордо поднял голову, – не твоего ума дело.
– А если я уже знаю?
– Интересно…
– Легче будет скинуть Фольтеста с трона, если упырица доймет людей еще больше? Если королевские фокусы вконец осточертеют и вельможам, и народу, верно? Я ехал к вам через Реданию и Новиград. Там на каждом углу толкуют о том, что кое-кто в Вызиме посматривает на короля Визимира как на избавителя и истинного монарха. Но меня, господин Острит, не интересуют ни политика, ни наследование тронов, ни дворцовые перевороты. Я здесь для того, чтобы выполнить работу. Вы никогда не слышали о чувстве долга и элементарной порядочности? О профессиональной этике?
– Не забывай, с кем говоришь, бродяга! – яростно крикнул Острит, сжимая рукоять меча. – Я не привык спорить с кем попало! Этика, кодексы, мораль?! И кто это говорит. Разбойник, который, не успев прибыть, уже прикончил троих. Кто бил поклоны Фольтесту, а за его спиной торговался с Велерадом, словно наемный убийца! И ты еще осмеливаешься задирать голову, холоп? Прикидываться Посвященным? Магом? Чародеем? Ты, паршивый ведьмак! Вон отсюда, пока я тебе череп не раскроил!
Ведьмак даже не дрогнул.
– Лучше б вам самому уйти, Острит, – сказал он. – Темнеет.
Острит попятился, мгновенно выхватил меч.
– Ты сам того хотел, колдун! Убью! Не помогут тебе твои штучки. При мне черепаший камень.
Геральт усмехнулся. Мнение о могуществе черепашьего камня было столь же распространенно, сколь и ошибочно. Но ведьмак не намеревался тратить силы на заклятия и тем более скрещивать серебряный клинок с оружием Острита. Он поднырнул под выписывающее круги острие и серебряными шипами манжета ударил вельможу в висок.

6 

Острит очухался быстро и теперь водил глазами в абсолютной тьме. Он был связан. Геральта, стоявшего рядом, он не видел, но сообразил, где находится, и завыл протяжно, дико.
– Молчи, – сказал ведьмак. – Накличешь ее прежде времени.
– Проклятый убийца! Где ты? Развяжи немедленно, сукин ты сын! Вздерну поганца!
– Молчи.
Острит тяжело дышал.
– Оставишь меня ей на съедение? Связанного? – спросил он уже тише и совсем уж тихо добавил грязное ругательство.
– Нет, – сказал ведьмак. – Отпущу. Но не сейчас.
– Подлец, – прошипел Острит. – Чтобы отвлечь упырицу?
– Да.
Острит замолчал, перестал дергаться, лежал спокойно.
– Ведьмак?
– Да.
– А ведь я действительно хотел свалить Фольтеста. И не я один. Но лишь я желал его смерти, хотел, чтобы он помер в муках, чтобы свихнулся, чтобы живьем сгнил. Знаешь почему?
Геральт молчал.
– Я любил Адду. Королевскую сестру. Королевскую любовницу. Королевскую девку. Я любил ее… Ведьмак, ты здесь?
– Здесь.
– Я знаю, что ты думаешь. Но этого не было. Поверь, я не произносил никаких заклятий. Я не знаток по части чар. Только однажды, по злобе, сказал… Только один раз. Ведьмак? Ты слышишь?
– Слышу.
– Это его мать, старая королева. Наверняка она. Не могла видеть, как они с Аддой… Это не я. Я только однажды, понимаешь, пытался уговорить ее, а Адда… Ведьмак! На меня нашло, и я сказал… Ведьмак. Так это я? Я?
– Это уже не имеет значения.
– Ведьмак? Полночь близко?
– Близко.
– Выпусти меня раньше. Дай мне больше времени.
– Нет.
Острит не услышал скрежета отодвигаемой покровной плиты саркофага, но ведьмак услышал. Он наклонился и кинжалом рассек ремни, связывавшие вельможу. Острит не стал дожидаться каких-либо слов, вскочил, неловко заковылял, одеревеневший, побежал. Глаза уже привыкли к темноте, и он увидел дорогу, ведущую из главной залы к выходу.
Из пола с грохотом вылетела плита, закрывавшая вход в склеп. Геральт, предусмотрительно укрывшийся за балюстрадой лестницы, увидел уродливую фигуру упырицы, ловко, быстро и безошибочно устремившейся за удаляющимся топотом башмаков Острита. Упырица не издавала ни звука.
Чудовищный, душераздирающий, сумасшедший визг разорвал ночь, потряс старые стены и не прекращался, то вздымаясь, то опадая и вибрируя. Ведьмак не мог точно оценить расстояние – его обостренный слух ошибался, но он знал, что упырица добралась до Острита быстро. Слишком быстро.
Он вышел на середину залы, встал у выхода из склепа. Отбросил плащ. Повел плечами, поправляя положение меча. Натянул перчатки. У него еще было немного времени. Он знал, что упырица, хоть и нажравшаяся, так быстро труп не бросит. Сердце и печень были для нее ценным запасом пищи, позволяющим долго оставаться в летаргии.
Ведьмак ждал. До зари, по его подсчетам, оставалось еще около трех часов. Пение петуха могло его только спутать. Впрочем, в округе скорее всего вообще не было петухов.
И тут он ее услышал. Она шла медленно, шлепая по полу. А потом он ее увидел.
Описание было точным: спутанный ореол рыжеватых волос окружал непропорционально большую голову, сидящую на короткой шее. Глаза светились во мраке, словно два карбункула. Упырица остановилась, уставившись на Геральта. Вдруг раскрыла пасть – словно похваляясь рядами белых клиновидных зубищ, потом захлопнула челюсть с таким грохотом, будто захлопнула крышку сундука. И сразу же прыгнула, с места, без разбега, целясь в ведьмака окровавленными когтями.
Геральт отскочил, закружился, упырица задела его и тоже закружилась, вспарывая когтями воздух. Она не потеряла равновесия и напала снова, немедленно, с полуоборота, щелкнув зубами у самой груди Геральта. Ривиец отскочил в другую сторону, трижды меняя направление вращения и тем самым сбивая упырицу с толку, отскакивая, сильно, хотя и не с размаху, ударил ее по голове серебряными шипами, сидящими на верхней стороне перчатки, на костяшках пальцев.
Упырица жутко зарычала, заполнив дворец гулким эхом, припала к земле, замерла и принялась выть. Глухо, зловеще, яростно.
Ведьмак зло усмехнулся. Первый «раунд», как он и рассчитывал, прошел успешно. Серебро было убийственным для упырицы, как и для большинства чудовищ, вызванных к жизни колдовством. Так что, выходит, бестия не отличалась от других, а это давало надежду на то, что чары удастся снять, серебряный же меч как крайнее средство гарантировал ему жизнь.
Упырица не спешила нападать. Теперь она приближалась медленно, оскалив клыки, пуская слюни. Геральт попятился, пошел полукругом, осторожно ставя ноги, то замедляя, то ускоряя движение, тем самым рассеивая внимание упырицы, не позволяя ей собраться для прыжка. Продолжая движение, он разматывал длинную тонкую крепкую цепь с грузом на конце. Серебряную цепь.
В тот момент, когда упырица, напрягшись, прыгнула, цепь просвистела в воздухе и, свернувшись змеей, мгновенно оплела руки, шею и голову чудища. Не довершив прыжка, упырица упала, издав пронзительный визг. Она извивалась на полу, жутко рыча то ли от ярости, то ли от палящей боли, причиняемой ненавистным металлом. Геральт был удовлетворен – убить упырицу, если б он того хотел, не составляло труда. Но он не доставал меча. Пока ничто в поведении упырицы не говорило о том, что это случай неизлечимый. Геральт немного отступил и, не спуская глаз с извивающегося на полу тела, глубоко дышал, собираясь с силами.
Цепь лопнула, серебряные звенья дождем прыснули во все стороны, звеня по камням. Ослепленная яростью упырица, воя, кинулась в атаку. Геральт спокойно ждал и поднятой правой рукой чертил перед собой знак Аард.
Упырица отлетела на несколько шагов, словно ее ударили молотом, но удержалась на ногах, выставила когти, обнажила клыки. Ее волосы поднялись дыбом, зашевелились так, будто она шла против резкого ветра. С трудом, кашляя, шаг за шагом, медленно, но шла! Все-таки шла!
Геральт забеспокоился. Он, конечно, не ожидал, что такой простой знак совсем парализует упырицу, но и не думал, что бестия так легко оправится. Он не мог держать знак слишком долго – это истощало, а меж тем упырице оставалось пройти не больше десятка шагов. Он резко снял знак и отскочил вбок. Как и ожидал, застигнутая врасплох упырица полетела вперед, потеряла равновесие, перевернулась, поскользнулась на полу и покатилась вниз по ступеням зияющего в полу входа в склеп. Снизу донеслись истошные вопли.
Чтобы выиграть время, Геральт прыгнул на лестницу, ведущую на галерейку. Не успел пройти и половины, как упырица вылетела из склепа и помчалась за ним, словно огромный черный паук… Ведьмак, дождавшись, пока она взбежит на лестницу, тут же перемахнул через поручень и спрыгнул на пол. Упырица развернулась на лестнице, оттолкнулась и кинулась на него в невероятном, чуть ли не десятиметровом прыжке. Она уже не дала так легко провести себя – дважды ее когти рванули кожаную куртку ривийца. Но новый могучий удар серебряных шипов откинул упырицу. Она закачалась. Геральт, чувствуя вздымающуюся в нем ярость, покачнулся, откинул туловище назад и сильнейшим ударом в бок повалил бестию на пол.
Рык, который она издала, был громче всех предыдущих. С потолка посыпалась штукатурка.
Упырица вскочила, дрожа от неудержимой злобы и жажды убийства. Геральт выжидал. Он уже выхватил меч и, чертя им в воздухе зигзаги, шел, обходил упырицу, следя за тем, чтобы движения меча не совпадали с ритмом и темпом шагов. Упырица не отскочила. Она медленно приближалась, водя глазами вслед за блестящей полоской клинка.
Геральт резко остановился, замер, поднял меч над головой. Упырица растерялась и тоже остановилась. Ведьмак, выписав острием двойной полукруг, сделал шаг в сторону упырицы. Потом еще один. А потом прыгнул, вертя меч над головой.
Упырица съежилась, попятилась. Геральт был все ближе. Глаза его разгорелись зловещим огнем, сквозь стиснутые зубы вырвался хриплый рев. Упырица снова отступила, отброшенная мощью сконцентрированной ненависти, злобы и силы, излучаемой нападающим на нее человеком, бьющей в нее волнами, врывающимися в мозг и внутренности. До боли пораженная неведомым ей прежде ощущением, она издала вибрирующий тонкий визг, закружилась на месте и в панике кинулась в мрачный лабиринт коридоров дворцовых подземелий.
Геральт, сотрясаемый дрожью, остановился посреди залы.
Один.
«Сколько же понадобилось времени, – подумал он, – чтобы этот танец на краю пропасти, эта сумасшедшая, жуткая пляска привела к желаемому результату, позволила добиться психического слияния с противником, проникнуть в глубины сконцентрированной воли, переполнявшей упырицу. Воли злобной, болезненной, породившей эту уродину». Ведьмак вздрогнул, вспомнив тот момент, когда он поглотил этот заряд зла, чтобы словно зеркало отразить его и направить на чудовище. Никогда он еще не встречался с такой концентрацией ненависти и убийственного неистовства. Даже у василисков, пользующихся самой дурной славой.
«Тем лучше, – думал он, направляясь ко входу в склеп, огромной черной дырой темнеющему в полу. – Тем лучше, сильнее был удар, полученный самой упырицей». Это дает чуть больше времени на дальнейшие действия, прежде чем бестия оправится от шока. Вряд ли он способен еще на одно такое усилие. Действие эликсиров слабеет, а до рассвета еще далеко. Нельзя допустить, чтобы упырица проникла в склеп до утренней зари, иначе весь труд пойдет насмарку.
Он опустился по ступеням. Склеп был невелик и вмещал три каменных саркофага. У первого от входа крышка была сдвинута. Геральт достал из-за пазухи третий флакончик, быстро выпил содержимое, спустился в саркофаг и лег. Как он и ожидал, саркофаг оказался двойным – для матери и дочери.
Крышку он задвинул только после того, как снова услышал сверху рев упырицы. Он лег навзничь рядом с мумифицированными останками Адды, на плите изнутри начертил знак Ирген. Меч положил на грудь и поставил маленькие песочные часы, заполненные фосфоресцирующим песком. Скрестил руки. Воплей упырицы он уже не слышал. Он вообще уже ничего не слышал: четырехлистный вороний глаз и ласточкина трава набирали силу.

7 

Когда Геральт открыл глаза, песок в часах уже пересыпался до конца, а значит, он спал даже дольше, чем следовало. Он прислушался – и ничего не услышал. Органы чувств уже работали нормально.
Он взял меч в одну руку, другой провел по крышке саркофага, выговаривая формулу, затем легко сдвинул плиту на несколько вершков.
Тишина.
Он отодвинул крышку еще больше, сел, держа оружие наготове, высунул голову. В склепе было темно, но ведьмак знал, что на дворе светает. Он высек огонь, зажег маленький каганец, поднял, на стенках склепа заплясали странные тени.
Пусто.
Он выбрался из саркофага, занемевший, озябший. И тут увидел ее. Она лежала на спине рядом с гробницей, нагая, без чувств.
Она не была красивой. Худенькая, с маленькими остренькими грудками, грязная. Светло-рыжие волосы укрывали ее почти до пояса. Поставив каганец на плиту, он опустился рядом с девочкой на колени, наклонился. Губы у нее были белые, на скуле большой кровоподтек от его удара. Геральт снял перчатку, отложил меч, бесцеремонно поднял ей пальцем верхнюю губу. Зубы были нормальные. Он хотел взять ее за руку, погруженную в спутанные волосы. И тут, не успев нащупать кисть, увидел раскрытые глаза. Слишком поздно.
Она рванула его когтями по шее, кровь хлестнула ей на лицо. Она взвыла, другой рукой целясь ему в глаза. Он повалился на нее, схватил за запястья, пригвоздил к полу. Она щелкнула зубами – уже короткими – перед его лицом. Геральт ударил ее лбом в лицо, прижал сильнее. У нее уже не было прежних сил, она только извивалась под ним, выла, выплевывала кровь – его кровь, – заливавшую ей рот. Нельзя было терять ни минуты. Геральт выругался и сильно укусил ее в шею под самым ухом, впился зубами и стискивал их до тех пор, пока нечеловеческий вой не перешел в тихий, отчаянный крик, а потом во всхлипывания – плач страдающей четырнадцатилетней девочки.
Когда она перестала двигаться, он отпустил ее, поднялся на колени, выхватил из кармана на рукаве кусок материи, прижал к шее. Нащупал лежащий рядом меч, приставил острие к горлу бесчувственной девочки, наклонился к ее руке. Ногти были грязные, обломанные, окровавленные, но… нормальные. Совершенно нормальные.
Ведьмак с трудом встал. Сквозь вход в склеп уже струилась липко-мокрая серость утра. Он направился к ступеням, но, покачнувшись, тяжело опустился на пол. Просачивающаяся сквозь намокшую материю кровь бежала по руке, стекала в рукав. Он расстегнул куртку, разорвал рубаху и принялся обматывать шею, зная, что времени осталось совсем мало, что он вот-вот потеряет сознание…
Он успел. И погрузился в небытие.
В Вызиме, за озером, петух, распушив перья в холодном, влажном воздухе, хрипло пропел в третий раз.

8 

Он увидел побеленные стены и потолок комнаты над кордегардией. Пошевелил головой, кривясь от боли, застонал. Шея была перевязана плотно, солидно, профессионально.
– Лежи, волшебник, – сказал Велерад. – Лежи, не шевелись.
– Мой… меч…
– Да, да. Самое главное, конечно, твой серебряный ведьмачий меч. Здесь он, не волнуйся. И меч, и сундучок. И три тысячи оренов. Да, да, молчи. Это я – старый дуралей, а ты – мудрый ведьмак. Фольтест не устает твердить это уже два дня.
– Два?
– Ага, два. Недурно она тебя разделала, видно было все, что у тебя там внутри, в шее-то. Ты потерял много крови. К счастью, мы помчались во дворец сразу после третьих петухов. В Вызиме в ту ночь никто глаз не сомкнул. Уснуть было невозможно. Вы там зверски шумели. Тебя не утомляет моя болтовня?
– Прин… цесса?
– Принцесса как принцесса. Худющая. И какая-то бестолковая. Все время плачет. И мочится в постель. Но Фольтест говорит, что это изменится. Я думаю, не к худшему, а, Геральт?
Ведьмак прикрыл глаза.
– Ну хорошо, хорошо, ухожу. – Велерад поднялся. – Отдыхай. Слушай, Геральт. Прежде чем уйду, скажи, почему ты хотел ее загрызть? А, Геральт?
Ведьмак спал.

Глас рассудка II

1 

– Геральт.
Его разбудили ослепительные лучи солнечного света, настойчиво пробивавшиеся сквозь щели в ставнях. Казалось, солнце, стоящее уже высоко, исследует комнату своими золотыми щупальцами. Ведьмак прикрыл глаза ладонью, ненужным неосознанным жестом, от которого никак не мог избавиться, – ведь достаточно было просто сузить зрачки, превратив их в вертикальные щелочки.
– Уже поздно, – сказала Нэннеке, раскрывая ставни. – Вы заспались. Иоля, исчезни. Мигом.
Девушка резко поднялась, наклонилась, доставая с полу накидку. На руке, в том месте, где только что были ее губы, Геральт чувствовал струйку еще теплой слюны.
– Погоди… – неуверенно сказал он. Она взглянула на него и быстро отвернулась.
Она изменилась. Ничего уже не осталось от той русалки, того сияющего ромашкового видения, которым она была на заре. Ее глаза были синими, не черными. И всю ее усеивали веснушки – нос, грудь, руки. Веснушки были очень привлекательны и сочетались с цветом ее кожи и рыжими волосами. Но он не видел их тогда, на заре, когда она была его сном. Он со стыдом и сожалением отметил, что обижен на нее – ведь она перестала быть мечтой – и что он никогда не простит себе этого сожаления.
– Погоди, – повторил он. – Иоля…
Я хотел…
– Замолчи, Геральт, – сказала Нэннеке. – Она все равно не ответит. Уходи, Иоля. Поторопись, дитя мое.
Девушка, завернувшись в накидку, поспешила к двери, шлепая по полу босыми ногами, смущенная, порозовевшая, неловкая. Она уже ничем не напоминала…
Йеннифэр.
– Нэннеке, – сказал он, натягивая рубаху. – Надеюсь, ты не в претензии… Ты ее не накажешь?
– Дурачок, – фыркнула жрица, подходя к ложу. – Забыл, где ты? Это же не келья и не Совет старейшин. Это храм Мелитэле. Наша богиня не запрещает жрицам… ничего. Почти.
– Но ты запретила мне разговаривать с ней.
– Не запретила, а указала на бессмысленность этого. Иоля молчит.
– Что?
– Молчит, потому что дала такой обет. Это одна из форм самопожертвования, благодаря которому… А, что там объяснять, все равно не поймешь, даже не попытаешься понять. Я знаю твое отношение к религии. Погоди, не одевайся. Хочу взглянуть, как заживает шея.
Она присела на край ложа, ловко смотала с шеи ведьмака плотную льняную повязку. Он поморщился от боли.
Сразу же по его прибытии в Элландер Нэннеке сняла чудовищные толстые швы из сапожной дратвы, которыми его зашили в Вызиме, вскрыла рану, привела ее в порядок и перебинтовала заново. Результат был налицо – в храм он приехал почти здоровым, ну, может, не вполне подвижным. Теперь же он снова чувствовал себя больным и разбитым. Но не протестовал. Он знал жрицу долгие годы, знал, как велики ее познания в целительстве и сколь богата и разнообразна ее аптека. Лечение в храме Мелитэле могло пойти ему только на пользу.
Нэннеке ощупала рану, промыла ее и начала браниться. Все это он уже знал наизусть. Жрица не упускала случая поворчать всякий раз, как только ей на глаза попадалась памятка о когтях вызимской принцессы.
– Кошмар какой-то! Позволить самой обыкновенной упырице так изуродовать себя! Мускулы, жилы, еще чуть-чуть – и она разодрала бы сонную артерию! Великая Мелитэле, Геральт, что с тобой? Как ты мог подпустить ее так близко? Что ты собирался с ней сделать? Оттрахать?
Он не ответил, только кисло улыбнулся.
– Не строй дурацкие рожи. – Жрица встала, взяла с комода сумку с медикаментами. Несмотря на полноту и небольшой рост, двигалась она легко и даже с шармом. – В случившемся нет ничего забавного. Ты теряешь быстроту реакций, Геральт.
– Преувеличиваешь.
– И вовсе нет. – Нэннеке наложила на рану зеленую кашицу, резко пахнущую эвкалиптом. – Нельзя было позволять себя ранить, а ты позволил, к тому же очень серьезно. Прямо-таки пагубно. Даже при твоих невероятных регенеративных возможностях пройдет несколько месяцев, пока полностью восстановится подвижность шеи. Предупреждаю, временно воздержись от драк с бойкими противниками.
– Благодарю за предупреждение. Может, еще посоветуешь, на какие гроши жить? Собрать полдюжины девочек, купить фургон и организовать передвижной бордель?
Нэннеке, пожав плечами, быстрыми уверенными движениями полных рук перевязала ему шею.
– Учить тебя жить? Я что, твоя мать? Ну, готово. Можешь одеваться. В трапезной ожидает завтрак. Поспеши, иначе будешь обслуживать себя сам. Я не собираюсь держать девушек на кухне до обеда.
– Где тебя найти? В святилище?
– Нет. – Нэннеке встала. – Не в святилище. Тебя здесь любят, но по святилищу не шляйся. Иди погуляй. Я найду тебя сама.
– Хорошо.

2 

Геральт уже в четвертый раз прошелся по обсаженной тополями аллейке, идущей от ворот к жилым помещениям и дальше в сторону утопленного в обрывистую скалу блока святилища и главного храма. После краткого раздумья он решил не возвращаться под крышу и свернул к садам и хозяйственным постройкам. Там несколько послушниц в серых рабочих одеждах пропалывали грядки и кормили в курятниках птиц. В основном это были молодые и очень молодые девушки, почти дети. Некоторые, проходя мимо, приветствовали его кивком или улыбкой. Он отвечал, но не узнавал ни одной. Хоть и бывал в храме часто, порой раза два в год, но никогда не встречал больше трех-четырех знакомых лиц. Девушки приходили и уходили – вещуньями в другие храмы, повитухами и лекарками, специализирующимися по женским и детским болезням, странствующими друидками, учительницами либо гувернантками. Но не было недостатка в новых, прибывающих отовсюду, даже из самых удаленных районов. Храм Мелитэле в Элландере пользовался широкой известностью и заслуженной славой.
Культ богини Мелитэле был одним из древнейших, а в свое время – и самых распространенных и уходил корнями в незапамятные, еще дочеловеческие времена. Почти каждая нелюдская раса и каждое первобытное, еще кочевое, человеческое племя почитали какую-либо богиню урожая и плодородия, покровительницу земледельцев и огородников, хранительницу любви и домашнего очага. Большая часть культов слилась, породив культ Мелитэле.
Время, которое довольно безжалостно поступило с другими религиями и культами, надежно изолировав их в забытых, редко навещаемых, затерявшихся в городских кварталах церковках и храмах, милостиво обошлось с Мелитэле. У Мелитэле по-прежнему не было недостатка ни в последователях, ни в покровителях. Ученые, анализируя популярность богини, обычно обращались к древнейшим культам Великой Матери, Матери Природы, указывали на связи с природными циклами, с возрождением жизни и другими пышно именуемыми явлениями. Друг Геральта трубадур Лютик, мечтавший стать авторитетом во всем мыслимом, искал объяснений попроще. Культ Мелитэле, говорил он, – культ типично женский. Мелитэле – патронесса плодовитости, рождения, она опекунша повивальных бабок. А рожающая женщина должна кричать. Кроме обычных визгов, суть которых, как правило, сводится к клятвенным заверениям, что-де она больше ни за какие коврижки не отдастся ни одному паршивому мужику, рожающая женщина должна призывать на помощь какое-либо божество, а Мелитэле для этого подходит как нельзя лучше. Поскольку же, утверждал поэт, женщины рожали, рожают и рожать будут, постольку богине Мелитэле потеря популярности не грозит.
– Геральт.
– Ты здесь, Нэннеке? Я искал тебя.
– Меня? – усмехнулась жрица. – Не Иолю?
– Иолю тоже, – признался он. – Ты против?
– Сейчас – да. Не хочу, чтобы ты мешал ей и отвлекал. Ей надо готовиться и молиться, если мы хотим, чтобы из ее транса что-нибудь получилось.
– Я уже говорил тебе, – холодно сказал он, – что не хочу никакого транса. Не думаю, чтобы от него была какая-то польза.
– А я, – слегка поморщилась Нэннеке, – не думаю, чтобы от него был какой-то вред.
– Загипнотизировать меня не удастся, у меня иммунитет. Боюсь я за Иолю. Для нее как для медиума это может оказаться чрезмерным усилием.
– Иоля не медиум и не умственно отсталая ворожея, а девочка, пользующаяся особым расположением богини. Будь добр, не делай глупых мин. Я сказала, что твое отношение к религиям мне известно. Но мне это никогда особенно не мешало и, думаю, не помешает в будущем. Я не фанатичка. Тебе никто не запрещает считать, что нами правит Природа и скрытая в ней мощь. Тебе вольно думать, что боги, в том числе и моя Мелитэле, – всего лишь персонификация этой Мощи, придуманная для простачков, чтобы они легче ее поняли, признали ее существование. По-твоему, это слепая сила. А мне, Геральт, вера позволяет ожидать от природы того, что воплощено в моей богине: порядка, принципов, добра. И надежды.
– Знаю.
– Ну а коли знаешь, почему не доверяешь трансу? Чего боишься? Что я заставлю тебя биться лбом об пол перед статуей и распевать псалмы? Да нет же, Геральт! Мы просто немного посидим вместе, ты, я и Иоля. И посмотрим, позволяют ли способности этой девочки разобраться в клубке опутывающих тебя сил. Может, узнаем что-нибудь, о чем хорошо было бы знать. А может, не узнаем ничего. Возможно, окружающие тебя силы Предназначения не пожелают объявиться нам, останутся скрытыми и непонятыми. Не знаю. Но почему бы не попробовать?
– Потому что это бессмысленно. Не окружают меня никакие клубки Предназначений. А если даже и окружают, то на кой ляд в них копаться?
– Геральт, ты болен.
– Ты хотела сказать – ранен.
– Я знаю, что хотела сказать. С тобой что-то неладно, я чувствую. Ведь я знаю тебя с малолетства, ты тогда доставал мне только до пояса. А теперь чувствую, тебя захватил какой-то дьявольский вихрь, ты запутался, попал в петлю, которая постепенно затягивается вокруг тебя. Я хочу знать, в чем дело. Самой мне не суметь, я вынуждена положиться на способности Иоли.
– Не слишком ли глубоко ты надумала проникнуть? И к чему эта метафизика? Если хочешь, я исповедуюсь тебе. Заполню твои вечера рассказами о самых интересных событиях последних нескольких лет. Вели приготовить бочонок пива, чтобы у меня в горле не пересыхало, и можно начать хоть сейчас. Только боюсь, ты разочаруешься, потому что никаких петель и клубков в моих рассказах не найдешь. Так, простые ведьмачьи истории.
– Послушаю с удовольствием. Но транс, повторяю, не помешал бы.
– А тебе не кажется, – усмехнулся он, – что мое неверие в смысл такого транса заранее перехеривает его целесообразность?
– Не кажется. И знаешь почему? – Нэннеке наклонилась, заглянула ему в глаза, странно улыбнулась. – Потому что это было бы первое известное мне доказательство того, что неверие имеет какую-либо силу.

Крупица истины

1 

Черные точечки, движущиеся по светлому, исполосованному облаками небу, привлекли внимание ведьмака. Их было много. Птицы парили, выписывая правильные, спокойные круги, потом резко падали и тут же взмывали, трепеща крыльями.
Ведьмак долго наблюдал за птицами, стараясь определить расстояние и хотя бы приблизительно время, потребное на то, чтобы преодолеть его, с поправкой на рельеф местности, густоту леса, глубину и направление яра, о существовании которого он подозревал. Наконец откинул плащ, затянул на две дырочки ремень, наискось пересекающий грудь. Эфес и рукоять меча, висевшего за спиной, выглянули из-за правого плеча.
– Накинем пару верст, Плотвичка, – сказал ведьмак. – Сойдем с тракта. Сдается, пташки кружат не без причины.
Кобыла, само собой, не ответила, но двинулась с места, послушная привычному голосу.
– Кто знает, может, там лось валяется, – сказал Геральт. – А может, и не лось. Кто знает?
Яр действительно оказался там, где он и ожидал, – ведьмак сверху окинул взглядом кроны деревьев, плотно заполняющих распадок. Однако склоны яра были пологими, а дно сухое, без терновника и гниющих стволов. Он легко выбрался на противоположный склон. Там раскинулся березняк, за ним – большая поляна, вересковые заросли и бурелом, тянущий кверху щупальца спутанных веток и корней.
Птицы, спугнутые появлением верхового, взмыли выше, раскричались пронзительно, хрипло.
Геральт сразу же увидел первый труп – белизна овчинного кожушка и матовая голубизна платья резко выделялись на фоне пожелтевших островков осоки. Второго трупа видно не было, но он знал, где тот лежит, – положение тела выдавали позы трех присевших на задние лапы волков, спокойно взиравших на ездока. Кобыла фыркнула. Волки как по команде не спеша беззвучно потрусили в лес, то и дело оборачивая на пришельца вытянутые морды. Геральт соскочил с лошади.
У женщины в кожушке и голубом платье не было лица, горла и большей части левого бедра. Ведьмак прошел мимо, не наклонившись.
Мужчина лежал лицом к земле. Геральт не стал переворачивать тело, видя, что и здесь волки и птицы не сплоховали. Впрочем, детальнее рассматривать труп не было нужды – плечи и спину шерстяной куртки покрывал ветвистый узор черной засохшей крови. Мужчина явно погиб от удара в шею, а волки изуродовали тело уже потом.
Кроме короткого меча в деревянных ножнах, у мужчины на широком поясе висел кожаный мешочек. Ведьмак сорвал его, вывалил на траву кресало, кусочек мыла, воск для печатей, горсть серебряных монет, складной, в кожаном футляре нож для бритья, кроличье ухо, три ключа на кольце, амулет с фаллическим символом. Два письма, написанных на полотне, намокли от дождя и росы, руны расплылись, размазались. Третье, на пергаменте, тоже подпорченное влагой, все же возможно было прочесть. Это оказалось кредитное поручение, выданное мурривельским банком гномов купцу по имени Рулле Аспен или Аспем. Сумма была невелика.
Геральт наклонился, приподнял правую руку мужчины. Как он и ожидал, на медном кольце, врезавшемся в распухший и посиневший палец, был вычеканен знак цеха оружейников – стилизованные шлем с забралом, два скрещенных меча и выгравированная под ними руна «А».
Ведьмак вернулся к трупу женщины. Когда переворачивал тело, что-то кольнуло его в палец. Роза, приколотая к платью. Цветок увял, но лепестки сохранили свой цвет – темно-голубой, почти синий. Геральт впервые видел такую розу. Он перевернул тело на спину и вздрогнул.
На искалеченной шее женщины четко отпечатались следы зубов. Не волчьих.
Ведьмак осторожно попятился к лошади. Не отрывая взгляда от опушки леса, забрался в седло. Дважды объехал поляну, наклонившись, внимательно рассматривал землю, то и дело оглядываясь, потом, придержав лошадь, тихо сказал:
– Да, Плотвичка, дело ясное, хоть и не до конца. Оружейник и женщина приехали верхом, со стороны вон того леса. Конечно, направлялись из Мурривеля домой – ведь никто не возит при себе неиспользованные аккредитивы. Ну а почему ехали здесь, а не по тракту – вопрос. И двигались через вересковые заросли бок о бок. Хотелось бы знать, почему оба слезли или свалились с коней. Оружейник погиб сразу. Женщина бежала, потом упала и тоже скончалась, а та погань, что не оставила следов, тащила ее по земле, ухватив зубами за шею. Стряслось это два или три дня назад. Кони разбрелись, не станем их искать.
Плотва, разумеется, не ответив, беспокойно фыркнула, реагируя на знакомый тон голоса.
– Убил их, конечно, – продолжал Геральт, глядя на опушку, – не оборотень и не леший. Ни тот ни другой не оставили бы столько поживы для любителей полакомиться падалью. Если бы здесь было болото, я бы сказал, что это кикимора или глумец. Но здесь нет болот.
Наклонившись, ведьмак немного отвернул попону, прикрывавшую бок лошади, открыл притороченный к вьюку второй меч с блестящей узорчатой чашкой эфеса и черной рифленой рукоятью.
– Да, Плотвичка. Сделаем-ка мы с тобой крюк. Надо посмотреть, чего ради оружейник и женщина ехали лесом, а не по тракту. Если будем спокойно проезжать мимо таких штучек, то не заработаем даже тебе на овес, согласна? А, Плотва?
Лошадь послушно двинулась вперед по бурелому, осторожно обходя ямы от вывороченных с корнями деревьев.
– Хоть это и явно не оборотни, рисковать нам ни к чему, – продолжал ведьмак, доставая из торбы притороченной к седлу пучок бореца и вешая его на мундштук. Лошадь фыркнула. Геральт расшнуровал куртку у шеи, вытащил медальон с ощерившейся волчьей мордой. Медальон, висевший на серебряной цепочке, раскачивался в такт хода лошади, ртутью поблескивая в лучах солнца.

2 

Красные черепицы конической крыши, увенчивающей башню, он заметил с вершины взгорья, на которую поднялся, срезав поворот еле заметной тропинки. Склон, поросший орешником, перекрытый иссохшими ветками, усеянный ковром желтых листьев, был довольно крут. Ведьмак вернулся назад, осторожно спустился с холма, выехал на тропинку. Он ехал медленно, то и дело придерживая Плотвичку, и, свесившись с седла, высматривал следы.
Лошадь дернула головой, дико заржала, заплясала на тропке, вздымая копытами облака высохших листьев. Геральт, охватив шею Плотвы левой рукой, правую сложил в знак Аксий и водил ею над головой лошади, шепча заклинания.
– Неужто так уж скверно? – проворчал он, осматриваясь кругом и не снимая знака. – Надо же! Спокойно, Плотвичка, спокойно.
Магия подействовала быстро, но подгоняемая ногой лошадь все же тронулась с места тяжело, с трудом, тупо, как-то ходульно, утратив размеренный ритм движения. Ведьмак ловко спрыгнул на землю и пошел пешком, ведя лошадь под уздцы. И наткнулся на забор.
Между каменным забором и лесом не было просвета, листва молодых деревцов и кустов можжевельника спутывалась с плющом и диким виноградом, цеплявшимся за камни. Геральт задрал голову. И тут же почувствовал, как по шее, щекоча, приподнимая волосы, присасывается и ползет какое-то невидимое мягкое существо. Он знал, в чем дело.
Кто-то глядел.
Он медленно, стараясь не делать резких движений, обернулся. Плотвичка фыркнула, мышцы у нее на шее задрожали под кожей.
На склоне, с которого он только что спустился, неподвижно, опершись одной рукой о ствол ольхи, стояла девушка. Ее белое облегающее платье контрастировало с блестящими иссиня-черными растрепанными волосами, спадающими на плечи. Геральту показалось, будто она улыбается, но уверенности не было – она стояла слишком далеко.
– Привет! – бросил он, подняв руку в дружественном жесте, и шагнул в ее сторону.
Девушка, слегка поворачивая голову, следила за его движениями. У нее было бледное лицо и огромные черные глаза. Улыбка – если это была улыбка – слетела с ее губ, словно ее стерли ластиком. Геральт сделал еще шаг. Зашелестели листья. Девушка косулей сбежала по склону, промчалась меж кустов можжевельника и, превратившись в белую черточку, скрылась в глубине леса. Длинное платье, казалось, вовсе не ограничивало свободу ее движений.
Лошадь ведьмака, вздернув морду, испуганно заржала. Геральт, все еще глядевший в сторону леса, машинально успокоил ее знаком. Ведя Плотву за уздечку, пошел вдоль забора, по пояс утопая в лопухах.
Висящие на проржавевших петлях массивные, окованные железом ворота украшала большая медная колотушка. После недолгого колебания Геральт протянул руку и коснулся позеленевшего металла. И сразу отскочил, потому что ворота тут же со скрипом распахнулись, разгоняя по сторонам пучки травы, камушки и ветви. За воротами не было никого – лишь пустой двор, запущенный, заросший крапивой. Ведьмак вошел, ведя лошадь за собой. Одурманенная знаком лошадь не сопротивлялась, но ноги ставила жестко и неуверенно.
Двор с трех сторон был окружен забором и остатками деревянных строительных лесов, четвертую образовывала фасадная стена здания, усеянная оспинами отвалившейся штукатурки, грязными потеками, увитая плющом. Облезлые ставни были закрыты. Двери тоже.
Геральт накинул поводья Плотвички на столбик у ворот и медленно направился к дому по щебенчатой аллейке, проходящей вдоль низкой стенки небольшого фонтана, забитого листьями и мусором. Посередине фонтана на вычурном цоколе вздымался, выгибая к небу отбитый хвост, дельфин, вытесанный из белого камня.
Рядом с фонтаном, на чем-то вроде древней клумбы, рос розовый куст. Ничем, кроме цвета, он не отличался от других кустов роз, какие доводилось видеть Геральту. Цветы были исключением – индиго с легкой примесью пурпура на кончиках некоторых лепестков. Ведьмак коснулся одного, наклонился, понюхал. У цветков был типичный для роз, но немного более резкий запах.
Дверь особняка, а одновременно и все ставни с треском распахнулись. Геральт быстро поднял голову. По аллейке, скрипя щебенкой, прямо на него перло чудище.
Правая рука ведьмака мгновенно взвилась над правым плечом, в тот же миг левая рванула ремень на груди, и рукоять меча сама скользнула в руку. Клинок с шипением выскочил из ножен, описал короткий огненный полукруг и замер, уставившись концом на мчащуюся бестию. Увидев меч, чудище резко остановилось. Щебень прыснул во все стороны. Ведьмак даже не дрогнул.
Существо было человекообразным, выряженным в довольно истрепанную, но хорошего качества одежду, не лишенную со вкусом подобранных, хоть и совершенно нефункциональных украшений. Однако человекообразность эта доходила лишь до грязноватого жабо, а выше вздымалась огромная, косматая медвежья голова с гигантскими ушами, парой диких глазищ и жуткой пастью с кривыми клыками, в которой ярким пламенем шевелился красный язык.
– Вон отсюда, смертный! – рявкнуло чудище, размахивая лапами, но не двигаясь с места. – Сожру! Разорву в клочья!
Ведьмак не шелохнулся, не опустил меча.
– Оглох, что ли? Вон, говорю, отсюда! – зарычало чудище и исторгло из глубин своих звук, напоминающий нечто среднее между визгом свиньи и рыком оленя-самца. Ставни залопотали и захлопали, стряхивая мусор и штукатурку с парапетов. При этом ни ведьмак, ни чудище даже не пошевелились.
– Проваливай, покамест цел! – заорало существо, но вроде бы не так уж уверенно. – А то…
– Что «а то»? – прервал Геральт.
Чудище бурно засопело, наклонило ужасную голову.
– Гляньте-ка, храбрец выискался, – сказало оно спокойно, скаля клыки и глядя на Геральта кроваво-красным глазом. – Опусти свою железяку. Изволь. Может, еще не усек, что ты находишься во дворе моего личного дома? Или там, откуда ты родом, принято угрожать хозяевам мечами на их собственных подворьях?
– Принято, – сказал Геральт. – Но только тем хозяевам, которые приветствуют гостей ревом и посулами разорвать в клочья.
– Ишь ты, – занервничало чудище, – еще оскорбляет, бродяга. Тоже мне гость сыскался. Прет во двор, вытаптывает чужие цветы, распоряжается как дома и думает, что ему немедля поднесут хлеб-соль! Тьфу на тебя!
Чудище сплюнуло, засопело и захлопнуло пасть. Нижние клыки остались снаружи, придавая ему вид кабана-одиночки.
– Ну и что? – сказал ведьмак, опуская меч. – Так и будем стоять?
– А есть другие предложения? Лечь? – хохотнуло чудище. – Говорю же, спрячь железяку.
Ведьмак ловко засунул оружие в ножны на спине, не опуская руки, погладил оголовку, торчащую выше плеча.
– Желательно, – сказал он, – чтоб ты не делал слишком резких движений. Этот меч можно вынуть в любой момент и быстрее, чем думаешь.
– Видел, – кашлянуло чудище. – Если б не это, ты уже давно был бы за воротами с отметиной моего каблука на заднице. Чего тебе тут надо? Откуда ты взялся?
– Заплутал, – солгал ведьмак.
– Заплутал, – повторило чудище, грозно скривив пасть. – Ну так выплутывайся. За ворота, стало быть. Обороти левое ухо к солнцу и так и держись – попадешь на тракт. Ну, чего ждешь?
– Вода тут есть? – спокойно спросил Геральт. – Лошадь пить хочет. Да и я тоже. Если тебе это не в тягость.
Чудище переступило с ноги на ногу, почесало ухо.
– Слушай, ты. Ты что, меня в самом деле не боишься?
– А надо?
Чудище оглянулось, откашлялось, размашисто подтянуло широкие штаны.
– Ладно, чего уж. Гость в дом. Не каждый день встречается человек, который, увидев меня, не драпанул бы или не свалился без чувств. Ну, добро. Ежели ты усталый, но порядочный путник, приглашаю. Но ежели разбойник или вор, знай – дом выполняет мои приказы. За этими стенами командую я!
Он поднял косматую лапу. Ставни тут же заколотились о стену, а в каменном горле дельфина что-то глухо забулькало.
– Приглашаю, – повторил он.
Геральт не пошевелился, внимательно глядя на него.
– Один живешь?
– А тебе какое дело, с кем? – зло проговорило чудище, разевая пасть, а потом громко расхохоталось. – Ага, понимаю. Небось, думаешь, держу сорок молодцев, красавцев вроде меня. Нет, не держу. Ну так как, черт побери, воспользуешься приглашением от чистого сердца? Ежели нет, то ворота вон там, как раз за твоим задом.
Геральт сдержанно поклонился и сухо ответил:
– Принимаю приглашение. Закон гостеприимства не нарушу.
– Мой дом – твой дом, – ответило чудище столь же сухо. – Прошу сюда. А кобылу поставь там, у колодца.
Дом внутри тоже требовал солидного ремонта, однако в нем было в меру чисто и опрятно. Мебель вышла, вероятно, из рук хороших мастеров, даже если это и произошло давным-давно. В воздухе витал ощутимый запах пыли. Было темно.
– Свет! – буркнуло чудище, и лучина, воткнутая в железный захват, незамедлительно вспыхнула и выдала пламя и копоть.
– Недурственно, – бросил ведьмак.
– И всего-то? – захохотало чудище. – Похоже, тебя чем попало не проймешь. Я же сказал, дом выполняет мои приказы. Прошу сюда. Осторожнее – лестница крутая. Свет!
На лестнице чудище обернулось.
– А что это у тебя на шее болтается, гостюшка? А?
– Посмотри.
Чудище взяло медальон в лапу, поднесло к глазам, слегка натянув цепочку на шее Геральта.
– У этого животного неприятное выражение… лица. Что это?
– Цеховой знак.
– Ага, вероятно, твое ремесло – намордники? Прошу сюда. Свет!
Середину большой комнаты, в которой не было ни одного окна, занимал огромный дубовый стол, совершенно пустой, если не считать большого подсвечника из позеленевшей меди, увитого фестонами застывшего воска. Выполняя очередную команду, свечи зажглись, замигали, немного осветив помещение.
Одна из стен была увешана оружием – композициями из круглых щитов, скрещивающихся алебард, рогатин и гизард, тяжелых мечей и топоров. Половину прилегающей стены занимал огромный камин, над которым располагались ряды шелушащихся и облезлых портретов. Стену напротив входа заполняли охотничьи трофеи – лопаты лосиных рогов, ветвистые рога оленей отбрасывали длинные тени на головы кабанов, медведей и рысей, на взъерошенные и расчехранные крылья орлиных и ястребиных чучел. Центральное, почетное место занимала отливающая старинной бронзой, подпорченная, с торчащей из дыр паклей голова скального дракона. Геральт подошел ближе.
– Его подстрелил мой дедуля, – сказало чудище, кидая в камин огромное полено. – Пожалуй, это был последний дракон в округе, позволивший себя поймать. Присаживайся, гость. Голоден?
– Не откажусь, хозяин.
Чудище уселось за стол, опустило голову, сплело на животе косматые лапы, некоторое время что-то бормотало, крутя большими пальцами, потом негромко рыкнуло, хватив лапой о стол. Тарелки и блюда оловянно и серебристо звякнули, хрустально зазвонили кубки. Запахло жарким, чесноком, душицей, мускатным орехом. Геральт не выдал удивления.
– Так, – потерло лапы чудище. – Получше, чем слуги, а? Угощайся, гость. Вот пулярка, вот ветчина, это паштет из… Не знаю, из чего. Это вот рябчики. Нет, ядрена вошь, куропатки. Перепутал, понимаешь, заклинания. Ешь, ешь. Настоящая, вполне приличная еда, не бойся.
– Я и не боюсь. – Геральт разорвал пулярку пополам.
– Совсем забыл, – усмехнулось чудище, – что ты не из пугливых. А звать тебя, к примеру, как?
– Геральт. А тебя, хозяин? К примеру же.
– Нивеллен. Но в округе кличут Ублюдком либо Клыкачом. И детей мною пугают. – Чудище опрокинуло в глотку содержимое гигантского кубка, затем погрузило пальцы в паштет, выхватив из блюда половину за раз.
– Детей, говоришь, пугают, – проговорил Геральт с набитым ртом. – Надо думать, без причин?
– Абсолютно. Твое здоровье, Геральт!
– И твое, Нивеллен.
– Ну как винцо? Заметил, виноградное, не яблочное. Но ежели не нравится, наколдую другого.
– Благодарствую. Вполне, вполне. Магические способности у тебя врожденные?
– Нет. Появились, когда это выросло. Морда, стало быть. Сам не знаю, откуда они взялись, но дом выполняет все, чего ни захочу. Ничего особенного. Так, мелочь. Умею наколдовать жратву, выпивку, одежу, чистую постель, горячую воду, мыло. Любая баба сумеет и без колдовства. Отворяю и запираю окна и двери. Разжигаю огонь. Ничего особенного.
– Ну, как-никак, а все же… А эта… как ты сказал, морда, она давно у тебя?
– Двенадцать лет.
– Как это вышло?
– А тебе не все равно? Лучше налей еще.
– С удовольствием. Мне-то без разницы, просто любопытно.
– Повод вполне понятный и в принципе приемлемый, – громко рассмеялось чудище. – Но я его не принимаю. Нет тебе до этого дела, и вся недолга. Однако, чтобы хоть малость удовлетворить твое любопытство, покажу, как я выглядел до того. Взгляни-ка туда, на портреты. Первый от камина – мой папуля. Второй – хрен его знает кто. Третий – я. Видишь?
Из-под пыли и тенёт с портрета водянистыми глазами взирал какой-то толстячок с пухлой, грустной и прыщавой физиономией. Геральт, который и сам, на манер некоторых портретистов, бывал склонен польстить клиентам, грустно покачал головой.
– Ну, видишь? – осклабившись, повторил Нивеллен.
– Вижу.
– Ты кто такой?
– Не понял.
– Не понял, стало быть? – Чудище подняло голову. Глаза у него загорелись, как у кота. – Мой портрет, гостюшка, висит в тени. Я его вижу, но я-то не человек. Во всяком случае, сейчас. Человек, чтобы рассмотреть портрет, подошел бы ближе, скорее всего взял бы свечу. Ты этого не сделал. Вывод прост. Но я спрашиваю без обиняков: ты человек?
Геральт не отвел взгляда.
– Если ты так ставишь вопрос, – ответил он после недолгого молчания, – то не совсем.
– Ага. Вероятно, я не совершу бестактности, если спрошу, кто же ты в таком разе?
– Ведьмак.
– Ага, – повторил Нивеллен, немного помолчав. – Если мне память не изменяет, ведьмаки довольно своеобразно зарабатывают на жизнь. За плату убивают разных чудищ.
– Не изменяет.
Снова наступила тишина. Языки пламени пульсировали, устремлялись вверх тонкими усиками огня, отражались блестками в резном хрустале кубков, в каскадах воска, стекающего по подсвечнику. Нивеллен сидел неподвижно, слегка шевеля огромными ушами.
– Допустим, – сказал он наконец, – ты ухитришься вытащить меч прежде, чем я на тебя прыгну. Допустим, даже успеешь меня полоснуть. При моем весе это меня не остановит, я повалю тебя с ходу. А потом дело докончат зубы. Как думаешь, ведьмак, у кого из нас двоих больше шансов перегрызть другому глотку?
Геральт, придерживая большим пальцем оловянную крышку графина, налил себе вина, отхлебнул, откинулся на спинку стула. Он глядел на чудище ухмыляясь, и ухмылка была исключительно паскудной.
– Та-а-ак, – протянул Нивеллен, ковыряя когтем в уголке пасти. – Надобно признать, ты умеешь отвечать на вопросы, не разбрасываясь словами. Интересно, как ты управишься со следующим? Кто тебе за меня заплатит?
– Никто. Я тут случайно.
– А не врешь?
– Я не привык врать.
– А к чему привык? Мне рассказывали о ведьмаках. Я запомнил, что ведьмаки похищают маленьких детей, которых потом пичкают волшебными травами. Кто выживет, становится ведьмаком, волшебником с нечеловеческими способностями. Их учат убивать, искореняют в них всяческие человеческие чувства и рефлексы. Из них делают чудовищ, задача которых уничтожать других чудовищ. Я слышал, говорили, уже пора начать охоту на ведьмаков, потому как чудовищ становится все меньше, а ведьмаков – все больше. Отведай куропатку, пока вовсе не остыла.
Нивеллен взял с блюда куропатку, целиком запихал в пасть и сжевал, словно сухарик, хрустя косточками.
– Молчишь? – спросил он невнятно, проглатывая птичку. – Что из сказанного правда?
– Почти ничего.
– А вранье?
– То, что чудовищ все меньше.
– Факт, их немало, – ощерился Нивеллен. – Представитель оных как раз сидит перед тобой и раздумывает, правильно ли поступил, пригласив тебя. Мне сразу не понравился твой цеховой знак, гостюшка.
– Ты – никакое не чудовище, Нивеллен, – сухо сказал ведьмак.
– А, черт, что-то новенькое. Тогда кто же я, по-твоему? Клюквенный кисель? Клин диких гусей, тянущийся к югу тоскливым ноябрьским утром? Нет? Так, может, я – святая невинность, потерянная у ручья сисястой дочкой мельника? Э? Геральт? Ну скажи, кто я такой? Неужто не видишь – я аж весь трясусь от любопытства?
– Ты не чудовище. Иначе б не смог прикоснуться к этой вот серебряной тарелке. И уж ни в коем случае не взял бы в руку мой медальон.
– Ха! – рявкнул Нивеллен так, что язычки пламени свечей на мгновение легли горизонтально. – Сегодня явно день раскрытия страшных секретов! Сейчас я узнаю, что уши у меня выросли, потому что я еще сосунком не любил овсянки на молоке!
– Нет, Нивеллен, – спокойно сказал Геральт. – Это – результат сглаза. Уверен, ты знаешь, кто навел на тебя порчу.
– А если и знаю, то что?
– Порчу можно снять. И довольно часто.
– Ты как ведьмак, разумеется, умеешь снимать порчу. Довольно часто?
– Умею. Хочешь попробовать?
– Нет. Не хочу.
Чудище раскрыло пасть и вывесило красный язычище длиной в две пяди.
– Ну что, растерялся?
– Верно, – признался ведьмак.
Чудище захохотало, откинулось на спинку стула.
– Я знал, что растеряешься. Налей себе еще, сядь поудобнее. Расскажу тебе всю эту историю. Ведьмак не ведьмак, а глаза у тебя не злые. А мне, видишь ли, приспичило поболтать. Налей себе.
– Уже нечего наливать-то.
– Дьявольщина, – откашлялось чудище, потом снова хватануло лапой по столу. Рядом с двумя пустыми графинами неведомо откуда появился большой глиняный кувшин в ивовой оплетке. Нивеллен сорвал клыками восковую печать. – Как ты, вероятно, заметил, – начал он, наполняя кубки, – округа довольно пустынна. До ближайших людских поселений идти да идти. Потому как, понимаешь, папуля с дедулей в свое время особой любовью ни у соседей, ни у проезжих купцов не пользовались. Каждый, кто сюда заворачивал, в лучшем случае расставался с имуществом, если папуля примечал его с башни. А несколько ближних поселков сгорели, потому как папуля, видишь ли, решил, что они задерживают оброк. Мало кто любил моего папулю. Кроме меня, разумеется. Я страшно плакал, когда однажды на возу доставили то, что осталось от моего папочки после удара двуручным мечом. Дедуля в ту пору уже не разбойничал, потому что с того дня, как получил по черепушке железным шестопером, жутко заикался, пускал слюни и редко когда вовремя успевал добежать до сортира. Получилось, что мне как наследнику досталось возглавить дружину.
Молод я тогда был, – продолжал Нивеллен. – Прямо молокосос, так что парни из дружины мигом меня окрутили. Командовал я ими, как понимаешь, не лучше, чем, скажем, поросенок волчьей стаей. Вскоре начали мы вытворять такое, чего папочка, будь он жив, никогда б не допустил. Опускаю детали, перехожу сразу к сути. Однажды отправились мы аж под самый Гелибол, что под Миртой, и грабанули храм. Вдобавок ко всему была там еще и молоденькая жричка.
– Что за храм, Нивеллен?
– Хрен его знает. Но, видать, скверный был храм. Помню, на алтаре лежали черепа и мослы, горел зеленый огонь. Воняло, аж жуть! Но ближе к делу. Парни прижали жричку, стянули с нее одежку, а потом сказали, что, мол, мне пора уже стать мужчиной. Ну, я и стал, дурной сопляк. В ходе становления жричка плюнула мне в морду и что-то выкрикнула.
– Ну?
– Что я – чудище в человечьей шкуре, что буду чудищем из чудищ, что-то о любви, о крови, не помню. Кинжальчик маленький такой был у нее, кажется, спрятан в прическе. Она покончила с собой, и тут… Драпанули мы оттуда, Геральт, так что чуть коней не загнали. Нет. Скверный был храм…
– Продолжай.
– Дальше было так, как сказала жричка. Дня через два просыпаюсь утром, а слуги, как меня увидели, в рев. И в ноги – бац! Я к зеркалу… Понимаешь, Геральт, запаниковал я, случился со мной какой-то припадок, помню как сквозь туман. Короче говоря, трупы. Несколько. Хватал все, что только под руку попадало, и вдруг стал страшно сильным. А дом помогал как мог: хлопали двери, летали по воздуху предметы, метался огонь. Кто успел, сбежал: тетушка, кузина, парни из дружины, да что там – сбежали даже собаки, воя и поджимая хвосты. Убежала моя кошечка Обжорочка. Со страху удар хватил даже тетушкиного попугая. И вот остался я один, рыча, воя, психуя, разнося в пух и прах что ни попадя, в основном зеркала.
Нивеллен замолчал, вздохнул, шмыгнул носом и продолжал:
– Когда приступ прошел, было уже поздно что-нибудь предпринимать. Я остался один. Никому не мог объяснить, что у меня изменилась только внешность, что, хоть и в ужасном виде, я остался по-прежнему всего лишь глупым пацаном, рыдающим в пустом замке над телами убитых слуг. Потом пришел жуткий страх: вот вернутся те, что спаслись, и прикончат меня, прежде чем я успею растолковать. Но никто не вернулся.
Уродец замолчал, вытер нос рукавом.
– Не хочется вспоминать те первые месяцы, Геральт. Еще и сегодня меня трясет. Давай ближе к делу. Долго, очень долго сидел я в замке, как мышь под метлой, не высовывая носа со двора. Если кто-нибудь появлялся – а случалось это редко, – я не выходил, велел дому хлопнуть несколько раз ставнями либо рявкал через водосточную трубу, и этого обычно хватало, чтобы от сбежавшего посетителя только туча пыли осталась. Но вот однажды выглянул я в окно и вижу, как ты думаешь, что? Какой-то толстяк срезает розы с тетушкиного куста. А надобно тебе знать, что это не хухры-мухры, а голубые розы из Назаира, саженцы привез еще дедуля. Злость меня взяла, выскочил я во двор. Толстяк, как только обрел голос, который потерял, увидев меня, провизжал, что хотел-де всего лишь взять несколько цветков для дочурки, и умолял простить его, даровать жизнь и здоровье. Я уже приготовился было выставить его за главные ворота, но тут кольнуло меня что-то, и вспомнил я сказку, которую когда-то рассказывала Леника, моя няня, старая тетеха. Черт побери, подумал я, вроде бы красивые девушки могут превратить лягушку в принца или наоборот, так, может… Может, в этой брехне есть крупица истины, какая-то возможность… Подпрыгнул я на две сажени, зарычал так, что дикий виноград посыпался со стены, и рявкнул: «Дочка или жизнь!» Ничего лучшего в голову не пришло. И тут купец – а это был купец – кинулся в рев, потом признался, что его доченьке всего восемь годков. Ну, смешно, а?
– Нет.
– Вот и я не знал, смеяться мне или плакать над своей паскудной судьбой. Жаль мне стало купца, смотреть было тошно, как он трясется, пригласил его в дом, угостил, а на прощание насыпал в мешок золота и камушков. А надобно тебе знать, что в подвалах, еще с папулиных времен, оставалось много добра, я не очень-то знал, что с ним делать, так что мог позволить себе широкий жест. Купец просиял, благодарил, аж всего себя оплевал. Видно, где-то похвалился своим приключением, потому что не прошло и двух месяцев, как прибыл сюда другой купец. Прихватил большой мешок. И дочку. Тоже не малую.
Нивеллен вытянул ноги под столом, потянулся так, что затрещал стул.
– Мы быстренько договорились с торгашом. Решили, что он оставит мне дочурку на год. Пришлось помочь ему закинуть мешок на мула, сам бы он не управился.
– А девушка?
– Сначала, увидев меня, лишилась чувств, думала, я ее съем. Но через месяц мы уже сидели за одним столом, болтали и совершали долгие прогулки. Но хоть она была вполне мила и на удивление толкова, язык у меня заплетался, когда я с ней разговаривал. Понимаешь, Геральт, я всегда робел перед девчатами, надо мной потешались даже девки из хлева, те, у которых вечно ноги в навозе и которых наши дружинники крутили как хотели, и так, и этак, и наоборот. Так даже они надо мной смеялись. Чего же ждать теперь-то, думал я, с этакой мордой? Я даже не решился сказать ей, чего ради так дорого заплатил за один год ее жизни. Год этот тянулся, как вонь за народным ополчением, и наконец явился купец и забрал ее. Я же с отчаяния заперся в доме и несколько месяцев не реагировал ни на каких гостей с дочками. Но после года, проведенного в обществе купцовой доченьки, я понял, как тяжко, когда некому слова молвить.
Уродец издал звук, долженствовавший означать вздох, но прозвучавший как икота.
– Следующую, – продолжил он немного погодя, – звали Фэнне. Маленькая, шустрая, болтливая, ну прям королек, только что без крылышек. И вовсе не боялась меня. Однажды, аккурат была годовщина моих пострижин, упились мы медовухи и… хе, хе. Я тут же выскочил из-под перины и к зеркалу. Признаюсь, был я обескуражен и опечален. Морда осталась какой была, может, чуточку поглупее. А еще говорят, мол, в сказках – народная мудрость! Хрен цена такой мудрости, Геральт! Ну, Фэнне скоренько постаралась, чтобы я забыл о своих печалях. Веселая была девчонка, говорю тебе. Знаешь, что придумала? Мы на пару пугали непрошеных гостей. Представь себе: заходит такой тип во двор, осматривается, а тут с ревом вылетаю я на четвереньках. А Фэнне, совсем без ничего, сидит у меня на загривке и трубит в дедулин охотничий рог!
Нивеллен затрясся от смеха, сверкнув белизной клыков.
– Фэнне, – продолжал он, – прожила у меня целый год, потом вернулась в семью с крупным приданым. Ухитрилась выйти замуж за какого-то шинкаря, вдовца.
– Продолжай, Нивеллен. Это интересно.
– Да? – сказало чудище, скребя за ушами. – Ну, ну. Очередная, Примула, была дочкой оскудевшего рыцаря. У рыцаря, когда он пожаловал сюда, был только тощий конь, проржавевшая кираса, и был он невероятно длинным. Грязный, как навозная куча, и источал такую же вонь. Примулу, даю руку на отсечение, видно, зачали, когда папочка был на войне, потому как была она вполне ладненькая. И в ней я тоже не возбуждал страха. И неудивительно, потому что по сравнению с ее родителем я мог показаться вполне даже ничего. У нее, как оказалось, был изрядный темперамент, да и я, обретя веру в себя, тоже не давал маху. Уже через две недели у нас с Примулой установились весьма близкие отношения, во время которых она любила дергать меня за уши и выкрикивать: «Загрызи меня, зверюга!», «Разорви меня, бестия!» и тому подобные идиотизмы. В перерывах я бегал к зеркалу, но, представь себе, Геральт, поглядывал в него с возрастающим беспокойством, потому как я все меньше жаждал возврата к прежней, менее работоспособной, что ли, форме. Понимаешь, раньше я был какой-то растяпистый, а стал мужиком хоть куда. То, бывало, постоянно болел, кашлял, и из носа у меня текло, теперь же никакая холера меня не брала. А зубы? Ты не поверишь, какие у меня были скверные зубы! А теперь? Могу перегрызть ножку от стула. Скажи, хочешь, чтобы я перегрыз ножку от стула? А?
– Не хочу.
– А может, так-то оно и лучше, – раззявил пасть уродец. – Девочек веселило, как я управлялся с мебелью, и в доме почти не оставалось целых стульев. – Нивеллен зевнул, при этом язык свернулся у него трубкой. – Надоела мне болтовня, Геральт. Короче говоря: потом были еще две – Илика и Венимира. Все шло как обычно. Тоска! Сначала смесь страха и настороженности, потом проблеск симпатии, подпитываемый мелкими, но ценными сувенирчиками, потом: «Грызи меня, съешь меня всю», потом возвращение ихних папуль, нежное прощание и все более ощутимый ущерб в сундуках. Я решил делать длительные перерывы на одиночество. Конечно, в то, что девичий поцелуйчик изменит мою внешность, я уже давно перестал верить. И смирился. Больше того, пришел к выводу, что все и так идет хорошо и ничего менять не надо.
– Так уж и ничего?
– Ну подумай сам. Я тебе говорил, мое здоровье связано именно с таким телом – это раз. Два: мое отличие действует на девушек как дурман. Не смейся! Я совершенно уверен, что в человеческом обличье мне пришлось бы здорово набегаться, прежде чем я нашел бы такую, например, Венимиру, весьма, скажу тебе, красивую девицу. Думаю, такой парень, каким я изображен на портрете, ее бы не заинтересовал. И, в-третьих, безопасность. У папули были враги, некоторым удалось выжить. У тех, кого отправила в мир иной дружина под моим печальным командованием, остались родственники. В подвалах – золото. Если б не ужас, который я внушаю, кто-нибудь да явился бы за ним. Например, кметы с вилами.
– Похоже, ты уверен, – бросил Геральт, поигрывая пустым кубком, – что в теперешнем своем виде никого не обидел. Ни одного отца, ни одной дочки. Ни одного родственника или жениха дочки. А, Нивеллен?
– Успокойся, Геральт, – буркнуло чудище. – О чем ты говоришь? Отцы чуть не обмочились от радости, увидев мою щедрость. А дочки? Ты бы посмотрел на них, когда они приходили в драных платьях, с лапками, изъеденными щелоком от стирки, спины сутулые от постоянного перетаскивания лоханей. На плечах и бедрах у Примулы еще после двух недель пребывания у меня не прошли следы от ремня, которым потчевал ее папочка-рыцарь. А у меня они ходили графинюшками: самое тяжелое, что в ручки брали, так это веер; понятия не имели, где здесь кухня. Я их наряжал и увешивал цацками. Своим волшебством нагревал по их желанию воду для жестяной ванны, которую папуля еще для мамы увел из Ассенгарда. Представляешь себе? Жестяная ванна?! Редко у какого графа, да что там, короля есть жестяная ванна! Для них, Геральт, это был сказочный дом. А что до постели… Зараза, невинность в наши дни встречается реже, чем горный дракон. Ни одной я не принуждал, Геральт.
– Но ты подозревал, что кто-то мне за тебя заплатит. И кто бы это мог быть?
– Какой-нибудь стервец, которому покоя не дают те крохи, что остались в моих подвалах, а дочек ему боги не дали, – выразительно произнес Нивеллен. – Человеческая жадность не знает предела.
– И больше никто?
– И больше никто.
Они помолчали, глядя на нервно подрагивающие язычки пламени свечей.
– Нивеллен, – вдруг сказал ведьмак. – Сейчас ты один?
– Ведьмак, – не сразу ответил уродец, – я думаю, мне определенно следует покрыть тебя не самыми приличными словами, взять за шиворот и спустить с лестницы. И знаешь за что? За то, что ты считаешь меня придурком. Я давно вижу, как ты прислушиваешься, как зыркаешь на дверь. Ты прекрасно знаешь, что я живу не один. Верно?
– Верно. Прости.
– Что мне твои извинения. Ты ее видел?
– Да. В лесу, неподалеку от ворот. В этом причина того, что купцы с дочками с некоторых пор уезжают от тебя несолоно хлебавши?
– Стало быть, ты и об этом знал? Да, причина в этом.
– Позволь спросить…
– Не позволю.
Опять помолчали.
– Что ж, воля твоя, – наконец сказал ведьмак, вставая. – Благодарю за хлеб-соль, хозяин. Мне пора.
– И верно. – Нивеллен тоже встал. – По известным причинам я не могу предложить тебе ночлег у себя, а останавливаться в здешних лесах не советую. После того как округа опустела, тут по ночам неладно. Тебе следует вернуться на тракт засветло.
– Учту, Нивеллен. А ты уверен, что не нуждаешься в моей помощи?
Чудище искоса глянуло на него.
– А ты уверен, что можешь мне помочь? Сумеешь освободить от этого?
– Я имел в виду не только это.
– Ты не ответил на вопрос. Хорошо… Пожалуй, ответил. Не сумеешь.
Геральт посмотрел ему прямо в глаза.
– Не повезло вам тогда, – сказал он. – Из всех храмов в Гелиболе и Долине Ниммар вы выбрали аккурат храм Корам Агх Тэра, Львиноголового Паука. Чтобы снять заклятие, брошенное жрицей Корам Агх Тэра, требуются знания и способности, которых у меня нет.
– А у кого есть?
– Так это тебя все-таки интересует? Ты же сказал, будто тебе сейчас хорошо.
– Сейчас – да. А потом… Боюсь…
– Чего?
Уродец остановился в дверях комнаты, обернулся.
– Я сыт по горло твоими вопросами, ведьмак. Ты только и знаешь, что спрашиваешь, вместо того чтобы отвечать. Похоже, тебя надо спрашивать по-другому. Слушай, меня уже некоторое время… Ну, я вижу дурные сны. Может, точнее было бы сказать «чудовищные». Как думаешь, только коротко, я напрасно чего-то боюсь?
– А проснувшись, ты никогда не замечал, что у тебя грязные ноги? Не находил иголок в постели?
– Нет.
– А…
– Нет. Пожалуйста, короче.
– Правильно делаешь, что боишься.
– С этим можно управиться? Пожалуйста, короче.
– Нет.
– Наконец-то. Пошли, я тебя провожу.
Во дворе, пока Геральт поправлял вьюки, Нивеллен погладил кобылу по ноздрям, похлопал по шее. Плотвичка, радуясь ласке, наклонила голову.
– Любят меня зверушки, – похвалился Нивеллен. – Да и я их люблю. Моя кошка Обжорочка, хоть и сбежала вначале, потом все же вернулась. Долгое время это было единственное живое существо, моя спутница недоли. Вереена тоже…
Он осекся, скривил морду.
– Тоже любит кошек? – усмехнулся Геральт.
– Птиц, – ощерился Нивеллен. – Проговорился, язви его. А, да что там. Это никакая не новая купеческая дочка, Геральт, и не очередная попытка найти крупицу истины в старых небылицах. Это нечто посерьезнее. Мы любим друг друга. Если засмеешься, получишь по мордасам.
Геральт не засмеялся.
– Твоя Вереена, – сказал он, – скорее всего русалка. Знаешь?
– Подозреваю. Худенькая. Черненькая. Говорит редко, на языке, которого я не знаю. Не ест человеческую пищу. Целыми днями пропадает в лесу, потом возвращается. Это типично?
– Более-менее. – Ведьмак затянул подпругу. – Ты, верно, думаешь, что она не вернулась бы, если б ты стал человеком?
– Уверен. Знаешь, как русалки избегают людей. Мало кто видел русалку вблизи. А я и Вереена… Эх, язви ее… Ну, бывай, Геральт.
– Бывай, Нивеллен.
Ведьмак дал кобыле в бок и направился к воротам. Урод плелся сбоку.
– Геральт?
– Ну?
– Я не так глуп, как ты думаешь. Ты приехал следом за купцом, который тут недавно побывал. С ним что-то случилось?
– Да.
– Он был у меня три дня назад. С дочкой, впрочем, не из лучших. Я велел дому запереть все двери и ставни, не подавал признаков жизни. Они покрутились по двору и уехали. Девушка сорвала розу с тетушкиного куста и приколола к платью. Ищи их в другом месте. Но будь осторожен, это скверные места… Ночью в лесу опасно. Слышно и видно… неладное.
– Спасибо, Нивеллен. Я не забуду о тебе. Как знать, может, найду кого-то, кто…
– Может, найдешь. А может, и нет. Это моя проблема, Геральт, моя жизнь и моя кара. Я научился переносить, привык. Ежели станет хуже, тоже привыкну. А если уж станет вовсе невмоготу, не ищи никого, приезжай сам и кончай дело. По-ведьмачьи. Бывай, Геральт.
Нивеллен развернулся и быстро пошел к особняку. Ни разу не оглянувшись.

3 

Район был пустынный, дикий, зловеще недружелюбный. До наступления сумерек Геральт на тракт не вернулся, не хотел делать крюк, поехал напрямик, через лес. Ночь, положив меч на колени, провел на лысой вершине высокого холма у небольшого костерка, в который то и дело подбрасывал пучки бореца. Посреди ночи далеко в долине заметил свет, услышал шальной вой и пение и еще что-то такое, что могло быть только криком истязаемой женщины. Едва рассвело, он двинулся туда, но нашел лишь вытоптанную поляну и обугленные кости в еще теплом пепле. В кроне могучего дуба что-то верещало и шипело. Это мог быть леший, но мог быть и обычный лесной кот. Ведьмак не стал задерживаться, чтобы проверить.

4 

Около полудня, когда он поил Плотвичку у родника, кобыла дико заржала, рванулась, оскалив желтые зубы и грызя мундштук. Геральт машинально успокоил ее знаком и тут же увидел правильный круг, образованный торчащими из мха головками красноватых грибков.
– Ну, Плотва, ты становишься истеричкой, – сказал он. – Ведь нормальный же ведьмин круг. Что еще за сцены?
Кобыла фыркнула, повернувшись к нему мордой. Ведьмак потер лоб, поморщился, задумался. Потом одним махом оказался в седле, развернул коня, быстро поехал назад по собственным следам.
– «Любят меня зверушки», – буркнул он. – Прости, лошадка. Выходит, у тебя больше ума, чем у меня.

5 

Кобыла прядала ушами, фыркала, рыла копытами землю, не хотела идти. Геральт не стал успокаивать ее знаком, соскочил с седла, перекинул поводья через голову лошади. На спине у него был уже не старый меч в ножнах из кожи ящера, а блестящее красивое оружие с крестовой гардой и изящной, хорошо отбалансированной рукоятью, оканчивающейся шаровым эфесом из белого металла.
На сей раз ворота перед ним не раскрылись, потому что были и без того раскрыты, как он оставил их, уезжая.
Он услышал пение. Не понимал слов, не мог даже разобрать языка. Да это и не нужно было – ведьмак знал, чувствовал и понимал самое природу, сущность пения – тихого, пронизывающего, разливающегося по жилам волной тошнотворного, обессиливающего ужаса.
Пение резко оборвалось, и тут он увидел ее.
Она прильнула к спине дельфина в высохшем фонтане, охватив обомшелый камень маленькими руками, такими белыми, что они казались прозрачными. Из-под бури спутанных черных волос на него глядели огромные, горящие, широко раскрытые антрацитовые глаза.
Геральт медленно приближался мягкими, пружинящими шагами, обходя фонтан полукругом со стороны забора, мимо куста голубых роз. Существо, прилепившееся к хребту дельфина, поворачивало вслед за ним миниатюрное личико, на котором читалась невыразимая тоска, полная такого очарования, что оно заставляло его постоянно слышать пение, хотя маленькие бледные губы не шевелились.
Ведьмак остановился в десяти шагах. Меч, медленно выползая из черных, покрытых эмалью ножен, блеснул над его головой.
– Это серебро, – сказал он. – Клинок серебряный.
Бледное личико не дрогнуло, антрацитовые глаза не изменили выражения.
– Ты так похожа на русалку, – спокойно продолжал ведьмак, – что можешь обмануть кого угодно. Тем более что ты редкая пташка, чернуля. Но лошади не ошибаются. Таких, как ты, они распознают инстинктивно и безошибочно. Кто ты? Думаю, муля или альп. Обычный вампир не вышел бы на солнце.
Уголки белогубого ротика дрогнули и слегка приподнялись.
– Тебя привлек Нивеллен в своем обличье, верно? Сны, о которых он говорил, – твоя работа? Догадываюсь, что это были за сны, и сочувствую ему.
Черноволосая не пошевелилась.
– Ты любишь птичек, – продолжал ведьмак. – Однако это не мешает тебе перегрызать глотки людям? А? Подумать только, ты и Нивеллен! Хорошая бы вышла парочка, урод и вампириха, хозяева лесного замка. Сразу б подчинили себе все окрест. Ты, вечно жаждущая крови, и он, твой защитник, убийца по заказу, слепое орудие. Но сначала ему надо было стать настоящим чудовищем, а не человеком в маске чудища.
Огромные черные глаза прищурились.
– Что с ним, черноволосая? Ты пела, значит, насосалась крови. Прибегла к последнему средству – стало быть, не сумела покорить его разум. Я прав?
Черная головка легонько, почти незаметно, кивнула, а уголки губ поднялись еще выше. Выражение маленького личика стало жутеньким.
– Теперь небось считаешь себя хозяйкой дома?
Кивок, на этот раз более явный.
– Так ты – муля?
Медленное отрицательное движение головы. Послышалось шипение, которое могло исходить только из бледных, кошмарно усмехающихся губ, хотя ведьмак не заметил, чтобы они пошевелились.
– Альп?
То же движение.
Ведьмак попятился, крепче стиснул рукоять меча.
– Значит, ты…
Уголки губ стали приподниматься выше, все выше, губы раскрылись…
– Брукса! – крикнул ведьмак, бросаясь к фонтану.
Из-за белых губ сверкнули острые клыки. Брукса подпрыгнула, выгнула спину, словно леопард, и взвизгнула. Звуковая волна тараном ударила в ведьмака, сбивая дыхание, ломая ребра, иглами боли вонзаясь в уши и мозг. Отскочив назад, он еще успел скрестить кисти рук в знак Гелиотроп. Чары немного смягчили удар спиной о забор, но в глазах все равно потемнело, а остатки воздуха со стоном вырвались из легких.
На спине дельфина, в каменном кругу высохшего фонтана, там, где только что сидела изящная девушка в белом платье, расплющилось искрящееся тело огромного черного нетопыря, разевающего продолговатую узкую пасть, заполненную рядами иглоподобных снежно-белых зубов. Развернулись перепончатые крылья, беззвучно захлопали, и существо ринулось на ведьмака, словно стрела, пущенная из арбалета. Геральт, чувствуя во рту железный привкус крови, выкинул вперед руку с пальцами, растопыренными в форме знака Квен, и выкрикнул заклинание. Нетопырь, шипя, резко повернул, с хохотом взвился в воздух и тут же отвесно спикировал прямо на шею ведьмака. Геральт отпрыгнул, рубанул мечом, но промазал. Нетопырь медленно, грациозно, подвернув одно крыло, развернулся, обошел его и снова напал, разевая зубастую пасть безглазой морды. Геральт ждал, ухватив обеими руками меч и вытянув его в сторону нападающего. В последний момент прыгнул – не в сторону, а вперед, рубанув наотмашь, так что взвыл воздух. И снова промахнулся. Это было так неожиданно, что он выбился из ритма и уклонился с секундной задержкой. В тот же миг когти бестии вцепились ему в щеку, а бархатное влажное крыло принялось хлестать по шее. Ведьмак развернулся на месте, перенес вес тела на правую ногу, резко ударил назад… и в третий раз не достал фантастически подвижного зверя.
Нетопырь замахал крыльями, взлетел, помчался к фонтану. В тот момент, когда кривые когти заскрежетали по камням облицовки, жуткая, истекающая слюной пасть уже расплывалась, изменялась, исчезала, хотя проявляющиеся на ее месте бледные губки все еще не прикрывали убийственных клыков.
Брукса пронзительно, модулируя голос, завыла, уставилась на ведьмака ненавидящими глазами и снова взвыла.
Удар волны был так силен, что переборол знак. В глазах Геральта завертелись черные и красные круги, в висках и темени заломило. Сквозь боль, высверливающую уши, он услышал голоса, стоны и вопли, звуки флейты и гобоя, гул вихря. Кожа на лице занемела. Тряся головой, он упал на одно колено.
Черный нетопырь беззвучно плыл к нему, разевая на лету зубастую пасть. Геральт, хоть и выбитый из колеи волной рева, среагировал автоматически. Вскочил, молниеносно подстраивая ритм движений к скорости полета чудища, сделал три шага вперед, вольт и полуоборот и сразу же после этого быстрый, как мысль, удар. Острие не встретило сопротивления. Почти не встретило. Он услышал вопль, но на этот раз – вопль боли, вызванной прикосновением серебра.
Брукса, воя, прилипла к спине дельфина. Немного выше левой груди на белом платье расплывалось красное пятно под рассечкой не больше мизинца длиной. Ведьмак заскрежетал зубами – удар, который должен был располосовать бестию, обернулся всего лишь царапиной.
– Ори, вампириха, – буркнул он, отирая кровь со щеки. – Визжи. Теряй силы. И тогда уж я срублю твою прелестную головку!
Ты. Ослабнешь первым. Колдун. Убью. 
Губы не пошевелились, но ведьмак отчетливо слышал слова, они звучали у него в мозгу, глухо звеня, словно из-под воды.
– Посмотрим, – процедил он и, наклонившись, направился к фонтану.
Убью. Убью. Убью. 
– Увидим!
– Вереена!!!
Нивеллен, наклонив голову, обеими руками вцепившись в дверную коробку, выполз из дома. Покачиваясь, двинулся к фонтану, неуверенно размахивая лапами. Полы куртки были заляпаны кровью.
– Вереена! – снова рявкнул он.
Брукса резко повернула голову. Геральт, занеся меч для удара, прыгнул к ней, но она среагировала гораздо быстрее. Резкий вопль – и очередная волна сбила ведьмака с ног. Он рухнул навзничь, пополз по гравию дорожки. Брукса выгнулась, напружинилась для прыжка, клыки у нее заблестели разбойничьими стилетами. Нивеллен, раскинув лапы, как медведь, пытался ее схватить, но она рявкнула ему прямо в морду, откинув на несколько сажен к деревянным лесам у стены, которые тут же с диким треском сломались, похоронив его под кучей досок.
Геральт, уже вскочив, мчался полукругом, обходя двор, стараясь отвлечь внимание бруксы от Нивеллена. Брукса, шурша белым платьем, неслась прямо на него, легко, как бабочка, едва касаясь земли. Она уже не вопила и не пыталась трансформироваться. Ведьмак знал, что она устала. Но знал и то, что, даже уставшая, она по-прежнему смертельно опасна. За спиной Геральта Нивеллен, рыча, ворочался под досками.
Геральт отскочил влево, завертел мечом, дезориентируя бруксу. Она двинулась к нему, белая, страшная, растрепанная. Он недооценил ее – она снова завопила. Он не успел сотворить знак, отлетел назад, ударился спиной о стену, боль в позвоночнике пронзила ведьмака, парализовала руки, подсекла колени. Он упал на четвереньки. Брукса, певуче воя, прыгнула к нему.
– Вереена!!! – рявкнул Нивеллен.
Она обернулась. И тогда Нивеллен с размаху вонзил ей между грудей обломанный острый конец трехметровой жерди. Она не крикнула. Только вздохнула. Ведьмак, слыша этот звук, задрожал.
Так они и стояли – Нивеллен на широко расставленных ногах, обеими руками державший жердь, конец которой он зажал под мышкой, и брукса, словно белая бабочка на шпильке, на другом конце жерди, тоже ухватившаяся за нее обеими руками.
Брукса душераздирающе охнула и вдруг сильно нажала на жердь. Геральт увидел, как на ее спине, на белом платье расцвело красное пятно, из которого в потоке крови мерзко и страшно вылезает обломанный острый конец. Нивеллен крикнул, сделал шаг назад, потом второй и начал быстро пятиться, но не отпускал жерди, таща за собой пробитую навылет бруксу. Еще шаг – и он уперся спиной в стену. Конец жерди, который он держал под мышкой, скрипнул о кирпичи.
Брукса медленно, как-то даже нежно, передвинула маленькие ладони вдоль жерди, вытянула руки на всю длину, сильно ухватилась за жердь и нажала снова. Уже почти метр окровавленного дерева торчал у нее из спины. Глаза были широко раскрыты, голова откинута назад. Вздохи стали чаще, ритмичнее, переходя в стон.
Геральт встал, но, зачарованный тем, что видит, по-прежнему не мог ни на что решиться. И тут услышал слова, гудящие внутри черепа, словно под сводом холодного и мокрого подвала.
Мой. Или ничей. Люблю тебя. Люблю. 
Снова страшный, прерывистый, захлебывающийся кровью вздох. Брукса рванулась, передвинулась вдоль жерди, протянула руки. Нивеллен отчаянно зарычал, не отпуская жерди, пытаясь отодвинуть бруксу как можно дальше. Напрасно. Она еще больше переместилась вперед, схватила его за голову. Он пронзительно взвыл, замотал косматой головой. Брукса подтянулась еще ближе, наклонила голову к горлу Нивеллена. Клыки сверкнули ослепительной белизной.
Геральт прыгнул. Прыгнул, как высвобожденная пружина. Каждое движение, каждый шаг, которые следовало теперь сделать, были его натурой, были заучены, неотвратимы, автоматичны и смертельно верны. Три быстрых шага. Третий, как сотни подобных шагов до того, кончился на левой ноге могучим, решительным движением. Поворот туловища, резкий, с размаху удар. Он увидел ее глаза. Ничто уже не могло измениться. Услышал ее голос. Впустую. Он крикнул, чтоб заглушить слово, которое она повторяла. Напрасно. Он рубанул.
Рубанул уверенно, как сотни раз до того, серединой лезвия, и тут же, не сбавляя ритма, сделал четвертый шаг и полуоборот. Клинок, в конце полуоборота уже освободившийся, двинулся следом за ним, сверкая, увлекая за собой шлейф красных капель. Волосы цвета воронова крыла заволновались, развеваясь, плыли в воздухе, плыли, плыли, плыли…
Голова упала на гравий.
Чудовищ все меньше? 
А я? Кто такой я? 
Кто кричит? Птицы? 
Женщина в кожухе и голубом платье? 
Роза из Назаира? 
Как тихо! 
Как пусто. Какая пустота. 
Во мне. 
Нивеллен, свернувшись клубком, сотрясаемый спазмами и дрожью, лежал у стены дома в крапиве, обхватив голову руками.
– Встань, – сказал ведьмак.
Молодой, красивый, крепко сложенный мужчина с белой кожей, лежавший у стены, поднял голову, осмотрелся невидящим взглядом. Протер глаза пальцами. Взглянул на свои руки. Ощупал лицо. Тихо застонал, сунул палец в рот, долго водил им по деснам. Снова схватился за лицо и снова застонал, коснувшись четырех кровоточащих вспухших полос на щеках. Охнул, потом засмеялся.
– Геральт! Как это? Как это… Геральт!
– Встань, Нивеллен. Встань и иди. У меня во вьюках лекарства, они нужны нам обоим.
– Я уже… не… Нет? Геральт? Как это?
Ведьмак помог ему встать, стараясь не глядеть на маленькие, белые, словно прозрачные руки, стиснутые на жерди, торчащей между маленькими грудками, облепленными мокрой красной тканью. Нивеллен застонал снова.
– Вереена…
– Не смотри. Идем.
Они пересекли двор, прошли мимо куста голубых роз, поддерживая друг друга. Нивеллен не переставал ощупывать лицо свободной рукой.
– Невероятно, Геральт. Через столько лет! Неужели это возможно?
– В каждой сказке есть крупица истины, – тихо сказал ведьмак. – Любовь и кровь. В них могучая сила. Маги и ученые не первый год ломают себе над этим головы, но поняли только одно…
– Что, Геральт, что?
– Любовь должна быть истинной.

Глас рассудка III

– Я – Фальвик, граф Мойон. А это рыцарь Тайлес из Дорндаля.
Геральт небрежно поклонился, глядя на рыцарей. Оба были в латах и карминовых плащах со знаком Белой Розы на левом плече. Это его немного удивило: в округе, как он знал, не было ни одной командории этого ордена.
Нэннеке, казалось, свободно и беззаботно улыбнулась, заметив его удивление.
– Благородные господа, – сказала она вскользь, удобнее устраиваясь на своем похожем на трон кресле, – пребывают на службе у владельца здешних земель, дюка Эреварда.
– Князя, – подчеркнуто поправил Тайлес, младший из рыцарей, вперившись в жрицу взглядом ясных голубых глаз, в которых стояла неприязнь. – Князя Эреварда.
– Не будем вдаваться в детали, – усмехнулась Нэннеке. – В мои времена князьями именовали только тех, у кого в жилах текла королевская кровь, сегодня, похоже, это уже не имеет значения. Итак, этих господ я тебе представила, теперь объясню цель визита рыцарей Белой Розы в мою скромную обитель. Тебе следует знать, Геральт, что Капитул пытается получить от Эреварда земельные наделы для Ордена, поэтому многие рыцари Розы поступили на службу к князю. А много здешних, как, например, Тайлес, присягнули ему и приняли красный плащ, который, кстати, ему так к лицу.
– Такая честь. – Ведьмак поклонился так же небрежно, как и раньше.
– Не думаю, – холодно проговорила жрица. – Они приехали не для того, чтобы оказать тебе честь. А совсем даже наоборот. Они требуют, чтобы ты как можно скорее убрался отсюда. Говоря кратко и по сути, они намерены тебя выгнать. Ты считаешь это честью? Я – нет. Я считаю это оскорблением.
– Думается, благородные рыцари трудились напрасно, – пожал плечами Геральт. – Я не собираюсь здесь поселяться. Уеду сам, к тому же вскоре, и нет нужды меня торопить и… подталкивать.
– Вскоре? Немедленно! – буркнул Тайлес. – Сей же момент! Князь приказывает…
– На территории этого храма приказываю я, – прервала Нэннеке холодным, властным тоном. – Я обычно стремлюсь к тому, чтобы мои распоряжения не вступали в чрезмерное противоречие с политикой Эреварда. Если, конечно, его политика достаточно логична и понятна. В данном конкретном случае она иррациональна, поэтому я не собираюсь воспринимать ее серьезнее, нежели она того заслуживает. Геральт из Ривии мой гость, господа. Его пребывание в моем храме мне приятно. Поэтому Геральт из Ривии останется в моем храме до тех пор, пока ему этого хочется.
– Ты имеешь наглость противиться князю, женщина? – крикнул Тайлес, откидывая на руку плащ и демонстрируя во всей красе рифленый, украшенный латунью нагрудник. – Ты осмеливаешься подрывать авторитет власти?
– Тише, тише, – сказала Нэннеке и прищурилась. – Сбавь тон. Следи за тем, что говоришь и с кем говоришь.
– Я знаю, с кем говорю! – шагнул вперед рыцарь. Фальвик, тот, что постарше, крепко схватил его за локоть и стиснул так, что скрипнула железная перчатка. Тайлес яростно рванулся. – А говорю я то, что выражает волю князя, хозяина здешних владений! Знай, женщина, у ворот нас ожидают двенадцать солдат…
Нэннеке сунула руку в висящий на поясе мешочек и вынула небольшую фарфоровую баночку.
– Поверь мне, я не знаю, – спокойно сказала она, – что будет, если я разобью эту баночку у твоих ног, Тайлес. Возможно, у тебя разорвутся легкие. Не исключено, что ты покроешься шерстью. А может, и то и другое разом, кто знает? Пожалуй, только милостивая Мелитэле.
– Ты смеешь угрожать мне чарами, жрица? Да наши солдаты…
– Ваши солдаты, стоит хоть одному из них коснуться жрицы Мелитэле, будут висеть на акациях вдоль дороги до самого города, причем еще раньше, чем солнце коснется горизонта. Они отлично знают это. Да и ты тоже, Тайлес, так что перестань хамить. Я принимала тебя, сопляк, прости, Господи, обкаканный, и мне жаль твоей матери, но не искушай судьбу. Не заставляй меня учить тебя хорошим манерам!
– Ну ладно, ладно, – вставил ведьмак, которому все это уже надоело. – Похоже, моя скромная персона может стать причиной серьезного конфликта, а я не вижу повода потворствовать этому. Милсдарь Фальвик, вы кажетесь мне более уравновешенным, чем ваш спутник, которого, как я вижу, заносит по молодости. Послушайте, милсдарь, я обещаю вскоре покинуть здешние места. Через два-три дня. Заявляю также, что не собирался и не собираюсь впредь здесь работать, выполнять заказы и принимать поручения. Я тут не в качестве ведьмака, а просто как частное лицо.
Граф Фальвик глянул ему в глаза, и Геральт сразу понял свой промах. В глазах рыцаря Белой Розы таилась чистая, невозмутимая и ничем не замутненная ненависть. Ведьмаку стало ясно, что выбрасывает и изгоняет его вовсе не дюк Эревард, а Фальвик и ему подобные.
Рыцарь повернулся к Нэннеке, уважительно поклонился и начал речь. Говорил он спокойно и почтительно. Говорил он логично. Но Геральт знал, что Фальвик лжет как сивый мерин.
– Почтенная Нэннеке, прошу простить меня, но князь Эревард, мой сеньор, не желает видеть в своих владениях ведьмака Геральта из Ривии. Не важно, охотится ли Геральт из Ривии на чудовищ или полагает себя частным лицом. Князь знает, что Геральт из Ривии частным лицом не бывает. Ведьмак притягивает неприятности, как магнит железные опилки. Чародеи возмущаются и шлют петиции, друиды в открытую грозятся…
– Не вижу оснований заставлять Геральта из Ривии страдать от разнузданности здешних чародеев и друидов, – прервала жрица. – С каких это пор Эреварда стало интересовать мнение тех и других?
– Довольно болтать, – поднял голову Фальвик. – Или я выражаюсь недостаточно ясно, почтенная Нэннеке? Тогда скажу так ясно, что яснее некуда: ни князь Эревард, ни Капитул Ордена не намерены ни дня терпеть в Элландере ведьмака Геральта из Ривии, известного как Мясник из Блавикена.
– Здесь не Элландер, – вскочила с кресла жрица. – Здесь храм Мелитэле! А я, Нэннеке, главная жрица Мелитэле, не желаю больше ни минуты терпеть вас на территории храма, господа!
– Милсдарь Фальвик, – тихо произнес ведьмак, – послушайтесь гласа рассудка. Я не хочу осложнений, да и вам, мне думается, они ни к чему. Я покину здешние места самое большее через три дня. Нет, Нэннеке, прошу тебя, помолчи. Мне все равно уже пора в путь. Три дня, граф. Большего я не прошу.
– И правильно делаешь, что не просишь, – сказала жрица, прежде чем Фальвик успел ответить. – Вы слышали, парни? Ведьмак останется здесь на три дня, ибо таково его желание. А я, жрица Великой Мелитэле, буду принимать его у себя эти три дня, ибо таково мое желание. Передайте это вашему Эреварду. Нет, не Эреварду. Его супружнице, благородной Эрмелле, и добавьте, что если она хочет, чтобы не прерывались поставки афродизий из моей аптеки, то пусть успокоит своего дюка. Пусть сдерживает его капризы и фанаберии, которые все больше начинают смахивать на кретинизм.
– Довольно! – тонко крикнул Тайлес, и голос перешел у него в фальцет. – Не желаю слушать, как какая-то шарлатанка оскорбляет моего сеньора и его супругу! Не прощу такого неуважения! Отныне здесь будет править Орден Белой Розы. Конец вашим рассадникам тьмы и предрассудков. А я, рыцарь Белой Розы…
– Слушай, ты, молокосос, – прервал Геральт, скверно ухмыльнувшись. – Сдержи свой дурной язычишко. Ты разговариваешь с женщиной, которую должно уважать. Тем более рыцарю Белой Розы. Правда, чтобы стать таковым, последнее время достаточно внести в скарбницу Капитула тысячу новиградских крон, потому-то Орден и стал скопищем отпрысков ростовщиков и портняжек, но какая-то порядочность в вас, надеюсь, еще сохранилась? Или я ошибаюсь?
Тайлес побледнел и потянулся за мечом.
– Фальвик, – сказал Геральт, не переставая усмехаться, – если он вытянет меч, я отберу и отстегаю сопляка по заднице. А потом вышибу им двери.
Тайлес дрожащей рукой вытащил из-за пояса железную перчатку и со звоном кинул на пол к ногам ведьмака.
– Я смою оскорбление Ордена твоей кровью, выродок! – взвизгнул он. – Вызываю тебя на поединок! Выходи во двор!
– У тебя что-то упало, сынок, – спокойно произнесла Нэннеке. – Подними, пожалуйста, здесь сорить не положено, здесь – храм. Фальвик, уведи отсюда своего придурка, иначе это кончится несчастьем. Ты знаешь, что надо передать Эреварду. Впрочем, я напишу ему личное письмо: вы не вызываете у меня доверия. Убирайтесь отсюда. Найдете выход сами, надеюсь?
Фальвик, удерживая разъяренного Тайлеса железной хваткой, поклонился, звякнув латами. Потом посмотрел в глаза ведьмаку. Ведьмак не улыбался. Фальвик перекинул через плечо карминовый плащ.
– Это был не последний наш визит, почтенная Нэннеке, – сказал он. – Мы вернемся.
– Именно этого я опасалась, – холодно ответила жрица. – К несчастью.

Меньшее зло

1 

Первыми, как обычно, на него обратили внимание кошки и дети. Полосатый котяра, дремавший на нагретой солнцем поленнице, приподнял круглую голову, прижал уши, фыркнул и юркнул в крапиву. Трехгодовалый Драгомир, сын рыбака Тригли, прилагавший на пороге хаты все усилия к тому, чтобы еще больше испачкать и без того грязную рубашонку, раскричался, уставившись полными слез глазами на проезжавшего мимо верхового. Ведьмак ехал медленно, не пытаясь опередить воз с сеном, занимавший всю ширину улицы. За ведьмаком, вытянув шею и то и дело сильно натягивая веревку, трусил привязанный к луке седла навьюченный осел. Кроме обычного груза, длинноухий трудяга тащил на спине большую штуковину, обернутую попоной. Серо-белый бок осла покрывали черные полоски запекшейся крови.
Наконец воз свернул в боковую улочку, ведущую к амбарам и пристани, от которой веяло бризом и несло смолой и воловьей мочой. Геральт поторопил лошадь. Он оставил без внимания приглушенный крик торговки овощами, уставившейся на костлявую, когтистую лапу, свисающую из-под попоны и подпрыгивающую в такт шагам осла. Не оглянулся и на растущую кучку возбужденных людей, следовавших за ним.
Перед домом войта, как обычно, было полно телег. Геральт соскочил с кобылы, поправил меч на спине, перекинул узду через деревянную коновязь. Толпа, следовавшая за ним, образовала вокруг осла полукольцо.
Вопли войта были слышны уже от самого входа в дом.
– Нельзя, говорю! Нельзя, мать твою! По-людски не понимаешь, паршивец?
Геральт вошел. Перед войтом, низеньким и толстым, покрасневшим от злости, стоял кмет, держа за шею вырывающегося гусака.
– А тебе чего… О господи! Это ты, Геральт? Уж не ослеп ли я? – И снова обращаясь к просителю, крикнул: – Забирай это, хамло! Оглох, что ли?
– Сказали, – бормотал крестьянин, косясь на гуся, – вот, дескать, надыть чегой-то дать, уважаемый, потому как иначе-то…
– Кто сказал? – рявкнул войт. – Кто? Это что же, выходит, я взятки беру? Не позволю, сказано тебе! Вон, сказано тебе! Привет, Геральт.
– Привет, Кальдемейн.
Войт, пожимая руку ведьмаку, хлопнул его по плечу свободной рукой.
– Ты тут не бывал, почитай, года два? А? Что ж ты нигде не усидишь-то? Откуда занесло? А, хрен с ним, не все равно откуда! Эй, кто-нибудь, тащите сюда пива! Садись, Геральт, садись. У нас тут, понимаешь, черт-те что творится, потому как завтра ярмарка. Ну, что там у тебя, выкладывай!
– Потом. Давай выйдем.
Толпа была уже раза в три побольше, но свободное пространство вокруг осла не уменьшилось. Геральт отвернул попону. Толпа ахнула и попятилась. Кальдемейн широко раскрыл рот.
– Господи, Геральт? Это что такое?
– Кикимора. Не будет ли за нее какой-нибудь награды, милсдарь войт?
Кальдемейн переступил с ноги на ногу, глядя на паучье, обтянутое черной высохшей кожей тело, на остекленевший глаз с вертикальным зрачком, на иглоподобные клыки в окровавленной пасти.
– Где… Откуда…
– На плотине, верстах в четырех от поселка. На болотах. Там, Кальдемейн, кажется, гибли люди. Дети.
– Угу, отлично. Но никто… Кто бы мог подумать… Эй, людишки, по домам, за работу! Тут вам не балаган! Закрой ее, Геральт. Мухи слетаются.
В комнате войт молча схватил кувшин пива и выпил до дна не отрываясь. Тяжко вздохнул, потянул носом.
– Награды не будет, – угрюмо сказал он. – Никто и не думал, что такая… такой… сидит на соленых болотах. Факт, несколько человек пропало в тамошних местах, но… Мало кто лазил по тем трясинам. А ты-то как там очутился? Почему не ехал большаком?
– На большаках не заработаешь, Кальдемейн.
– Я забыл. – Войт, надув щеки, сдержал отрыжку. – А ведь какая была тихая округа! Даже домовые – и те редко отливали бабам в крынки с молоком. И вот, поди ж ты, под самым боком какая-то дрянь. Выходит, надо тебя благодарить. Потому как заплатить – не заплачу. Фондов нету. На награды-то.
– Скверно. Немного наличных мне б не помешали, чтобы перезимовать. – Ведьмак отхлебнул из кружки, смахнул с губ пену. – Отправляюсь в Испаден, да не знаю, успею ли до снега. Могу застрять в каком-нибудь городишке вдоль Лутонского тракта.
– Надолго к нам, в Блавикен?
– Нет. Нельзя засиживаться. Зима подпирает.
– Где остановишься? Может, у меня? На мансарде есть свободная комната. На кой тебе к трактирщикам переться? Обдерут как липку, разбойники. Поболтаем, расскажешь, что в мире слыхать.
– Охотно. А как на это твоя Либуше? Последний раз я заметил, она не очень-то меня жалует.
– В моем доме бабы ни гугу. Но так, между нами, постарайся не делать при ней того, что недавно выкинул за ужином.
– Ты имеешь в виду, когда я запустил вилкой в крысу?
– Нет. Я имею в виду, что ты в нее попал, хотя было темно.
– Я думал, будет забавно.
– Оно и было. Только не делай этого при Либуше. Слушай, а эта… как там ее… Куки…
– Кикимора.
– Она тебе для чего-то нужна?
– Интересно, для чего бы? Если награды не будет, можешь выкинуть ее на помойку.
– А знаешь, это мысль. Эй, Карэлька, Борг, Носикамень! Есть там кто?
Вошел городской стражник с алебардой на плече, с грохотом задев острием о притолоку.
– Носикамень, – сказал Кальдемейн, – прихвати кого-нибудь в помощь, забери от хаты осла вместе с той дрянью, что покрыта попоной, отведи за хлевы и утопи в навозной яме. Усек?
– Угу… Слушаюсь… Только, милсдарь войт…
– Чего еще?
– Может, прежде чем утопить…
– Ну?
– Показать ее мэтру Ириону? А вдруг ему куда-нито сгодится?
Кальдемейн хлопнул ладонью по столу.
– А ты не дурак, Носикамень. Слушай, Геральт, может, наш городской колдун отвалит тебе чего за эту падаль? Рыбаки приносят разных чудовищ, восьминогов там, крабаллонов, каракатов, на этом многие заработали. А ну пошли в башню.
– Разбогатели? Собственного колдуна завели? Навсегда или временно?
– Навсегда. Мэтр Ирион. Уже год как в Блавикене. Сильный маг, Геральт, сразу видно.
– Не думаю, чтобы ваш сильный маг заплатил за кикимору, – поморщился Геральт. – Насколько мне известно, она на эликсиры не годится. Думаю, Ирион только отчитает меня. Мы, ведьмаки, не очень-то дружим с волшебниками.
– Никогда не слышал, чтобы мэтр Ирион кого-нибудь обругал. Заплатит ли, не обещаю, но попытка не пытка. На болотах таких куки… это, кикимор, может быть, много. И что тогда? Пусть колдун осмотрит ее и в случае чего наведет на топи какие-нибудь чары или чего там еще.
Ведьмак ненадолго задумался.
– Ну что ж, один-ноль в твою пользу, Кальдемейн. Рискнем. Где моя шапка?

2 

Башня, сложенная из гладко отесанных гранитных блоков, увенчанная каменными зубцами, выглядела вполне представительно, возвышаясь над побитыми крышами домов и полуразвалившимися кровлями халуп.
– Вижу, подновил, – сказал Геральт. – Волшебством или вас на работы согнал?
– В основном чарами.
– Какой он, этот ваш Ирион?
– Вполне нормальный. Людям помогает. Но отшельник, молчун. Почти не вылазит из башни.
На дверях, украшенных розеттой и инкрустированных светлым деревом, висела огромная колотушка в форме плоской пучеглазой рыбьей головы, державшей в зубастой пасти латунное кольцо. Кальдемейн, видать, знакомый с действием механизма, подошел, откашлялся и проговорил:
– Приветствует войт Кальдемейн, явившийся к мэтру Ириону по делу. С ним приветствует также ведьмак Геральт из Ривии, также явившийся по делу.
Долгое время ничего не происходило, наконец рыбья голова, пошевелив зубастыми челюстями, выпустила облако пара.
– Мэтр Ирион не принимает. Уходите, добрые…
– Я не добрый человек, – громко прервал Геральт. – Я ведьмак. А вон там, на осле, лежит кикимора, которую я убил недалеко от городка. Любой волшебник-резидент обязан заботиться о безопасности района. Мэтру Ириону ни к чему оказывать мне честь беседой, и он не обязан меня принимать, ежели такова его воля. Но кикимору пусть осмотрит и сделает соответствующие выводы. Носикамень, раскрой кикимору и свали ее здесь, у самых дверей.
– Геральт, – тихо сказал войт. – Ты-то уедешь, а мне тут придется…
– Пошли, Кальдемейн. Носикамень, вынь палец из носа и делай что велят.
– Сейчас, – проговорила колотушка совсем другим голосом. – Геральт, это верно ты?
Ведьмак тихо выругался.
– Ну, зануда! Да, верно я. Ну и что с того, что это верно я?
– Подойди ближе к двери, – произнесла колотушка, испуская облачко пара. – Один. Я тебя впущу.
– А как с кикиморой?
– Черт с ней. Я хочу поговорить с тобой, Геральт. Только с тобой. Извините, войт.
– Да чего уж там, мэтр Ирион, – махнул рукой Кальдемейн. – Бывай, Геральт. Увидимся позже. Носикамень! Уродину в жижу!
– Слушаюсь!
Ведьмак подошел к инкрустированной двери, она слегка приоткрылась, ровно настолько, чтобы он мог протиснуться, и тут же захлопнулась, оставив его в полной темноте.
– Эгей! – крикнул он, не скрывая раздражения.
– Готово, – ответил удивительно знакомый голос…
Впечатление было настолько неожиданным, что ведьмак покачнулся и вытянул руки в поисках опоры. Опоры не было.
Сад цвел белым и розовым, воздух был напоен ароматом дождя. Небо пересекала многоцветная радуга, связывая кроны деревьев с далекой голубоватой цепью гор. Домик посреди сада, маленький и скромный, утопал в мальвах. Геральт глянул под ноги и увидел, что стоит по колено в тимьяне.
– Ну, иди же, Геральт, – прозвучал голос. – Я у дома.
Он вошел в сад. Слева заметил движение, оглянулся. Светловолосая девушка, совершенно нагая, шла вдоль кустов, неся корзинку, полную яблок. Ведьмак торжественно поклялся самому себе больше ничему не удивляться.
– Наконец-то. Приветствую тебя, ведьмак.
– Стрегобор! – удивился решивший не удивляться Геральт.
Ведьмаку встречались в жизни разбойники с внешностью городских советников, советники, похожие на вымаливающих подаяние старцев, блудницы, смотревшиеся принцессами, принцессы, выглядевшие как стельные коровы, и короли с манерами разбойников. Стрегобор же всегда выглядел так, как по всем канонам и представлениям должен выглядеть чародей. Он был высок, худ, согбен, у него были буйные кустистые брови и длинный крючковатый нос. Вдобавок он носил черный, ниспадающий до земли балахон с широченными рукавами, а в руке держал длиннющий посох с хрустальным шариком на конце. Ни один из знакомых Геральту чародеев не выглядел так, как Стрегобор. И – что самое удивительное – Стрегобор действительно был чародеем.
Они присели на терраске, окруженной мальвами, расположившись в плетеных ивовых креслах у столика со столешницей из белого мрамора. Нагая блондинка с корзиной яблок подошла, улыбнулась и снова направилась в сад, покачивая бедрами.
– Тоже иллюзия? – спросил Геральт, любуясь колышущимися прелестями.
– Тоже. Как и все здесь. Но, дорогой мой, это иллюзия высшего класса. Цветы пахнут, яблоки можешь отведать, пчела может тебя ужалить, а ее, – чародей указал на блондинку, – ты можешь…
– Возможно, позднее…
– И верно. Что поделываешь здесь, Геральт? По-прежнему трудишься, за деньги истребляя представителей вымирающих видов? Что получил за кикимору? Наверное – ничего, иначе б не пришел сюда. Подумать только, есть люди, не верящие в Предназначение. Разве что знал обо мне. Знал?
– Не знал. Уж если я где не ожидал тебя встретить, так именно здесь. Если мне память не изменяет, раньше ты жил в Ковире, в такой же башне.
– Многое изменилось с тех пор.
– Хотя бы твое имя. Теперь ты вроде бы зовешься мэтром Ирионом?
– Так звали строителя этой башни, он скончался лет двадцать назад. Я решил, что его надо как-то почтить, ну и занял его обитель. Я тут сижу за резидента. Большинство горожан живут дарами моря, а, как тебе известно, моя специальность – кроме иллюзий, разумеется, – это погода. Порой шторм пригашу, порой вызову, то западным ветром пригоню ближе к берегу косяк мерлангов или угрей. Жить можно. То есть, – добавил он грустно, – можно бы жить.
– Почему «можно бы? И зачем ты сменил имя?
– У Предназначения масса обличий. Мое прекрасно снаружи и отвратительно внутри. Оно протянуло ко мне свои окровавленные когти…
– Ты ничуть не изменился, Стрегобор, – поморщился Геральт. – Плетешь ерунду и при этом строишь умные и многозначительные мины. Не можешь говорить нормально?
– Могу, – вздохнул чернокнижник. – Если это доставит тебе удовольствие, могу. Я забрался сюда, сбежав от жуткого существа, которое собралось меня прикончить. Бегство ничего не дало, оно меня нашло. По всей вероятности, попытается убить завтра, в крайнем случае – послезавтра.
– Та-а-ак, – бесстрастно протянул ведьмак. – Теперь понимаю.
– Что-то мне сдается, моя возможная смерть не очень-то тебя волнует.
– Стрегобор, – сказал Геральт. – Таков мир. Путешествуя, видишь многое. Двое бьются из-за межи посреди поля, которое завтра истопчут кони дружин двух здешних графов, жаждущих уничтожить друг друга. Вдоль дорог на деревьях болтаются висельники, в лесах разбойники перерезают глотки купцам. В городах то и дело натыкаешься на трупы в сточных канавах. В дворцах тычут друг друга стилетами, а на пиршествах то и дело кто-нибудь валится под стол, синий от отравы. Я привык. Так чего же ради меня должна волновать грозящая кому-то смерть, к тому же грозящая не мне, а тебе?
– К тому же грозящая мне, – усмехнувшись, повторил Стрегобор. – А я-то считал тебя другом. Надеялся на твою помощь.
– Наша последняя встреча, – сказал Геральт, – имела место при дворе короля Иди в Ковире. Я пришел получить плату за уничтожение амфисбены, которая терроризировала всю округу. Тогда ты и твой собрат Завист наперебой обзывали меня шарлатаном, бездумной машиной для убийств и, если мне память не изменяет, трупоедом. В результате Иди не только не заплатил мне ни шелонга, но еще велел за двенадцать часов убраться из Ковира, а поскольку клепсидра у него была испорчена, я едва-едва успел. А теперь ты говоришь, что рассчитываешь на мою помощь. Говоришь, что тебя преследует чудовище. Чего ты боишься, Стрегобор? Если оно на тебя нападет, скажи ему, что обожаешь чудовищ, оберегаешь их и следишь за тем, чтобы ни один трупоедский ведьмак не нарушил их покоя. Ну а уж если и после этого чудовище выпотрошит тебя и сожрет, значит, оно чудовищно неблагодарное чудовище.
Колдун, отвернувшись, молчал. Геральт рассмеялся.
– Не надувайся как жаба, маг. Говори, что тебе угрожает. Посмотрим, что можно сделать.
– Ты слышал о Проклятии Черного Солнца?
– А как же. Слышал. Только под названием Мании Сумасшедшего Эльтибальда. Так звали мага, который устроил бузу, в результате которой перебили или заточили в башни несколько десятков высокородных девиц. Даже королевских кровей. Якобы они были одержимы дьяволом, прокляты, порчены Черным Солнцем, как на вашем напыщенном жаргоне вы окрестили обыкновеннейшее солнечное затмение.
– Эльтибальд, который вовсе не был сумасшедшим, расшифровал надписи на менгирах дауков, на надгробных плитах в некрополях вожгоров, проанализировал легенды и мифы детолаков. Никаких сомнений быть не могло. Черное Солнце должно было предвещать скорое возвращение Лилиты, почитаемой на Востоке под именем Нийями, и гибель человечества. Дорогу для Лилиты должны были проложить «шестьдесят дев в златых коронах, кои кровью заполнят русла рек».
– Бред, – сказал ведьмак. – И вдобавок нерифмованный. Все приличные предсказания бывают в стихах. Всем известно, что имел в виду Эльтибальд и Совет Чародеев. Вы воспользовались бредом сумасшедшего, чтобы укрепить свою власть, разрушить союзы, не допустить родственных связей, устроить неразбериху в династиях – словом, как следует подергать за веревочки, подвязанные к марионеткам в коронах. А ты мне мозги пудришь какими-то предсказаниями, которых постыдился бы даже кривой старик на ярмарке.
– Можно скептически относиться к теории Эльтибальда, к интерпретациям предсказателей. Но нельзя отрицать того факта, что у девушек, родившихся после затмения, наблюдаются чудовищные мутации.
– Почему же нельзя? Я слышал нечто диаметрально противоположное.
– Я присутствовал при вскрытии одной из них, – сказал волшебник. – Геральт, то, что мы обнаружили внутри черепа и спинного мозга, невозможно было однозначно определить. Какая-то красная губка. Внутренние органы смещены, перемешаны, некоторых вообще нет. Все покрыто подвижными жгутиками, сине-розовыми лоскутиками. Сердце с шестью камерами. Две практически атрофированы, но тем не менее. Что ты на это скажешь?
– Я видел людей, у которых вместо рук орлиные когти, людей с волчьими клыками. Людей с дополнительными суставами, дополнительными органами и дополнительными чувствами. Все это были результаты вашей возни с магией.
– Говоришь, видел различные мутации? – поднял голову чернокнижник. – А скольких из них ты угробил за деньги в соответствии со своим ведьмачьим призванием? А? Потому как можно иметь волчьи клыки и ограничиться тем, что их показываешь девкам в хлеву, а можно иметь волчью натуру и нападать на детей. Именно так было с рожденными после затмения девочками, у которых обнаружились необъяснимая склонность к жестокости, агрессивность, бурные вспышки гнева и чрезмерный темперамент.
– У любой бабы при желании можно отыскать подобное, – усмехнулся Геральт. – Что ты плетешь? Выпытываешь, сколько мутантов я убил, а почему тебя не интересует, скольких я расколдовал, освободил от сглаза? Я, ведьмак, которого вы презираете. А что сделали вы, могущественные чернокнижники?
– Применили высшую магию. Нашу и священническую в различных храмах. Все испытания окончились смертью девушек.
– Это плохо говорит о вас, а не о девушках. Итак, первые трупы. Насколько я понимаю, вскрывали только их?
– Не только. Не смотри на меня так, сам прекрасно знаешь, что были и еще трупы. Сначала решили было ликвидировать всех. Но потом передумали… Тех же, которых все-таки… убирали, вскрывали. Одну подвергли вивисекции.
– И вы, сукины дети, еще осмеливаетесь критиковать ведьмаков? Эх, Стрегобор, Стрегобор, придет день, люди поумнеют и возьмутся за вас.
– Не думаю, чтобы это случилось очень скоро, – кисло заметил чародей. – Не забывай, мы действовали, защищая людей. Мутантки залили бы кровью целые страны.
– Так утверждаете вы, колдуны, задрав носы выше своего нимба непогрешимости. Коли уж об этом зашла речь, ты, вероятно, не станешь утверждать, что якобы, охотясь на так называемых мутантов, вы ни разу не ошиблись?
– Ладно, – сказал Стрегобор после долгого молчания. – Буду откровенен, хотя в собственных интересах и не следовало бы. Ошиблись, и к тому же не раз. Разделить их по группам оказалось весьма трудным делом. Поэтому мы перестали их… убивать, а стали изолировать.
– Ну да, ваши знаменитые башни, – фыркнул ведьмак.
– Да, наши башни. Однако это была очередная ошибка. Мы недооценили их, и многие сбежали. Среди принцев, особенно тех, что помоложе, которым нечего было делать, а еще меньше – терять, распространилась какая-то идиотская мода освобождать заключенных красоток. К счастью, большинство свернули себе шеи.
– Насколько мне известно, заточенные в башнях девушки быстро умирали. Поговаривают, не без вашей помощи.
– Наглая ложь. Однако действительно они быстро погружались в апатию, отказывались от пищи… Что интересно, незадолго до смерти у них прорезывался дар ясновидения. Очередное доказательство мутации.
– Что ни доказательство, то все менее убедительное. Может, есть и другие?
– Есть. К примеру, Сильвена, хозяйка в Нароке, к которой нам не удалось даже приблизиться, так быстро она взяла власть в свои руки. Сейчас там творятся жуткие вещи.
Фиалка, дочь Эвермира, сбежала из башни, воспользовавшись шнурком, сплетенным из косичек, и давно терроризирует Северный Вельгад. Бернику из Тальгара освободил дурень-принц. Его же и ослепили, и теперь он сидит в яме, а самый заметный элемент пейзажа в Тальгаре – шибеница. Есть и еще примеры.
– Именно что есть, – сказал ведьмак. – В Ямурлаке, например, правит старичок Абрад, у него золотуха, ни одного зуба, родился он, почитай, лет за сто до затмения, а не уснет, ежели кого-нибудь не обезглавят в его присутствии. Вырезал всех родственников и перебил половину страны в состоянии, как это говорится, невменяемости. Заметны и следы чрезмерного темперамента, в юности у него, кажется, прозвище было Абрад Юбкодрал. Эх, Стрегобор, славно было бы, если б жестокость владык можно было объяснить мутацией или заклятиями…
– Послушай, Геральт…
– И не подумаю. Ты не убедишь меня в своей правоте и тем более в том, что Эльтибальд не был сумасшедшим разбойником. Вернемся к чудовищу, которое тебе якобы угрожает. Я выслушал тебя и должен сказать: рассказанная тобою история мне не нравится. Но я дослушаю ее до конца.
– Не перебивая ехидными замечаниями?
– Обещать не могу.
– Ну что ж, – Стрегобор засунул руки в рукава балахона, – тем больше это займет времени. Итак, история началась в Крейдене, маленьком северном княжестве. Женой Фредефалька, княжившего в Крейдене, была Аридея, умная, образованная женщина. В роду у нее было множество последователей искусства чернокнижников, и, вероятно, по наследству ей достался довольно редкий и могущественный артефакт, Зеркало Нехалены. Как известно, Зеркалами Нехалены в основном пользовались пророки и ясновидцы, потому что они безошибочно, хоть и путано, предсказывали будущее. Аридея довольно часто обращалась к Зеркалу…
– С обычным, как я думаю, вопросом, – прервал Геральт, – «Кто на свете всех милее?». Насколько мне известно, Зеркала Нехалены подразделяются на льстивые и разбитые.
– Ошибаешься. Аридею больше интересовала судьба страны. А отвечая на ее вопросы, Зеркало предсказало мучительную смерть ее самой и множества ее подданных от руки либо по вине дочери Фредефалька от первого брака. Аридея постаралась, чтобы известие это дошло до Совета, а Совет послал в Крейден меня. Думаю, не надо добавлять, что дочурка Фредефалька родилась вскоре после затмения. Я некоторое время наблюдал за девчонкой. И пока наблюдал, она успела замучить канарейку, двух щенков и ручкой гребня выколоть глаз служанке. Я проделал несколько тестов при помощи заклинаний, большинство их подтвердило, что девчонка была мутантом. Я доложил об этом Аридее, потому что Фредефальк души в доченьке не чаял. Аридея, как я сказал, была женщиной неглупой…
– Ясно, – снова прервал Геральт, – и надо думать, не шибко любила падчерицу. Предпочитала, чтобы трон наследовали ее собственные дети. О дальнейшем можно догадаться. Похоже, там не оказалось никого, кто мог бы свернуть дочурке шею. Да попутно и тебе в придачу.
Стрегобор вздохнул, воздел очи горе, то есть к небу, на котором по-прежнему многоцветно и красочно переливалась радуга.
– Я стоял за то, чтобы ее только изолировать, но княгиня решила иначе. Наняла егеря-бандита и отослала с ним малышку в лес. Позже мы нашли его в зарослях. Он лежал без штанов, так что ход событий восстановить было нетрудно. Она воткнула ему шпильку в мозг через ухо, вероятно, когда его внимание было поглощено совершенно иным.
– Если ты думаешь, что мне его жаль, – буркнул Геральт, – то ошибаешься.
– Мы устроили облаву, – продолжал Стрегобор, – но девчонка как сквозь землю провалилась. А мне пришлось срочно ретироваться из Крейдена, потому что Фредефальк начал что-то подозревать. Лишь спустя четыре года я получил известие от Аридеи. Она выследила девку, та жила в Махакаме с семью гномами зараз, которых убедила, что гораздо выгоднее обирать купцов на дорогах, чем зарабатывать антракоз в шахтах. Ее всюду называли Сорокопуткой, потому что пойманных она любила живьем насаживать на острые колья. Аридея несколько раз нанимала убийц, но ни один не вернулся. А потом уж трудно было найти желающих, слух о девке прошел повсюду. Мечом научилась работать так, что мало какой мужик мог с ней сравняться. Меня снова вызвали, я тайком явился в Крейден и тут узнал, что Аридею отравили. Все считали, что это работа самого Фредефалька, который высмотрел себе наложницу помоложе и поядренее, но я думаю, без Ренфри тут не обошлось.
– Ренфри?
– Так звали Сорокопутку. Я утверждаю, что Аридею отравила она. Князь Фредефальк вскоре погиб при странных обстоятельствах на охоте, а старший сын Аридеи пропал без вести. Конечно, и это тоже была работа девчонки. Я говорю «девчонка», а ей к тому времени стукнуло уже семнадцать. И она неплохо подросла.
– К тому времени, – продолжал колдун после недолгого молчания, – она и ее гномы уже нагнали страху на весь Махакам. Но однажды они по какому-то поводу повздорили, не знаю, то ли из-за дележа добычи, то ли из-за очередности ночи на неделе, важно, что в ход пошли ножи. Семерка гномов не пережила поножовщины. Вышла сухой из воды только Сорокопутка. Она одна. Но тогда я уже был в Махакаме. Мы встретились нос к носу, она мгновенно узнала меня и тут же сообразила, какова была моя роль тогда в Крейдене. Уверяю тебя, Геральт, я едва успел выговорить заклинание, а руки тряслись у меня страшно, когда эта дикая кошка кинулась на меня, размахивая мечом. Я заточил ее в изящную глыбу горного хрусталя, шесть локтей на девять. Когда она погрузилась в летаргию, я кинул глыбу в гномовскую шахту и завалил ствол.
– Халтурная работа, – прокомментировал Геральт. – Легко расколдовать. Нельзя было, что ли, превратить в пепел? Ведь у вас столько исключительно милых заклинаний.
– Не у меня. Не моя специальность. Но ты прав, я схалтурил. Отыскался какой-то идиот-королевич, истратил уйму денег на контрзаклинание, расколдовал ее и с триумфом привез к себе домой, в какое-то замызганное королевство на Востоке. Его отец, старый разбойник, оказался умнее. Отстегал сыночка, а Сорокопутку решил выпытать о сокровищах, которые та награбила вместе с гномами и хитроумно упрятала. Ошибка папеньки состояла в том, что, когда ее нагую распластали на лавке у палача, у того в помощниках ходил старший сын короля. Как-то так получилось, что наутро тот же старший сын, к этому часу уже осиротевший и лишившийся родни, восседал на троне, а Сорокопутка заняла место первой фаворитки.
– Стало быть, не уродина.
– Дело вкуса. Долго ей в фаворитках ходить не довелось. До первого дворцового, громко говоря, переворота, потому как дворец тот больше походил на коровник. Вскоре оказалось, что она не забыла обо мне. В Ковире организовала на меня три покушения из-за угла. Я решил не рисковать и переждать в Понтаре. Она снова нашла меня. Тогда я сбежал в Ангрен, но она и тут меня прищучила. Не знаю, как это у нее получается, следы я заметал хорошо. Наверно, свойство ее мутации.
– А что ж ты снова-то ее в хрусталь не заключил? Угрызения совести?
– Нет. Таковых не было. Однако оказалось, что она приобрела иммунитет против магии.
– Невозможно!
– Возможно. Достаточно заполучить соответствующий артефакт или обзавестись аурой. Это опять же могло быть следствием ее прогрессирующей мутации. Я сбежал из Ангрена и спрятался здесь, на Лукоморье, в Блавикене. Год прожил спокойно, но она снова меня вынюхала.
– Откуда знаешь? Она уже здесь?
– Да. Я видел ее в кристалле. – Волшебник поднял палочку. – Она не одна, руководит бандой, а значит, замыслила что-то серьезное. Геральт, больше мне бежать некуда, я не знаю такого места, где бы можно было укрыться. Да. То, что ты прибыл сюда именно сейчас, не случайность. Это Предназначение. Судьба. Рок.
Ведьмак поднял брови.
– Что ты имеешь в виду?
– Я думаю, это ясно. Ты убьешь ее.
– Я не наемный убийца, Стрегобор.
– Согласен, ты не убийца.
– За деньги я истребляю чудовищ. Бестий, угрожающих людям. Кошмариков и страховидл, созданных чарами и заклинаниями таких типов, как ты. Но не людей.
– Она не человек. Она – чудовище, мутантка, проклятый выродок. Ты привез кикимору. Сорокопутка хуже кикиморы. Кикимора убивает от голода, а Сорокопутка удовольствия ради. Убей ее, и я заплачу столько, сколько ты пожелаешь. В пределах разумного, конечно.
– Я уже сказал: истории о мутации и проклятии Лилиты я считаю вздором. У девушки есть причины рассчитаться с тобой, я в это вмешиваться не стану. Обратись к войту, к городской страже. Ты – городской волшебник, на твоей стороне здешний закон.
– Плевать мне на закон, на войта и на его помощь! – взорвался Стрегобор. – Не нужна мне защита, я хочу, чтобы ты ее убил! В эту башню не войдет никто, в ней я в полной безопасности. Но что мне с того, не могу же я сидеть в ней до конца дней своих! Сорокопутка не откажется от своего, пока жива, я знаю. Ну и что, прикажешь мне хиреть в этой башне и ждать, когда придет смерть?
– Девушки сидели… Знаешь что, колдун? Надо было предоставить охотиться на девочек другим чародеям, более могущественным, и предвидеть последствия.
– Я прошу тебя, Геральт.
– Нет, Стрегобор.
Чернокнижник молчал. Ненастоящее солнце на ненастоящем небе нисколько не сдвинулось к зениту, но ведьмак знал, что в Блавикене уже смеркается. Он почувствовал голод.
– Геральт, – сказал Стрегобор, – когда мы слушали Эльтибальда, у многих из нас возникали сомнения. Но мы решили выбрать меньшее зло. Теперь я прошу тебя о том же.
– Зло – это зло, Стрегобор, – серьезно сказал ведьмак, вставая. – Меньшее, большее, среднее – все едино, пропорции условны, а границы размыты. Я не святой отшельник, не только одно добро творил в жизни. Но если приходится выбирать между одним злом и другим, я предпочитаю не выбирать вообще. Мне пора. Увидимся завтра.
– Возможно, – сказал колдун. – Если успеешь.

3 

В «Золотом Дворе», лучшем постоялом дворе городка, было людно и шумно. Гости, местные и приезжие, были заняты в основном типичными для их национальности и профессии делами. Серьезные купцы спорили с краснолюдами относительно цен на товары и процентов кредита. Менее серьезные щипали за ягодицы девушек, разносивших пиво и капусту с горохом. Местные придурки прикидывались хорошо информированными. Девки всеми силами старались понравиться толстосумам, в то же время отталкивая безденежных. Возницы и рыбаки пили так, словно завтра с утра запретят выращивать хмель. Моряки распевали песни, восхваляющие морские волны, отвагу капитанов и прелести сирен, последнее – красочно и в деталях.
– Напряги память, Сотник, – сказал Кальдемейн трактирщику, перегибаясь через стойку так, чтобы его можно было услышать. – Шесть парней и девка, одетые в черные, украшенные серебром кожи по новиградской моде. Я видел их на заставе. Они остановились у тебя или «Под Альбакором».
Трактирщик наморщил выпуклый лоб, протирая кружку полосатым фартуком.
– Здесь они, войт, – сказал наконец он. – Говорят, приехали на ярмарку, а все при мечах, даже девка. Одеты, как ты сказал, в черное.
– Угу, – кивнул войт. – Где они сейчас? Что-то их не видно.
– В маленьком закутке. Золотом платили.
– Схожу один, – сказал Геральт. – Не надо превращать это в официальное посещение, во всяком случае, пока. Приведу ее сюда.
– Может, и верно. Но поосторожней. Мне тут драки ни к чему.
– Постараюсь.
Песня матросов, судя по возрастающей насыщенности ненормативными словами, приближалась к громкому финалу. Геральт приоткрыл жесткий и липкий от грязи полог, прикрывавший вход в эркер.
За столом сидели шестеро мужчин. Той, которую он ожидал увидеть, среди них не было.
– Ну чего?! – рявкнул тот, который заметил его первым, лысоватый, с лицом, изуродованным шрамом, проходящим через левую бровь, основание носа и правую щеку.
– Хочу увидеться с Сорокопуткой.
От стола поднялись две одинаковые фигуры с одинаково неподвижными лицами, светлыми всклокоченными волосами до плеч, в одинаковых облегающих одеждах из черной кожи, горящей серебряными украшениями. Одинаковыми движениями близнецы подняли со скамьи одинаковые мечи.
– Спокойно, Выр. Садись, Нимир, – сказал человек со шрамом, опершись локтями о стол. – С кем, говоришь, хочешь встретиться, братец? Кто такая Сорокопутка?
– Ты прекрасно знаешь, о ком я.
– Что за тип? – спросил потный полуголый детина, крест-накрест перепоясанный ремнями и прикрытый на предплечьях шипастыми щитками. – Ты его знаешь, Ногорн?
– Нет, – сказал человек со шрамом.
– Альбинос какой-то, – хохотнул щуплый темноволосый мужчина, сидевший рядом с Ногорном. Тонкие черты лица, большие черные глаза и остроконечные уши выдавали в нем полукровку-эльфа. – Альбинос, мутант, шутка природы. И надо же, впускают таких в шинки к порядочным людям.
– Я его где-то уже видел, – сказал плотный загорелый тип с волосами, заплетенными в косички, оценивая Геральта взглядом злых прищуренных глаз.
– Не важно, где ты его видел, Тавик, – сказал Ногорн. – Послушай, братец, Киврил только што тебя страшно обидел. Ты его не вызовешь? Такой скушный вечер.
– Нет, не вызову, – спокойно сказал ведьмак.
– А меня, если вылью на тебя эту рыбью похлебку, вызовешь? – захохотал голый по пояс.
– Спокойно, Десятка, – сказал Ногорн. – Раз он сказал нет, значит, нет. Пока. Ну, брат, говори, што хочешь сказать, и выматывайся. Имеешь возможность выйти сам. Если не воспользуешься, тебя вынесут половые.
– Тебе мне сказать нечего. Хочу увидеться с Сорокопуткой. С Ренфри.
– Слышали, парни? – Ногорн взглянул на дружков. – Он хочет видеться с Ренфри. А зачем, братец, позволь узнать?
– Не позволю.
Ногорн поднял голову и глянул на близнецов, те тут же сделали шаг вперед, бренча серебряными застежками высоких ботинок.
– Знаю, – вдруг сказал тот, с косой. – Вспомнил, где я его видел!
– Чего ты там бормочешь, Тавик?
– Перед домом войта. Он привез какого-то дракона на продажу, этакую помесь паука с крокодилом. Люди болтали, будто он ведьмак.
– Что такое ведьмак? – спросил голый Десятка. – Э? Киврил?
– Наемный колдун, – сказал полуэльф. – Фокусник. Фокусы кажет за горсть сребреников. Я же сказал – шутка природы. Оскорбление человеческих и божеских законов. Таких надобно сжигать.
– Мы не очень обожаем колдунов, – проскрипел Тавик, не отрывая от Геральта взгляда прищуренных глаз. – Чтой-то мне сдается, Киврил, что в тутошней дыре у нас будет работы поболее, чем думалось. Их здесь не один, а ведомо, они держатся разом.
– Свояк свояка видит издалека, – зловеще усмехнулся полукровка. – И как только земля таких носит? Кто вас плодит, уродцев?
– Будь добр, повежливее, – спокойно сказал Геральт. – Твоя матушка, как вижу, достаточно часто бродила по лесу в одиночку, так что у тебя есть причина призадуматься над собственным происхождением.
– Возможно, – ответил полуэльф, не переставая усмехаться. – Но я по крайней мере знал свою мать. А вот ты, ведьмак, не можешь этим похвалиться.
Геральт чуточку побледнел и стиснул зубы. Ногорн, заметивший это, громко рассмеялся.
– Ну, братец, уж такого-то оскорбления ты не можешь спустить. Кажется, за спиной у тебя меч торчит? Ну так как? Выйдете с Киврилом во двор? Вечер – скукотища.
Ведьмак не ответил.
– Засранный трус, – фыркнул Тавик.
– Он вроде што-то говорил о матери Киврила? – спокойно продолжал Ногорн, опершись подбородком на сплетенные пальцы. – Што-то страшно оскорбительное, если я верно понял. Мол, распутничала или как-то так. Эй, Десятка, неужто ты сможешь слушать, как какой-то бродяга оскорбляет матушку твоего друга? Матушка, мать ее так, дело святое!
Десятка охотно поднялся, отстегнул меч, кинул на стол. Выпятил грудь, поправил ощетинившиеся серебряными шипами щитки на предплечьях, сплюнул и сделал шаг вперед.
– Если ты сумлеваешься, – сказал Ногорн, – поясню: Десятка вызывает тебя на кулашный бой. Я сказал, што тебя отседова вынесут. Освободите-ка место.
Десятка приблизился, поднимая кулаки. Геральт положил руку на рукоять меча.
– Осторожнее, – сказал он. – Еще шаг – и тебе придется искать свою руку на полу.
Ногорн и Тавик вскочили, хватаясь за мечи. Молчаливые близнецы вытянули свои. Десятка попятился. Не пошевелился лишь Киврил.
– Что здесь происходит, черт побери! Нельзя на минуту одних оставить?
Геральт очень медленно обернулся и встретился взглядом с глазами цвета морской волны.
Она была почти одного с ним роста. Соломенные волосы были подстрижены неровно, немного ниже ушей. Она стояла, опираясь одной рукой о дверь, в облегающем бархатном кафтанчике, перетянутом нарядным поясом. Юбка была неровной, асимметричной – с левой стороны доходила до лодыжки, а с правой приоткрывала крепкое бедро над голенищем высокого сапога из лосиной кожи. На левом боку висел меч, на правом – кинжал с большим рубином в оголовье.
– Онемели?
– Это ведьмак, – буркнул Ногорн.
– Ну и что?
– Он хотел говорить с тобой.
– Ну и что?
– Это колдун, – прогудел Десятка.
– Спокойно, парни, – сказала девушка. – Он хочет со мной говорить, это не преступление. Продолжайте свои дела. И без скандалов. Завтра торговый день. Думаю, вы не хотите, чтобы ваши фокусы испортили ярмарку – столь важное событие в жизни этого милого городка?
В наступившей тишине послышался тихий противный смешок. Смеялся Киврил, все еще небрежно развалившийся на лавке.
– Да ну тебя, Ренфри, – выдавил полуэльф. – Важное… событие!
– Заткнись, Киврил! Немедленно.
Киврил перестал смеяться. Немедленно. Геральт не удивился. В голосе Ренфри прозвучало нечто очень странное. Нечто такое, что ассоциировалось с красным отблеском пожара на клинках, стонами убиваемых, ржанием коней и запахом крови. Видимо, у остальных тоже возникли подобные ассоциации, потому что бледность покрыла даже загорелую харю Тавика.
– Ну, белоголовый, – прервала тишину Ренфри. – Выйдем в большую залу, присоединимся к войту, с которым ты сюда пришел. Он, верно, тоже хочет со мной потолковать.
Кальдемейн, ожидавший у стойки, увидев их, прервал тихую беседу с трактирщиком, выпрямился, скрестил руки на груди.
– Послушайте, мазель, – твердо сказал он, не тратя времени на обмен ненужными учтивостями. – Я знаю от этого вот ведьмака из Ривии, что привело вас в Блавикен. Похоже, вы в обиде на нашего колдуна.
– Возможно. Ну и что? – тихо спросила Ренфри – тоже не очень-то учтиво.
– А то, что на такие обиды есть городские или кастелянские суды. Кто у нас, на Лукоморье, собирается мстить за обиду железом, тот считается самым обыкновенным разбойником. А еще то, что либо завтра поутру вы вымететесь из Блавикена вместе со своей черной компашкой, либо я вас упрячу в яму, пре… как это называется, Геральт?
– Превентивно.
– Именно. Вы поняли, мазель?
Ренфри сунула руку в мешочек на поясе, достала сложенный в несколько раз пергамент.
– Прочтите, войт, если грамотный. И больше не называйте меня мазелью.
Кальдемейн взял пергамент, читал долго, потом молча подал Геральту.
– «Моим комесам, вассалам и свободным подданным, – прочитал ведьмак вслух. – Всех и каждого извещаю, поелику Ренфри, крейгенская княжна, пребывает на нашей службе и мила нам, то гнев наш падет на голову тому, кто ей чинить припятствия вознамерится. Аудоен, король…» Слово «препятствия» пишется через «е». Но печать, похоже, подлинная.
– Потому что подлинная и есть, – сказала Ренфри, вырывая у него пергамент. – Поставил ее Аудоен, ваш милостивый государь. Потому не советую чинить мне препятствия. Независимо от того, как это пишется, последствия для вас могут быть печальными. Не удастся вам, уважаемый войт, упрятать меня в яму. И не называйте меня мазелью. Я не нарушила ни одного закона. Пока что.
– Если нарушишь хоть на пядь, – Кальдемейн выглядел так, словно собирался сплюнуть, – брошу в яму разом с твоим пергаментом. Клянусь всеми богами, мазель. Пошли, Геральт.
– А с тобой, ведьмак, – Ренфри коснулась руки Геральта, – еще пару слов.
– Не опоздай на ужин, – бросил войт через плечо. – Иначе Либуше обозлится.
– Не опоздаю.
Геральт оперся о стойку. Поигрывая медальоном с волчьей мордой, висящим на шее, он смотрел в зелено-голубые глаза девушки.
– Я слышала о тебе, – сказала она. – Ты – Геральт из Ривии, белоголовый ведьмак. Стрегобор – твой друг?
– Нет.
– Это упрощает дело.
– Не думаю. Я не намерен оставаться в стороне.
Ренфри прищурилась.
– Стрегобор завтра умрет, – проговорила она тихо, отбрасывая со лба прядку неровно подстриженных волос. – Зло было бы меньше, если б умер только он.
– Если, а вернее, прежде чем Стрегобор умрет, умрут еще несколько человек. Другой возможности я не вижу.
– Скромно сказано – несколько.
– Чтоб меня напугать, требуется нечто большее, чем слова, Сорокопутка.
– Не называй меня Сорокопуткой, не люблю. Дело в том, что я вижу другие возможности. Стоило бы их обсудить, но, что делать, Либуше ждет. Она хоть ничего, эта Либуше?
– Это все, что ты имела мне сказать?
– Нет. Но теперь иди. Либуше ждет.

4 

В его каморке на мансарде кто-то был. Геральт знал об этом еще прежде, чем подошел к двери, и понял по едва ощутимой вибрации медальона. Он задул каганец, которым освещал себе ступени, вынул кинжал из-за голенища, сунул его сзади за пояс. Нажал ручку. В комнатке было темно. Не для ведьмака.
Он, умышленно не торопясь, как бы сонно, переступил порог, прикрыл за собой дверь. В следующий момент, сильно оттолкнувшись, прыгнул ласточкой, навалился на человека, сидевшего на его лежанке, прижал того к постели, левое предплечье сунул ему под подбородок, потянулся за кинжалом. Но не вынул. Что-то было не так.
– Недурно для начала, – глухо проговорила Ренфри, неподвижно лежа под ним. – Я рассчитывала на это, но не думала, что мы так скоро окажемся в постели. Убери руку с моего горла, будь любезен.
– Это ты?
– Это я. Слушай, есть два выхода. Первый: ты слезешь с меня, и мы побеседуем. Второй: все остается как есть, но хотелось бы все же скинуть сапоги. Как минимум.
Ведьмак выбрал первый выход. Девушка вздохнула, встала, поправила волосы и юбку.
– Зажги свечи. В темноте я вижу не как ты, а видеть собеседника люблю.
Она подошла к столу, высокая, худощавая, гибкая, села, вытянув ноги в сапогах. Оружия вроде бы у нее не было.
– Выпить есть?
– Нет.
– В таком случае хорошо, что я прихватила, – засмеялась она, ставя на стол дорожный бурдючок и два кожаных кубка.
– Почти полночь, – холодно сказал Геральт. – Может, перейдем к делу?
– Минутку. Пей. Твое здоровье, Геральт.
– Взаимно, Сорокопутка!
– Меня зовут Ренфри, черт побери, – подняла она голову. – Разрешаю упускать княжий титул, но перестань именовать меня Сорокопуткой.
– Тише, разбудишь весь дом. Могу я наконец узнать, чего ради ты влезла сюда через окно?
– Какой догадливый! Я хочу спасти Блавикен от резни. Чтобы обсудить это с тобой, я лазила по крышам, словно мартовский кот. Цени.
– Ценю. Только вот не знаю, какой смысл в таком разговоре. Положение ясное. Стрегобор сидит в колдовской башне, чтобы его достать, тебе придется организовать осаду. Если ты это сделаешь, тебе не поможет твой королевский папирус. Если ты в открытую нарушишь закон, Аудоен не станет тебя защищать. Войт, стража, весь Блавикен выступят против тебя.
– Если выступит весь Блавикен, то жутко пожалеет. – Ренфри усмехнулась, показав хищные белые зубки. – Ты разглядел моих мальчиков? Ручаюсь, они свое дело знают. Представляешь себе, что произойдет, если начнется драка между ними и теми телками из стражи, которые то и дело спотыкаются о собственные алебарды?
– А ты, Ренфри, воображаешь, что я буду стоять в стороне и спокойно взирать на такую драку? Видишь, я живу у войта? При надобности буду рядом с ним.
– Не сомневаюсь, – посерьезнела Ренфри. – Только скорее всего один ты, потому что остальные попрячутся по подвалам. Нет на свете бойца, который управился бы с моей вооруженной мечами семеркой. Это не под силу ни одному человеку. Но, белоголовый, давай не будем пугать друг друга. Я сказала – резни и потоков крови можно избежать. Конкретно: есть два человека, которым это под силу.
– Я – само внимание.
– Один – Стрегобор. Лично. Он добровольно выйдет из своей башни, я отведу его куда-нибудь на пустырь, а Блавикен снова погрузится в благостную апатию и вскоре забудет обо всем.
– Стрегобор, возможно, и похож на спятившего, но не до такой же степени.
– Как знать, ведьмак, как знать. Есть доводы, которые невозможно отвергнуть, и предложения, которые нельзя отбросить. К таким, например, относится тридамский ультиматум. Я предъявлю колдуну тридамский ультиматум.
– В чем его суть?
– Это маленькая и сладкая тайна.
– Пусть так. Только сомневаюсь в ее эффективности. У Стрегобора, стоит ему заговорить о тебе, начинают зубы стучать. Ультиматум, который заставил бы его добровольно отдаться в твои прелестные ручки, должен и вправду быть каким-то особым. Давай-ка перейдем сразу ко второй особе, которая может предотвратить резню в Блавикене. Попытаюсь угадать, кто это.
– Ну-ну. Интересно, насколько ты проницателен, белоголовый.
– Это ты, Ренфри. Ты сама. Ты проявишь воистину княжеское, да что я – королевское великодушие и откажешься от мести. Я угадал?
Ренфри откинула голову и громко рассмеялась, успев прикрыть рот рукой. Потом посерьезнела и уставилась на ведьмака горящими глазами.
– Геральт, я была княжной, но в Крейдене. У меня было все, о чем только можно мечтать, даже просить не было нужды. Слуги по первому зову, платья, туфельки. Трусики из батиста. Драгоценности и бижутерия, буланый пони, золотые рыбки в бассейне. Куклы и дом для них повместительнее твоей здешней лачуги. И так было до того дня, пока твой Стрегобор и эта шлюха Аридея не приказали егерю отвести меня в лес, зарезать и подать им мои сердце и печень. Прелестно, не правда ли?
– Скорее отвратительно. Я рад, что ты тогда разделалась с егерем, Ренфри.
– Разделалась?!! Как же! Он смилостивился и отпустил меня. Но сначала изнасиловал, сукин сын, отобрал серьги и золотую диадемку.
Геральт глянул ей в лицо, поигрывая медальоном. Она не отвела глаз.
– На том и кончилась княжна. Платьице разорвалось, батистовые трусики навсегда потеряли белизну. А потом были грязь, голод, вонь, палки и пинки. Я отдавалась первому встречному за миску похлебки и крышу над головой. Знаешь, какие у меня были волосы? Как шелк и спадали на добрый локоть ниже икр. Когда я завшивела, мне обрезали косы ножницами для стрижки овец под самый корень. Больше они так и не отросли по-настоящему.
Она ненадолго замолчала, отбросила со лба неровную прядку.
– Я воровала, чтобы не подохнуть с голоду. Убивала, чтобы не убили меня. Сидела в ямах, провонявших мочой, не зная, повесят меня утром или только выпорют и выгонят. И все это время моя мачеха и твой колдун преследовали меня, нанимали убийц, пытались отравить. Насылали порчу. Проявить великодушие? Простить им по-королевски? Я ему по-королевски башку оторву, а может, сначала вырву обе ноги, там видно будет.
– Аридея и Стрегобор пытались тебя отравить?
– Именно что. Яблоком, заправленным вытяжкой из красавки. Меня спас один гном. Он дал мне рвотный камень, от которого, я думала, меня вывернет наизнанку, как чулок. Но – выжила.
– Один из семи гномов?
Ренфри, которая в этот момент как раз наполняла кубок, держа над ним бурдючок, замерла.
– Ого. Ты много обо мне знаешь. А что? Что ты имеешь против гномов? Или других гуманоидов? Если быть точной, они относились ко мне лучше, чем большинство людей. Но тебе до этого нет дела. Я сказала, Стрегобор и Аридея, пока могли, преследовали меня, как дикого зверя. Потом уже не могли, я сама стала охотником. Аридея откинула копыта в собственной постели. Для нее я составила особую программу. А теперь – для колдуна. Геральт, как ты считаешь, он заслуживает смерти? Ну скажи.
– Я не судья. Я – ведьмак.
– Именно что. Я сказала, есть два человека, которые могут предотвратить резню в Блавикене. Второй – ты. Тебя колдун пустит в башню, и ты его убьешь.
– Ренфри, – спокойно сказал Геральт, – по пути ко мне ты, случайно, не свалилась с крыши головой вниз?
– В конце концов, ведьмак ты или нет, черт побери?! Говорят, ты убил кикимору, привез ее на ослике для оценки. Стрегобор хуже кикиморы, она – бездумная скотина и убивает, потому как такой ее боги сотворили. Стрегобор – изверг, маньяк, чудовище. Привези его мне на ослике, и я не пожалею золота.
– Я не наемный убийца, Сорокопутка.
– Верно, – улыбнулась она и откинулась на спинку стула, положив ноги на стол и даже не пытаясь прикрыть юбкой бедра. – Ты – ведьмак, спаситель людей, которых защищаешь от Зла. А в данном случае Зло – это железо и огонь, которые разгуляются здесь, когда мы встанем друг против друга. Тебе не кажется, что я предлагаю Меньшее Зло – самое лучшее решение? Даже для этого сукина сына Стрегобора. Можешь убить его милосердно, одним движением, случайно. Он умрет, не зная, что умирает. А я ему этого не гарантирую. Совсем наоборот.
Геральт молчал. Ренфри потянулась, подняв руки над головой.
– Понимаю твои сомнения, – сказала она. – Но ответ я должна получить немедленно.
– Знаешь, почему Стрегобор и княгиня хотели тебя убить тогда, в Крейдене, и после?
Ренфри резко выпрямилась, сняла ноги со стола.
– Думаю, это ясно, – взорвалась она. – Хотели отделаться от первородной дочери Фредефалька, потому что я была наследницей трона. Дети Аридеи родились в результате морганатической связи, и у них не было никаких прав на…
– Я не о том, Ренфри.
Девушка опустила голову, но только на мгновение. Глаза у нее разгорелись.
– Ну хорошо. Якобы я проклята. Испорчена еще в лоне матери. Я…
– Договаривай.
– Я – чудовище.
– А разве нет?
Какое-то мгновение Ренфри казалась беззащитной и надломленной. И очень грустной.
– Не знаю, Геральт, – шепнула она, потом черты ее лица снова ожесточились. – Да и откуда мне, черт побери, знать? Если я уколю себе палец, идет кровь. Ежемесячно тоже… ну, сам понимаешь. Переем – болит живот, а перепью – голова. Если мне весело – я пою, если грустно – ругаюсь. Если кого-то ненавижу – убиваю, а если… А, дьявольщина, довольно. Твой ответ, ведьмак.
– Мой ответ таков: нет.
– Ты помнишь, о чем я говорила? – спросила она после недолгого молчания. – Есть предложения, которые нельзя отвергнуть, последствия бывают страшными. Я тебя серьезно предостерегаю, мое предложение относится именно к таким. Подумай как следует.
– Я подумал как следует. И отнесись ко мне серьезно, потому что я тоже предостерегаю тебя серьезно.
Ренфри какое-то время молчала, играя шнуром жемчуга, трижды обернутым вокруг красивой шеи и кокетливо прячущимся в углублении между двумя изящными полушариями, выглядывающими в разрезе блузки.
– Геральт, Стрегобор просил тебя убить меня?
– Да. Он полагал, что это будет Меньшее Зло.
– И ты отказал ему так же, как и мне?
– Так же.
– Почему?
– Потому что я не верю в Меньшее Зло.
Ренфри слабо улыбнулась, затем губы у нее искривились в гримасе, очень некрасивой при желтом свете свечи.
– Стало быть, не веришь. Видишь ли, ты прав, но только отчасти. Существуют просто Зло и Большое Зло, а за ними обоими в тени прячется Очень Большое Зло. Очень Большое Зло, Геральт, это такое, которого ты и представить себе не можешь, даже если думаешь, будто уже ничто не в состоянии тебя удивить. И знаешь, Геральт, порой бывает так, что Очень Большое Зло схватит тебя за горло и скажет: «Выбирай, братец, либо я, либо то, которое чуточку поменьше».
– Можно узнать, куда ты клонишь?
– А никуда. Выпила немного, вот и философствую, ищу общие истины. Одну как раз нашла: Меньшее Зло существует, но мы не в состоянии выбирать его сами. Лишь Очень Большое Зло может принудить нас к такому выбору. Хотим мы того или нет.
– Я явно выпил слишком мало, – ехидно усмехнулся ведьмак. – А полночь меж тем уже миновала, как и всякая полночь. Перейдем к конкретным вопросам. Ты не убьешь Стрегобора в Блавикене, я тебе не дам. Не позволю, чтобы дело дошло до бойни и резни. Вторично предлагаю: откажись от мести. Откажись от намерения убить его. Таким образом ты докажешь ему, и не только ему, что ты не кровожадное, нечеловеческое чудовище, мутант и выродок. Докажешь, что он ошибается. Что причинил тебе Очень Большое Зло своей ошибкой.
Ренфри некоторое время смотрела на медальон ведьмака, вертящийся на цепочке, которую тот крутил пальцами.
– А если я скажу, ведьмак, что не умею прощать или отказываться от мести, то это будет равносильно признанию, что он и не только он правы? Верно? Тем самым я докажу, что я все-таки чудовище, нелюдь, демон, проклятый богами? Послушай, ведьмак. В самом начале моих скитаний меня приютил один свободный кмет. Я ему понравилась. Однако поскольку мне он вовсе не нравился, а совсем даже наоборот, то всякий раз, когда он хотел меня взять, он дубасил меня так, что утром я едва сползала с лежанки. Однажды я встала затемно и перерезала сердобольному кмету горло. Тогда я еще не была такой сноровистой, как теперь, и нож показался мне слишком маленьким. И, понимаешь, Геральт, слушая, как кмет булькает, и видя, как он дрыгает ногами, я почувствовала, что следы от его палки и кулаков уже не болят и что мне хорошо, так хорошо, что… Я ушла, весело посвистывая, здоровая, радостная и счастливая. И потом каждый раз повторялось то же самое. Если б было иначе, кто стал бы тратить время на месть?
– Ренфри, – сказал Геральт. – Независимо от твоих мотивов и соображений ты не уйдешь отсюда посвистывая и не будешь чувствовать себя так хорошо, что… Уйдешь не веселой и счастливой, но уйдешь живой. Завтра утром, как приказал войт. Я уже тебе это говорил, но повторю. Ты не убьешь Стрегобора в Блавикене.
Глаза Ренфри блестели при свете свечи, горели жемчужины в вырезе блузки, искрился Геральтов медальон с волчьей пастью, крутясь на серебряной цепочке.
– Мне жаль тебя, – неожиданно проговорила девушка, не спуская глаз с мигающего кружочка серебра. – Ты утверждаешь, что не существует Меньшего Зла. Так вот – ты останешься на площади, на брусчатке, залитой кровью, один-одинешенек, потому что не сумел сделать выбор. Не умел, но сделал. Ты никогда не будешь знать, никогда не будешь уверен. Никогда, слышишь… А платой тебе будет камень и злое слово. Мне жаль тебя, ведьмак.
– А ты? – спросил ведьмак тихо, почти шепотом.
– Я тоже не умею делать выбор.
– Кто ты?
– Я то, что я есть.
– Где ты?
– Мне холодно…
– Ренфри! – Геральт сжал медальон в руке.
Она подняла голову, словно очнувшись ото сна, несколько раз удивленно моргнула. Мгновение, краткий миг казалась испуганной.
– Ты выиграл, – вдруг резко бросила она. – Выиграл, ведьмак. Завтра рано утром я уеду из Блавикена и никогда не вернусь в этот задрипанный городишко. Никогда. Налей, если там еще что-нибудь осталось.
Обычная насмешливая, лукавая улыбка опять заиграла у нее на губах, когда она отставила кубок.
– Геральт?
– Да?
– Эта чертова крыша очень крутая. Я бы лучше вышла от тебя на рассвете. В темноте можно упасть и покалечиться. Я княжна, у меня нежное тело, я чувствую горошину сквозь тюфяк. Если, конечно, он как следует не набит сеном. Ну, как ты думаешь?
– Ренфри, – Геральт невольно улыбнулся, – то, что ты говоришь, подобает княжне?
– Что ты, ядрена вошь, понимаешь в княжнах? Я была княжной и знаю: вся прелесть жизни в том и состоит, чтобы делать то, что захочется. Я что, должна тебе прямо сказать, чего хочу, или сам догадаешься?
Геральт, продолжая улыбаться, не ответил.
– Я даже подумать не смею, что не нравлюсь тебе, – поморщилась девушка. – Уж лучше считать, что ты просто боишься, как бы тебя не постигла судьба свободного кмета. Эх, белоголовый! У меня при себе нет ничего острого. Впрочем, проверь сам.
Она положила ему ноги на колени.
– Стяни с меня сапоги. Голенища – лучшее место для кинжала.
Босая, она встала, дернула пряжку ремня.
– Тут тоже ничего не прячу. И здесь, как видишь. Да задуй ты свою треклятую свечу.
Снаружи в темноте орал кот.
– Ренфри?
– Что?
– Это батист?
– Конечно, черт побери. Княжна я или нет? В конце-то концов?

5 

– Папа, – монотонно тянула Марилька, – когда мы пойдем на ярмарку? На ярмарку, папа!
– Тихо ты, Марилька, – буркнул Кальдемейн, вытирая тарелку хлебом. – Так что говоришь, Геральт? Она выматывается из городка?
– Да.
– Ну, не думал, что так гладко пойдет. С этим своим пергаментом да с печатью Аудоена она приперла меня к стенке. Я прикидывался героем, но, по правде говоря, хрен что мог им сделать.
– Даже если б они в открытую нарушили закон? Устроили шум, драку?
– Понимаешь, Геральт, Аудоен страшно раздражительный король, посылает на эшафот за любую мелочь. У меня жена, дочка, мне нравится моя должность. Не приходится думать, где утром достать жиру для каши. Одним словом, хорошо, что они уезжают. А как это, собственно, получилось?
– Папа, хочу на ярмарку.
– Либуше! Забери ты Марильку! Да, Геральт, не думал я. Расспрашивал Сотника, трактирщика из «Золотого Двора», о новиградской компании. Та еще шайка. Некоторых узнали.
– Да?
– Тот, со шрамом на морде, Ногорн, бывший приближенный Абергарда из так называемой ангренской вольницы. Слышал о такой вольнице? Ясно, кто не слышал. Тот, которого кличут Десяткой, тоже там был. И даже если не был, думаю, его прозвище пошло не от десяти добрых дел. Чернявый полуэльф Киврил – разбойник и профессиональный убийца. Вроде имеет какое-то отношение к резне в Тридаме.
– Где-где?
– В Тридаме. Не слышал? Об этом много было шуму. Три… Ну да, три года назад, потому как Марильке тогда было два годка. Барон из Тридама держал в яме каких-то разбойников. Их дружки, среди них, кажется, и полукровка Киврил, захватили паром на реке, полный пилигримов, а дело было во время Праздника Нис. Послали барону требование: мол, освободи всех. Барон, дело ясное, отказал, и тогда они принялись убивать паломников по очереди, одного за другим. Пока барон не смягчился и не выпустил их дружков из ямы, они спустили по течению больше десятка. Барону за это грозило изгнание, а то и топор: одни заимели на него зуб за то, что он уступил, только когда прикончили стольких, другие подняли шум, что-де очень скверно поступил, что, мол, это был прен… прецендент, или как его там, что, дескать, надо было перестрелять всех там из арбалетов вместе с заложниками или штурмом взять на лодках, не уступать ни на палец. Барон на суде толковал, что выбрал Меньшее Зло, потому как на пароме было больше четверти сотни людей, бабы, ребятня…
– Тридамский ультиматум, – прошептал ведьмак. – Ренфри…
– Что?
– Кальдемейн, ярмарка.
– Ну и что?
– Не понимаешь? Она меня обманула. Никуда они не выедут. Заставят Стрегобора выйти из башни, как заставили барона из Тридама. Или вынудят меня… Не понимаешь? Начнут мордовать людей на ярмарке. Ваш рынок посреди этих стен – настоящая ловушка!
– О боги, Геральт! Сядь! Куда ты, Геральт?
Марилька, напуганная криком, разревелась, втиснувшись в угол кухни.
– Я ж тебе говорила, – крикнула Либуше, указывая на Геральта. – От него одна беда!
– Тихо, баба! Геральт! Сядь!
– Надо их остановить. Немедленно, пока люди не хлынули на рынок. Собирай стражников. Когда будут выходить с постоялого двора, за шеи их и в яму!
– Геральт, подумай. Так нельзя, мы не можем их тронуть, если они ничего не сделали. Станут сопротивляться, прольется кровь. Это профессионалы, они вырежут мне весь народ. Если слух дойдет до Аудоена, полетит моя голова. Ладно, соберу стражу, пойду на рынок, буду следить за ними…
– Это ничего не даст, Кальдемейн. Когда толпа повалит на площадь, ты уже ничем не успокоишь народ, не остановишь панику и резню. Их надо обезвредить сейчас, пока рынок пуст.
– Это будет беззаконие. Я не могу допустить. Что до полуэльфа и Тридама – это может быть сплетня. Вдруг ты ошибаешься, и что тогда? Аудоен из меня ремни нарежет!
– Надо выбрать Меньшее Зло!
– Геральт! Я запрещаю! Как войт запрещаю! Положи меч! Стой!
Марилька кричала, прикрыв мордашку ручонками.

6 

Киврил, заслонив глаза ладонью, посмотрел на солнце, выползающее из-за деревьев. На рынке начиналось оживление, погромыхивали тележки и возы, первые перекупщики уже заполняли палатки товаром. Стучал молоток, пел петух, громко кричали чайки.
– Намечается чудесный денек, – молвил Десятка задумчиво. Киврил косо глянул на него, но смолчал.
– Как кони, Тавик? – спросил Ногорн, натягивая рукавицы.
– Готовы, оседланы. Киврил, их все еще мало на рынке.
– Будет больше.
– Надо бы чего пожрать.
– Потом.
– Как же! Будет у тебя потом время. И желание.
– Гляньте, – неожиданно сказал Десятка.
Со стороны главной улочки приближался ведьмак, обходил прилавки, направляясь прямо к ним.
– Ага, – сказал Киврил. – Ренфри была права. Дай-ка самострел, Ногорн.
Он сгорбился, натянул тетиву, придерживая ногой стремечко. Тщательно уложил стрелу в канавке. Ведьмак шел. Киврил поднял арбалет.
– Ни шага дальше, ведьмак!
Геральт остановился. От группы его отделяло около сорока шагов.
– Где Ренфри?
Полукровка скривил свою красивую физиономию.
– У башни. Делает чародею некое предложение. Она знала, что ты придешь. Велено передать тебе две вещи.
– Говори.
– Первое – послание, которое звучит так: «Я есть то, что я есть. Выбирай. Либо я, либо то, другое, меньшее». Вроде бы ты знаешь, в чем дело.
Ведьмак кивнул, потом поднял руку, ухватил рукоять меча, торчащую над правым плечом. Блеснул клинок, описав круг над его головой. Он медленно направился в сторону группы.
Киврил мерзко, зловеще рассмеялся.
– Ну-ну! Она и это предвидела, ведьмак. А посему сейчас ты получишь то второе, что она велела тебе передать. Прямо меж глаз.
Ведьмак шел. Полуэльф поднес самострел к лицу. Стало очень тихо.
Звякнула тетива. Ведьмак махнул мечом, послышался протяжный звон металла по металлу, стрела, крутясь, взмыла вверх, сухо ударилась о крышу, загромыхала в сточной трубе. Ведьмак шел.
– Отбил… – охнул Десятка. – Отбил в полете…
– Ко мне, – скомандовал Киврил. Лязгнули мечи, вырываемые из ножен, группа сомкнула плечи, ощетинилась остриями.
Ведьмак ускорил шаг, его движения, удивительно плавные и мягкие, перешли в бег – не прямо, на ощетинившуюся мечами группу, а вбок, обходя ее по сужающейся спирали.
Тавик не выдержал первым, двинулся навстречу, сокращая расстояние. За ним рванулись близнецы.
– Не расходиться! – рявкнул Киврил, вертя головой и потеряв ведьмака из виду. Выругался, отскочил в сторону, видя, что группа распадается, кружится между прилавками в сумасшедшем хороводе.
Тавик был первым. Еще мгновение назад он гнался за ведьмаком, теперь вдруг увидел, что тот мелькнул у него слева, направляясь в противоположную сторону. Он засеменил ногами, чтобы остановиться, но ведьмак пролетел рядом прежде, чем он успел поднять меч. Тавик почувствовал сильный удар выше бедра. Развернулся и начал падать. Уже оказавшись на коленях, с удивлением взглянул на свое бедро и принялся кричать.
Близнецы одновременно, атакуя мчащуюся на них черную расплывчатую фигуру, налетели один на другого, ударились плечами, на мгновение потеряв ритм. Этого оказалось достаточно. Выр, которого Геральт рубанул по всей ширине груди, согнулся пополам, опустил голову, сделал еще несколько шагов и рухнул на прилавок с овощами. Нимир получил в висок, закружился на месте и, обессилев, тяжело свалился в канаву.
На рынке закипело от бегущих перекупщиков, загрохотали переворачиваемые прилавки, поднялись пыль и крик. Тавик еще раз попробовал приподняться на дрожащих руках и упал.
– Десятка, слева! – рявкнул Ногорн, мчась полукругом, чтобы обойти ведьмака сзади.
Десятка быстро обернулся. Недостаточно быстро. Получил раз по животу, выдержал, размахнулся для удара, тут же получил снова – в шею под самым ухом. Напрягшись, сделал четыре неуверенных шага и свалился на тележку, полную рыбы. Тележка покатилась. Десятка соскользнул на брусчатку, серебрящуюся чешуей.
Киврил и Ногорн ударили одновременно с двух сторон, эльф с размаху сверху, Ногорн с присесту, низко, плоско. Оба удара ведьмак парировал, два металлических удара слились в один. Киврил отскочил, споткнулся, удержался на ногах, схватившись за деревянные столбики ларька. Ногорн бросился и заслонил его поднятым вверх мечом. Удар был настолько сильный, что его отшвырнуло назад, пришлось подогнуть колени. Вскакивая, он заслонился рукой. Поздно. Получил удар в лицо симметрично старому шраму.
Киврил, оттолкнувшись спиной от ларька, перескочил через падающего Ногорна, налетел с полуоборота, ударил обеими руками, не попал, моментально отскочил. Удара он не почувствовал. Ноги под ним подкосились, когда, защищаясь, он попытался перейти с финтом к очередному выпаду. Меч выпал у него из руки, рассеченной с внутренней стороны, выше локтя. Он упал на колени, затряс головой да так и замер в красной луже, среди раскиданной капусты, баранок и рыбы.
На рынок вступила Ренфри.
Она шла мягким, кошачьим шагом, обходя возки и прилавки. Толпа, словно рой шершней, гудевшая в улочках и у стен домов, утихла. Геральт стоял неподвижно, держа меч в опущенной руке. Девушка подошла на десять шагов, остановилась. Стало видно, что под кафтанчиком у нее кольчуга, короткая, едва прикрывающая бедра.
– Ты выбрал, – сказала она. – Ты уверен, что правильно?
– Здесь не будет второго Тридама, – с трудом сказал Геральт.
– И не было бы. Стрегобор высмеял меня. Сказал, что я могу перебить весь Блавикен и добавить несколько ближайших деревушек, но он все равно из башни не выйдет. Что так смотришь? Да, я обманула тебя. Я всю жизнь обманывала, если это было необходимо, чего же ради делать исключение для тебя?
– Уйди, Ренфри.
– Нет, Геральт, – рассмеялась она и быстро выхватила меч.
– Ренфри.
– Нет, Геральт. Ты свой выбор сделал, теперь моя очередь.
Одним рывком она сдернула юбку с бедер, закружила ею в воздухе, обматывая материал вокруг левого предплечья. Геральт отступил, поднял руку, сложив пальцы в знак. Ренфри снова засмеялась, коротко, хрипло.
– Пустое, белоголовый. Это меня не берет. Только меч.
– Отойди, Ренфри, – повторил он. – Отойди. Если мы скрестим мечи, я… Я уже не смогу…
– Знаю, – сказала она. – Но я… Я тоже не могу иначе. Просто не могу. Мы есть то, что мы есть. Ты и я.
Она двинулась на него легким, раскачивающимся шагом. В правой руке, выпрямленной и отведенной в сторону, поблескивал меч, левой она волокла юбку по земле. Геральт отступил на два шага.
Она прыгнула, махнула левой рукой, юбка взлетела в воздух, вслед за нею, заслоненный материалом, блеснул меч. Короткий удар. Геральт отскочил, ткань его даже не задела, а клинок Ренфри скользнул по его мечу, он машинально защитился серединой клинка, связал оба меча коротким вращением, пытаясь выбить у нее оружие. Это была ошибка. Она отбила его острие и сразу на полусогнутых, раскачивая бедрами, ударила, целясь в лицо. Геральт едва успел парировать удар, отскочил от падающей на него ткани. Закружился, избегая мелькающего в молниеносных ударах меча, снова отскочил. Она налетела на него, бросила юбку прямо в глаза, ударила вблизи с полуоборота. Он уклонился, увернувшись совсем рядом с ней. Она знала эти приемы. Развернулась одновременно с ним и, почти коснувшись его, так что он почувствовал ее дыхание, проехала ему лезвием по груди. Боль резанула его, но он не сбил темпа. Развернулся еще раз, в противоположную сторону, отразил клинок, летящий к его виску, сделал быстрый финт и выпад. Ренфри отскочила, наклонилась для удара снизу. Геральт, присев в выпаде, молниеносно рубанул ее снизу, самым концом меча, через открытое бедро и пах.
Она не крикнула. Упала на колено и на бок, отпустила меч, впилась обеими руками в рассеченное бедро. Кровь толчками запульсировала между пальцами, ручейком стекая на изукрашенный пояс, на лосиные сапоги, на грязную брусчатку. Толпа, втиснутая в улочки, зашевелилась и заорала.
Геральт спрятал меч.
– Не уходи, – простонала она, свертываясь в клубок.
Он не ответил.
– Мне… холодно…
Он не ответил. Ренфри снова застонала. Кровь юркими струйками заполняла ямки между камнями брусчатки.
– Геральт… обними меня.
Он не ответил.
Она отвернулась и замерла, прижавшись щекой к камням. Кинжал с очень острым лезвием, который она до того скрывала своим телом, выскользнул из ее мертвеющих пальцев.
Прошла минута, показавшаяся вечностью. Ведьмак поднял голову при звуке стучавшего по брусчатке посоха Стрегобора. Волшебник быстро приближался, обходя трупы стороной.
– Ну, бойня! – засопел он. – Видел, Геральт, все видел в кристалле…
Он подошел ближе, наклонился. В ниспадающей к земле черной одежде, опирающийся о посох, он казался старым, очень старым.
– Невероятно, – покачал он головой. – Сорокопутка мертвая. Совершенно.
Геральт не ответил.
– Ну, Геральт, – выпрямился волшебник, – иди за повозкой. Возьмем ее в башню. Надо сделать вскрытие.
Он глянул на ведьмака и, не дождавшись ответа, наклонился над телом.
Кто-то, незнакомый ведьмаку, сидящий внутри него, стиснул рукоять меча, быстро выхватил его из ножен. «Только коснись ее, колдун, – сказал тот, кого ведьмак не знал. – Только коснись ее, и твоя голова окажется на брусчатке».
– Ты что, Геральт, спятил? Да ты ранен, в шоке! Вскрытие – единственный способ узнать…
– Не прикасайся к ней!
Стрегобор, видя занесенный над ним меч, отскочил, взмахнул посохом.
– Хорошо! – крикнул он. – Как хочешь! Но ты так никогда и не узнаешь! Никогда не будешь уверен! Никогда, слышишь, ведьмак!
– Прочь!
– Как хочешь. – Маг повернулся, ударил посохом в брусчатку. – Я возвращаюсь в Ковир, ни на мгновение не задержусь в этой дыре. Пошли со мной. Не оставайся здесь. Эти люди ничего не знают, не понимают, они видели только, как ты убиваешь. А ты убиваешь отвратительно, Геральт. Ну, пошли?
Геральт не ответил, даже не взглянул на него. Убрал меч. Стрегобор пожал плечами и быстро отошел, ритмично постукивая палкой.
Из толпы полетел камень, ударился о брусчатку. За ним просвистел второй, у самого плеча Геральта. Ведьмак, выпрямившись, поднял обе руки, проделал ими быстрое движение. Толпа зашумела, камни посыпались гуще, но знак отбрасывал их в сторону – они пролетали мимо цели, оберегаемой невидимым, обтекаемым панцирем.
– Достаточно!!! – рявкнул Кальдемейн. – Кончайте, мать вашу…
Толпа загудела, как волна прибоя, но камни перестали летать. Ведьмак стоял неподвижно.
Войт подошел к нему.
– Это, – сказал он, широким жестом указывая на валяющиеся на площади неподвижные тела, – все? Так оно выглядит – Меньшее Зло, которое ты выбрал? Ты сделал уже все, что считал нужным?
– Да, – с трудом, не сразу ответил Геральт.
– Твоя рана серьезна?
– Нет.
– В таком случае уходи отсюда.
– Да, – сказал ведьмак. Он еще минуту постоял, избегая взгляда войта. Потом медленно, очень медленно повернулся.
– Геральт!
Ведьмак оглянулся.
– Не возвращайся сюда никогда, – сказал Кальдемейн. – Никогда.

Глас рассудка IV

– Поговорим, Иоля.
Мне необходим этот разговор. Говорят, молчание – золото. Возможно. Не знаю. Во всяком случае, своя цена у него есть.
Тебе легче, да, не отрицаю. Ведь ты добровольно избрала молчание, ты сделала из него жертву своей богине. Я не верю в Мелитэле, не верю в существование других богов, но ценю твой выбор, твою жертву, ценю и уважаю то, во что ты веришь. Ибо твоя вера и посвящение, цена молчания, которую ты платишь, сделают тебя лучше, достойнее. По крайней мере могут сделать. А мое неверие не может ничего. Оно бессильно.
Ты спрашиваешь: во что я в таком случае верю?
В меч.
Видишь, у меня их два. У каждого ведьмака по два меча. Недоброжелатели болтают, будто серебряный – против чудовищ, а стальной – против людей. Это, конечно, неправда. Есть чудовища, которых можно сразить только серебряным клинком, но встречаются и такие, для которых смертельно железо. Нет, Иоля, не любое железо, а только то, которое содержится в метеоритах. Что такое метеориты? Ты, я думаю, не раз видела падающую звезду. Падающая звезда – короткая светящаяся полоска на ночном небе. Видя ее, ты, наверно, загадывала какое-нибудь желание, может, для тебя это был очередной повод поверить в богов. Для меня метеорит всего лишь кусочек металла, который, падая, зарывается в землю. Металла, из которого можно выковать меч.
Можешь, ну конечно, можешь взять мой меч в руку. Видишь, какой он легкий? Даже ты его поднимешь без труда. Нет! Не прикасайся к острию, поранишься. Оно острее бритвы. Таким должно быть.
О да, я тренируюсь часто. Каждую свободную минуту. Мне нельзя терять навык. Сюда, в самый дальний уголок храмового парка, я тоже пришел, чтобы размяться, изгнать из мускулов мерзкое, вредное онемение, которое на меня нападает, текущий по моим жилам холод. А ты меня нашла. Забавно, несколько дней я пытался отыскать тебя. Хотел…
Мне нужен этот разговор, Иоля. Присядем, поговорим немного.
Ведь ты меня совсем не знаешь.
Меня зовут Геральт. Геральт из… Нет. Просто Геральт. Геральт из ниоткуда. Я ведьмак.
Мой дом – Каэр Морхен, Обиталище Ведьмаков. Я оттуда. Есть… Была такая крепость. От нее мало что осталось.
Каэр Морхен… Там «изготавливали» таких, как я. Теперь этого уже не делают, а в Каэр Морхене уже никто не живет. Никто, кроме Весемира. Кто такой Весемир? Мой отец. Чему ты удивляешься? Что в этом странного? У каждого есть какой-никакой отец. Мой – Весемир. Ну и что, что не настоящий. Настоящего я не знал, мать тоже. Не знаю даже, живы ли они. И в общем-то мне это безразлично.
Да, Каэр Морхен… Я прошел там обычную мутацию. Испытание Травами, а потом – как всегда. Гормоны, вытяжки, вирусы. И все заново. И еще раз. До результата. Считалось, что я перенес Трансмутацию удивительно хорошо, болел очень недолго. Ну и меня сочли достаточно иммунизированным – есть такое ученое слово – парнем и отобрали для следующих, более сложных… экспериментов. Эти были и того чище. Гораздо. Но, как видишь, я выжил. Единственный из всех, кого для этих экспериментов отобрали. С тех пор у меня белые волосы. Полное отсутствие пигмента. Как говорится – побочный эффект. Так, мелочишка. Почти не мешает.
Потом меня обучали всякому. Довольно долго. И наконец настал день, когда я покинул Каэр Морхен и вышел на большак. У меня уже был медальон. Вот этот. Знак Школы Волка. Дали мне и два меча – серебряный и стальной. Кроме мечей, я нес убеждение, запал, мотивировки и… веру. Веру в то, что я нужен и полезен. Потому что мир, Иоля, якобы полон чудовищ и бестий, а в мою задачу входило защищать тех, кому эти чудовища угрожают. Уходя из Каэр Морхена, я мечтал встретиться со своим первым чудовищем, не мог дождаться той минуты, когда столкнусь с ним лицом к лицу. И дождался.
У моего первого «чудовища», Иоля, была роскошная лысина и отвратительные зубы. Я встретился с ним на тракте, где он вместе с дружками-мародерами из какой-то армии остановил крестьянскую подводу и вытащил девочку лет, вероятно, тринадцати, а может, и меньше. Дружки держали отца девочки, а лысый срывал с нее платьице и верещал, что ей-де самое время узнать, что есть настоящий мужчина. Я подъехал, слез с седла и сказал лысому, что для него тоже настал такой час. Мне это казалось ужасно смешным. Лысый отпустил девчонку и кинулся на меня с топором. Он был страшно медлительный, но крепенький. Я ударил его дважды, только тогда он упал. Удары были не очень точные, но очень, я бы сказал, эффектные, такие, что дружки лысого сбежали, видя, что может сделать из человека ведьмачий меч.
Тебе не скучно, Иоля?
Мне нужна эта беседа. Она мне очень нужна.
Так на чем я остановился? Да, на моем первом благородном деянии. Видишь ли, Иоля, в Каэр Морхене мне в голову вдолбили, что не следует впутываться в такие истории, надо обходить их стороной, не изображать из себя странствующего рыцаря и не подменять стражей порядка. Я вышел на тракт не геройствовать, а за деньги выполнять поручаемые мне работы. А я вмешался словно дурак, не отъехав и пятидесяти верст от подножия гор. Знаешь, почему я это сделал? Хотел, чтобы девочка, заливаясь слезами, целовала мне, своему избавителю, руки, а ее отец рассыпался бы в благодарностях, стоя на коленях. Вместо этого отец девчонки сбежал вместе с мародерами, а девочку, на которую пролилась большая часть крови лысого, вырвало, и с ней случился приступ истерии, а когда я к ней подошел, она с перепугу упала в обморок. С тех пор я почти никогда не встревал в подобные истории.
Я делал свое дело. Быстро набрался опыта. Подъезжал к оградам деревень, останавливался у палисадников поселков и городищ. И ждал. Если народ плевался, ругался и кидал в меня камни, я уезжал. Если же кто-нибудь выходил и давал мне задание, я его выполнял.
Я посещал города и крепости, искал оповещения, прибитые к столбам на росстанях. Искал сообщения вроде: «Срочно требуется ведьмак. Оплата по соглашению». А потом, как правило, было какое-нибудь урочище, подземелье, некрополь или руины, лесной овраг либо пещера в горах, забитая костями и воняющая падалью. И что-нибудь такое, единственной целью которого было убивать. От голода, ради удовольствия, выполняя чью-то больную волю, по другим причинам, но – убивать. Мантихор, выворотень, мгляк, жагница, жряк, химера, леший, вампир, гуль, гравейр, оборотень, гигаскорпион, стрыга, упырь, яга, кикимора, глумец. И была пляска во тьме и взмахи меча. И был страх и ужас в глазах того, кто вручал мне потом плату.
Ошибки? А как же, были.
Но я всегда придерживался принципов. Нет, не кодекса. Иногда просто прикрывался кодексом. Людям это нравится. Тех, кто имеет кодексы и руководствуется ими, чтят и уважают.
Не существует никаких кодексов, Иоля. Еще не написан ни один кодекс для ведьмаков. Я свой себе придумал сам. Взял и придумал. И придерживался его. Всегда…
Ну, скажем, почти всегда.
Ведь бывало и так, что мне казалось, будто все ясно, никаких сомнений. Просто надо сказать себе: «А какое мне дело? Не все ли равно, я – ведьмак». И следовало прислушаться к гласу рассудка. Послушаться интуиции, если не опыта. Да хоть бы и обычного, самого что ни на есть обыкновеннейшего страха.
Надо было послушаться гласа рассудка, и тогда…
Я не послушался.
Я думал, выбираю Меньшее Зло. Ну и выбрал… Меньшее Зло. Меньшее Зло! Я, Геральт из Ривии. Которого еще называют Мясником из Блавикена. Нет, Иоля, не прикасайся к моей руке. Контакт может высвободить в тебе… Ты можешь увидеть…
Я не хочу, чтобы ты увидела. Не хочу знать. Мне известно мое Предназначение, которое крутит и вертит мною, как смерч. Мое Предназначение? Оно идет за мной следом, но я никогда не оглядываюсь.
Петля? Да, Нэннеке, кажется, чувствует это. Что меня тогда дернуло, в Цинтре? Разве можно было так глупо рисковать?
Нет, нет и еще раз нет. Я никогда не оглядываюсь. А в Цинтру не вернусь, буду обходить ее, как рассадник чумы. Никогда туда не вернусь.
Да, если мои расчеты верны, ребенок должен был родиться в мае, примерно в дни праздника Беллетэйн. Если я прав, то это было бы любопытное стечение обстоятельств. Потому что Йеннифэр тоже родилась в Беллетэйн…
Пошли, Иоля. Смеркается.
Благодарю тебя за то, что ты согласилась со мной поговорить.
Благодарю тебя, Иоля.
Нет, нет, со мной все в порядке. Я чувствую себя прекрасно.
Вполне.

Вопрос цены

1 

К горлу ведьмака был приставлен нож.
Ведьмак лежал, погрузившись в мыльную воду и откинув голову на скользкий край деревянной бадьи. Во рту чувствовался горький привкус мыла. Нож, тупой как валенок, болезненно скреб ему кадык, с хрустом перемещаясь к подбородку.
Цирюльник с миной художника, осознающего рождение шедевра, скребанул еще раз, как бы делая последний мазок, затем вытер ему лицо куском льняного полотна, смоченного чем-то таким, что вполне могло сойти за настойку лекарственного дягиля.
Геральт встал, позволил прислужнику вылить на себя ушат воды, вылез из бадьи, оставляя на полу следы мокрых ног.
– Полотенце, милсдарь. – Прислужник с любопытством глянул на его медальон.
– Благодарю.
– Вот одежда, – сказал Гаксо. – Рубашка, штаны, подштанники, камзол. А вот обувка.
– Вы обо всем подумали, кастелян. А в своих ботинках нельзя?
– Нельзя. Пива?
– Охотно.
Он одевался медленно. Прикосновение чужой, шершавой, непривычной одежды к распаренному телу портило настроение, которое установилось, пока он отмокал в воде.
– Господин кастелян?
– Слушаю вас, милсдарь Геральт.
– Не знаете ли, к чему все это? Зачем я тут нужен?
– Не мое дело, – сказал Гаксо, зыркнув на прислужников. – Мне велено вас надеть…
– Вы хотели сказать – одеть?
– Ну да, одеть и препроводить на пиршество, к королеве. Оденьте, виноват, наденьте камзол, милсдарь Геральт, и спрячьте под ним ведьминский медальон.
– Ведьмачий, господин кастелян, ведьмачий. Тут лежал мой кинжал.
– Уже не лежит. Он в безопасном месте, как и оба меча и остальное ваше имущество. Там, куда вы идете, ходят без оружия.
Ведьмак пожал плечами, одернул тесноватый пурпурного цвета камзол.
– А это что? – Он указал на вышивку, украшавшую грудь.
– О, конечно, – сказал Гаксо, – чуть не забыл. На время пиршества вы будете благородным хозяином Равиксом из Четыругла. Как почетный гость сядете одесную королевы. Таково ее желание. А на камзоле – ваш герб. На золотом поле черный медведь, на нем девица в голубом одеянии с распущенными волосами и воздетыми руками. Соблаговолите запомнить, у кого-нибудь из гостей может быть бзик на геральдике, такое частенько случается.
– Ясно. Запомню, – серьезно сказал Геральт. – А Четыругла – где это?
– Четыругол. Достаточно далеко. Вы готовы? Можно идти?
– Можно. Скажите-ка еще, государь Гаксо, по какому случаю пир?
– Принцессе Паветте исполняется пятнадцать, по обычаю заявились претенденты на ее руку. Королева Калантэ хочет выдать ее за кого-нибудь из Скеллиге. Нам необходим союз с островитянами.
– Почему именно с ними?
– На тех, с кем у них союз, они нападают реже, чем на других.
– Существенный повод.
– Но не единственный. В Цинтре, милсдарь Геральт, традиция не позволяет править женщине. Наш король, Рёгнер, недавно скончался от морового поветрия, а другого мужа королева иметь не желает. Наша государыня Калантэ – женщина мудрая и справедливая, но король есть король. Тот, кто женится на принцессе, займет трон. Хорошо, если б попался боевой парень. А таких надо искать на Островах. Они там народ жесткий. Ну, пошли.
На середине внутренней галереи, окружавшей небольшой пустой дворик, Геральт остановился и тихо проговорил:
– Скажите, господин кастелян. Мы сейчас одни. Для чего королеве понадобился ведьмак? Вы должны кое-что знать. Кто, если не вы?
– Для того, для чего и всем остальным, – буркнул Гаксо. – Цинтра ничем не отличается от других мест. У нас есть и оборотни, и василиски, да и мантихор найдется, если толком пошукать. А стало быть, и ведьмак может пригодиться.
– Ох, крутите. Я спрашиваю, зачем королеве понадобился ведьмак на пиру, к тому же переодетый в голубого медведя с распущенными волосами.
Гаксо тоже остановился и даже перегнулся через балюстраду галереи.
– Творится что-то неладное, милсдарь Геральт, – буркнул он. – В замке, значит. Что-то тут появляется время от времени.
– Что?
– А что может появляться? Страховидло какое-то. Говорят, маленькое, горбатое, все в шипах, словно еж. Ночами по замку бродит, цепями гремит. Охает и стонет в покоях.
– Вы сами-то видели?
– Нет. – Гаксо сплюнул. – И видеть не хочу.
– Плетете, господин кастелян, плетете, – поморщился ведьмак. – Одно с другим не вяжется. Мы идем на обручальный пир. И что я там должен делать? Присматривать, как бы из-под стола не вылез горбун и не заохал? Без оружия? Выряженный словно шут? Эх, государь Гаксо!
– А, думайте что хотите, – надулся Гаксо. – Велели ничего вам не говорить. Вы просили, вот я и сказал. А вы – мол, я треплюсь. Вежливость сверх меры!
– Простите, не хотел вас обидеть. Просто удивился…
– Перестаньте удивляться. – Гаксо, все еще обиженный, повернул голову. – Вы тут не для того, чтобы удивляться. И советую, милсдарь ведьмак, если королева прикажет вам раздеться догола, покрасить себе задницу голубой краской и повиснуть в сенях головой вниз навроде канделябра, делайте это не удивляясь и немедленно. Иначе могут быть неприятности. Понятно?
– А как же. Идемте, государь Гаксо. Что бы там ни было, проголодался я после купания.

2 

Не считая ни о чем не говорящего формального приветствия, когда она поименовала его «хозяином Четыругла», королева Калантэ не обменялась с ведьмаком ни словом. Пир еще не начинался, гости, громогласно объявляемые герольдом, продолжали съезжаться.
За огромным прямоугольным столом могли разместиться свыше сорока человек. Во главе стола на троне с высокой спинкой восседала Калантэ. По правую руку от нее уселся Геральт, по левую – Дрогодар, седовласый бард с лютней. Два верхних кресла слева от королевы пустовали.
Справа от Геральта вдоль длинной стороны стола уселись кастелян Гаксо и воевода с трудно запоминающимся именем. Дальше сидели гости из княжества Аттре – угрюмый и молчаливый рыцарь Раинфарн и его подопечный, пухлый двенадцатилетний князь Виндхальм, один из претендентов на руку принцессы. Дальше – красочные и разномастные рыцари из Цинтры и окрестные вассалы.
– Барон Эйлемберт из Тигга! – возгласил герольд.
– Кудкудак! – буркнула Калантэ, толкнув локтем Дрогодара. – Будет потеха.
Худой и усатый, богато вырядившийся рыцарь низко поклонился, но его живые веселые глаза и блуждающая на губах улыбка противоречили раболепной мине.
– Приветствую вас, государь Кудкудак, – церемонно произнесла королева. Прозвище барона явно срослось с ним крепче, нежели родовое имя. – Рада видеть.
– И я рад приглашению, – вздохнув, сообщил Кудкудак. – Что ж, погляжу на принцессу, ежели на то будет твоя воля, королева. Трудно жить в одиночестве, государыня.
– Ну-ну, государь Кудкудак, – слабо улыбнулась Калантэ, накручивая на палец локон. – Мы прекрасно знаем, что вы женаты.
– Охо-хо, – вздохнул барон. – Сама знаешь, государыня, какая слабая и нежная у меня жена, а теперь в наших краях как раз оспа ходит. Ставлю свой пояс против старых лаптей, что через год с ней будет все кончено.
– Бедненький Кудкудак, но и счастливец одновременно. – Калантэ улыбнулась еще милее. – Жена у тебя действительно слабовата. Я слышала, когда на прошлогодней жатве она застукала тебя в стогу с девкой, то гнала вилами чуть ли не версту, да так и не догнала. Надо ее лучше кормить и посматривать, чтобы по ночам спина не мерзла. И через год, вот увидишь, поправится.
Кудкудак посмурнел, но не очень убедительно.
– Намек понял. Но на пиру остаться могу?
– Буду рада, барон.
– Посольство из Скеллиге! – крикнул уже порядком охрипший герольд.
Островитяне вошли молодцеватыми гулкими шагами, вчетвером, в блестящих кожаных куртках, отороченных мехом котика, перепоясанные клетчатыми шерстяными шарфами. Первым шел жилистый воин, смуглый, с орлиным носом, рядом – плечистый юноша с рыжей шевелюрой. Все четверо склонились перед королевой.
– Почитаю за честь, – сказала Калантэ, слегка покраснев, – вновь приветствовать в своем замке знатного рыцаря Эйста Турсеаха из Скеллиге. Если б не хорошо известный факт, что тебе претит мысль о семейных узах, я бы с радостью приняла весть, что ты, возможно, прибыл просить руки моей Паветты. Неужто одиночество стало тебе докучать?
– Довольно часто, прекрасная Калантэ, – ответил смуглолицый островитянин, поднимая на королеву горящие глаза. – Однако я веду слишком опасную жизнь, чтобы думать о постоянной связи. Если б не это… Паветта еще юный, нераспустившийся бутон, но…
– Что «но», рыцарь?
– Яблочко от яблоньки недалеко падает, – улыбнулся Эйст Турсеах, сверкнув белизной зубов. – Достаточно взглянуть на тебя, королева, чтобы увидеть, какой красавицей станет принцесса, когда достигнет того возраста, в котором женщина может дать счастье воину. Сейчас же бороться за ее руку должны юноши. Такие, как племянник нашего короля Брана, Крах ан Крайт, прибывший к тебе именно с этой целью.
Крах, наклонив рыжую голову, опустился перед королевой на одно колено.
– А кого ты еще привел, Эйст?
Кряжистый мужчина с бородой метлой и верзила с волынкой за спиной опустились на колено рядом с Крахом ан Крайтом.
– Это доблестный друид Мышовур, как и я, – друг и советник короля Брана. А это Драйг Бон-Дху, наш знаменитый скальд. Тридцать же моряков из Скеллиге ждут во дворе, надеясь, что прекрасная Калантэ из Цинтры покажется им хотя бы в окне.
– Рассаживайтесь, благородные гости. Ты, милсдарь Турсеах, здесь.
Эйст занял свободное место на узкой стороне стола, отделенный от королевы только пустым стулом и местом Дрогодара. Остальные островитяне уселись слева, между маршалом двора Виссегердом и тройкой сыновей хозяина из Стрепта, которых звали Слиздяк, Дроздяк и Держигорка.
– Ну, более-менее все, – наклонилась королева к маршалу. – Начинаем, Виссегерд.
Маршал хлопнул в ладоши. Слуги с блюдами и кувшинами в руках строем двинулись к столу, приветствуемые радостным гулом.
Калантэ почти ничего не ела, лишь равнодушно ковыряла блюда серебряной вилкой. Дрогодар, что-то быстро заглотав, бренчал на лютне. Зато остальные гости активно опустошали блюда с запеченными поросятами, птицей, рыбой и моллюсками, при этом опережал всех рыжий Крах ан Крайт. Раинфарн из Аттре строго следил за юным князем Виндхальмом, один раз даже дал ему по рукам за попытку ухватить кувшин с яблочной наливкой. Кудкудак, на секунду оторвавшись от бараньей ноги, порадовал соседей свистом болотной черепахи. Становилось все веселее. Звучали тосты, все менее складные.
Калантэ поправила тонкий золотой обруч на пепельно-серых, закрученных локонами волосах, слегка повернулась к Геральту, пытавшемуся разгрызть панцирь большого красного омара.
– Ну, ведьмак, – сказала она, – за столом уже достаточно шумно, чтобы незаметно обменяться несколькими словами. Начнем с любезностей. Я рада познакомиться с тобой.
– Взаимно рад, королева.
– А теперь так: у меня к тебе дело.
– Догадываюсь. Редко кто меня приглашает на пирушки из чистой симпатии.
– Надо думать, ты не очень-то интересный собеседник за столом. Ну а еще о чем-нибудь ты догадываешься?
– Да.
– О чем же?
– Скажу, когда узнаю, какое у тебя ко мне дело, королева.
– Геральт, – сказала Калантэ, коснувшись пальцами ожерелья, в котором самый маленький изумрудик был размером со скарабея, – как по-твоему, какое задание можно придумать для ведьмака? А? Выкопать колодец? Залатать дыру в крыше? Выткать гобелен, изображающий все позы, какие король Вриданк и прекрасная Керо испробовали во время первой ночи? Думаю, ты и сам прекрасно знаешь, в чем состоит твоя профессия.
– Знаю. И теперь могу сказать, о чем я догадался.
– Интересно.
– О том, что, как и многие иные, ты путаешь мою профессию с совершенно другой.
– Ax… – Калантэ с задумчивым и отсутствующим видом, слегка наклонившись к бренчащему на лютне Дрогодару, проговорила: – И кто же они такие, Геральт, те многие, которые оказались равными мне по невежеству? И с какой такой профессией эти глупцы путают твою?
– Королева, – спокойно сказал Геральт, – по пути в Цинтру мне встречались кметы, купцы, старьевщики-краснолюды, котельщики и лесорубы. Они говорили о бабе-яге, у которой где-то в здешних местах есть логово, этакий домик на когтистых курьих ножках. Упоминали о химере, гнездящейся в горах. О жагницах-коромыслах и сколопендроморфах. Вроде бы встречается и мантихор, если как следует пошукать. Так что работы для ведьмака хватает, и при этом ему даже нет нужды наряжаться в чужие перья и гербы.
– Ты не ответил на вопрос.
– Королева, не сомневаюсь, что союз со Скеллиге, заключенный путем замужества твоей дочери, Цинтре необходим. Возможно, интриганов, которые хотят этому помешать, следовало бы проучить, да так, чтобы властитель не был в это замешан. Разумеется, лучше, если б это сделал никому здесь не известный хозяин из Четыругла, который тут же исчезнет со сцены. А теперь я отвечу на твой вопрос. Ты путаешь мою специальность с профессией наемного убийцы. А многие иные – это те, в руках у которых власть. Меня уже не раз призывали во дворцы, в которых проблемы хозяина требуют быстрых ударов меча. Но я никогда не убивал людей ради денег, независимо от того, требовали ли этого добрые или скверные обстоятельства. И никогда этого делать не стану.
Атмосфера за столом оживлялась пропорционально количеству убывающего пива. Рыжий Крах ан Крайт нашел благодарных слушателей, которые внимали его рассказу о битве под Твитом. Начертав на столе карту при помощи кости с мясом, смоченной в соусе, он наносил на нее тактическую ситуацию, при этом громко вереща. Кудкудак, доказывая справедливость данного ему прозвища, неожиданно закудахтал, словно самая настоящая квочка, вызвав всеобщее веселье пирующих и отчаяние слуг, решивших, что, насмехаясь над бдительностью охранников, в залу со двора проникла птица.
– М-да, судьба наказала меня чересчур уж догадливым ведьмаком, – улыбнулась Калантэ, но глаза ее были прищурены и злы. – Ведьмак, который без тени уважения или хотя бы элементарной почтительности раскрывает мои интриги и ужасные преступные планы. Послушай, а случайно, не притупило ли твоего рассудка восхищение моей красотой и привлекательностью? Никогда больше так не поступай, Геральт. Не говори так с теми, у кого в руках власть. Никто не простит тебе этого, а ты знаешь королей, знаешь, что средств у них достаточно. Кинжал. Яд. Подземелье. Раскаленные клещи. Есть сотни, тысячи способов, к которым обращаются короли, привыкшие мстить за оскорбленную гордость. Ты не поверишь, Геральт, как легко задеть гордость некоторых владык. Редко кто из них спокойно выслушает такие слова, как «Нет», «Не буду», «Никогда». Мало того, достаточно их перебить либо вставить неподходящее словечко, и все – колесование обеспечено.
Калантэ сложила белые узкие ладони и слегка коснулась их губами, сделав эффектную паузу. Геральт не перебивал и не вставлял неподходящих словечек.
– Короли, – продолжала Калантэ, – подразделяют людей на две категории. Одним приказывают, других покупают. Ибо короли придерживаются старой и банальной истины: купить можно любого. Любого. Вопрос только в цене. С этим ты согласен? Ах, напрасно я спрашиваю, ты же ведьмак, выполняешь свою работу и берешь плату. В отношении тебя слово «купить» теряет свое презрительное звучание. И вопрос цены в твоем случае – дело очевидное, связанное со степенью сложности задачи, качеством исполнения, мастерством. И с твоей славой, Геральт. Нищие на ярмарках распевают о деяниях белоголового ведьмака из Ривии. Если хотя бы половина того, о чем они поют, правда, то могу поспорить, что цена твоих услуг немалая. Привлекать тебя к таким простым и банальным делишкам, как дворцовые интриги и грабежи, было бы пустой тратой денег. Это могут сделать другие, более дешевые руки.
– БРААК! ГРАААХ! БРАААК! – вдруг возопил Кудкудак, сорвав громкие аплодисменты за имитацию крика очередного животного. Геральт не знал какого, но не хотел бы встретиться с чем-либо подобным. Он отвернулся, заметив спокойный ядовито-зеленый взгляд королевы. Дрогодар, опустив голову и спрятав лицо за седыми волосами, опадающими на руки, тихо побрякивал на лютне.
– Ах, Геральт, – сказала Калантэ, жестом запрещая прислужнику доливать кубок. – Я все говорю, а ты все молчишь. Мы на пиру, нам хочется как следует повеселиться. Развесели меня. Мне начинает недоставать твоих ценных замечаний и проницательных комментариев. Не помешали бы парочка комплиментов, заверения в уважении и верности, например. Очередность – на твое усмотрение.
– Ну что ж, королева, – произнес ведьмак, – не спорю, я, несомненно, малоинтересный собеседник за столом. Надивиться не могу, что именно мне ты оказала честь, поместив рядом с собой. Ведь здесь можно было посадить гораздо более соответствующего твоим желаниям человека. Достаточно кому-либо приказать или кого-либо купить. Всего лишь вопрос цены.
– Говори, говори. – Калантэ откинула голову, прикрыла глаза и сложила губы, изобразив некое подобие милой улыбки.
– Я невероятно горд тем, что именно мне выпала честь сидеть рядом с королевой Калантэ из Цинтры, красоту которой превышает только ее мудрость. Не меньшей честью я почитаю и то, что королева соизволила слышать обо мне, а также и то, что на основании услышанного пожелала использовать меня для банальных делишек. Прошлой зимой князь Погробарк, не будучи столь тонок умом, пытался нанять меня для поисков красотки, которая, пресытившись его ухаживаниями, сбежала с бала, потеряв туфельку. Я с большим трудом убедил его, что для этого нужен ловкий охотник, а не ведьмак.
Королева слушала с загадочной улыбкой на устах.
– Да и другие владыки, не столь мудрые, как ты, государыня Калантэ, бывало, предлагали мне элементарные, по сути, задания. В основном их интересовали банальные убийства пасынка, отчима, мачехи, дядюшки, тетушки, трудно перечесть. Им казалось, будто все упирается лишь в цену.
Улыбка королевы могла означать все что угодно.
– Поэтому повторяю. – Геральт слегка наклонил голову. – Я вне себя от гордости, имея возможность сидеть рядом с тобой, королева. Гордость же для нас, ведьмаков, значит очень много. Ты не поверишь, королева, как много. Некий владыка однажды уязвил гордость ведьмака, предложив тому работу, не согласующуюся с честью и ведьмачьим кодексом. Более того, он не принял к сведению вежливого отказа, хотел удержать ведьмака в своих владениях. Все, кто бы ни комментировал этот случай, в один голос утверждали, что идея того владыки была не из лучших.
– Геральт, – сказала Калантэ, немного помолчав, – я ошиблась. Ты оказался очень интересным собеседником за столом.
Кудкудак, отряхнув усы и кафтан от пивной пены, задрал голову и пронзительно взвыл, весьма удачно подражая вою волчицы во время течки. Собаки во дворе и по всей округе поддержали его воем.
Один из стрептских братьев, кажется, Держигорка, обмакнув палец в пиво, провел толстую черту около воинского подразделения, нарисованного Крахом ан Крайтом, и воскликнул:
– Ошибочно и бездарно! Нельзя было так действовать. На этом фланге надо было поставить конницу и вдарить сбоку!
– Ха! – рявкнул Крах ан Крайт, хватив костью по столу, в результате чего лица и туники соседей покрылись пятнами соуса. – И ослабить середину? Ключевую позицию? Нелепица!
– Только слепец или чокнутый не маневрирует при такой ситуации!
– Точно! Верно! – крикнул Виндхальм из Аттре.
– А тебя кто спрашивает, говнюк?
– От говнюка слышу!
– Заткнись, не то огрею костью!
– Сиди на своей жопе, Крах, и помалкивай! – крикнул Эйст Турсеах, прерывая беседу с Виссегердом. – Довольно лаяться! Эй, господин Дрогодар! Талант пропадает! Чтобы слушать ваше прекрасное, но слишком тихое пение, необходима сосредоточенность и серьезность. Драйг Бон-Дху, кончай жрать и лакать! За этим столом ты никого не удивишь ни тем, ни другим. Подуй-ка в свои дудки и порадуй наши уши приличной боевой музыкой. С твоего позволения, благородная Калантэ!
– О мать моя, – шепнула королева Геральту, в немом отчаянии возводя глаза к потолку. Но кивнула, улыбнувшись естественно и доброжелательно.
– Драйг Бон-Дху, – проговорил Эйст, – сыграй нам песню о битве под Хочебужем! Она-то не подорвет нашего доверия к тактическим действиям полководцев! И еще раз поведает о том, кто покрыл себя неувядаемой славой в том бою! Здравие героической Калантэ из Цинтры!
– Здравие! Хвала! Слава! – рычали гости, наполняя кубки и глиняные кружки.
Дудки Драйговой волынки издали зловещий гул, потом заныли ужасающим, протяжным, вибрирующим стоном. Пирующие запели, отбивая такт, то есть барабаня чем попало по столу. Кудкудак алчно уставился на мешок из козлиной кожи, несомненно, зачарованный мыслью о том, как бы включить вырывающиеся из его чрева жуткие звуки в свой репертуар.
– Хочебуж, – сказала Калантэ, глядя на Геральта, – мой первый бой. Хоть я и опасаюсь вызвать нарекания почтенного ведьмака, признаюсь, что тогда дрались из-за денег. Враг палил деревни, которые платили нам дань, а мы, ненасытные и жадные, вместо того чтобы допустить это, кинулись в бой. Банальный повод, банальная битва, банальные три тысячи трупов, расклеванных воронами. И заметь, вместо того чтобы устыдиться, я сижу тут, гордясь, что обо мне слагают песни. Даже если их маломелодичное пение сопровождается столь кошмарной, варварской музыкой.
Королева снова изобразила на лице пародию на улыбку, счастливую и доброжелательную, подняв пустой кубок в ответ на тосты, летевшие со всех сторон стола. Геральт молчал.
– Продолжим. – Калантэ приняла поданное Дрогодаром бедрышко фазана и принялась его изящно обгладывать. – Итак, ты возбудил во мне интерес. Мне рассказывали, что вы, ведьмаки, любопытная каста, но я не очень-то верила. Теперь верю. Если вас ударить, вы издаете такой звук, будто выкованы из стали, а не вылеплены из птичьего помета. Однако это ни в коей мере не меняет того факта, что ты находишься тут, чтобы выполнить задание. И ты его выполнишь не мудрствуя лукаво.
Геральт не улыбнулся ни насмешливо, ни ехидно, хотя было у него такое желание.
– Я думала, – буркнула королева, уделяя, казалось, все внимание исключительно фазаньему бедрышку, – ты что-нибудь скажешь. Или улыбнешься. Нет? Тем лучше. Можно ли считать, что мы заключили соглашение?
– Нечеткие задания, – сухо бросил ведьмак, – невозможно четко выполнять, королева.
– А что тут нечеткого? Ты же сразу обо всем догадался. Действительно, я планирую союз со Скеллиге и замужество моей дочери Паветты. Ты не ошибся, предположив, что моим планам что-то угрожает, а также что нужен мне, дабы эту угрозу ликвидировать. Но на том твоя догадливость и кончается. Предположив, будто я путаю профессию твою с профессией наемного убийцы, ты сделал мне больно. Учти, Геральт, я вхожу в число тех немногих владык, которые абсолютно точно знают, чем занимаются ведьмаки и для каких дел их следует приглашать. С другой стороны, если некто убивает людей так же ловко, как ты, пусть даже и не ради денег, он не должен удивляться тому, что столь многие приписывают ему профессионализм в подобных делах. Твоя слава опережает тебя, Геральт, и она громче, чем треклятая волынка Драйга Бон-Дху. Да и приятных звуков в ней столь же мало.
Волынщик, хоть и не мог слышать слов королевы, закончил свой концерт. Застольники наградили его хаотической, шумной овацией и с новыми силами кинулись истреблять запасы пищи и напитков, отдавшись воспоминаниям о ходе различных битв и непристойным шуткам о женщинах. Кудкудак то и дело издавал громкие звуки, однако невозможно было определить однозначно, были ли это подражания очередным животным или же попытки облегчить перегруженный кишечник.
Эйст Турсеах перегнулся через стол.
– Королева, вероятно, серьезные проблемы побуждают тебя все свое время посвящать исключительно хозяину из Четыругла, но, мне думается, пора бы уже взглянуть на принцессу. Чего мы ждем? Не того же, чтобы Крах ан Крайт упился вконец. А это уже близко.
– Ты, как всегда, прав, Эйст. – Калантэ тепло улыбнулась. Геральт не переставал дивиться богатому арсеналу ее улыбок. – Действительно, мы с благородным Равиксом обсуждали чрезвычайно важные дела. Но не волнуйся, я посвящу время и тебе. Но ты же знаешь мой принцип: сначала дела, потом удовольствия. Господин Гаксо!
Она подняла руку, кивнула кастеляну. Гаксо молча встал, поклонился и быстро побежал по лестнице, скрывшись в темной галерейке. Королева снова повернулась к ведьмаку.
– Слышал? Мы, оказывается, чересчур увлеклись беседой. Если Паветта уже перестала вертеться перед зеркалом, то сейчас придет. Поэтому слушай внимательно, повторять я не стану. Я хочу добиться того, что задумала и что ты довольно точно угадал. Никаких других решений быть не может. Что касается тебя, то у тебя есть выбор. Тебя могут заставить действовать по моему приказу… Над последствиями непослушания не вижу смысла рассусоливать. Послушание, разумеется, будет щедро вознаграждено. Или же ты можешь оказать мне платную услугу. Заметь, я не сказала: «Могу тебя купить», потому что решила не уязвлять твоего ведьмачьего самолюбия. Согласись, разница колоссальная?
– Размеры этой разницы как-то ускользнули от моего внимания.
– Так уж ты постарайся быть повнимательнее, когда я говорю с тобой. Разница, дорогой мой, состоит в том, что купленному покупатель платит по собственному усмотрению, а оказывающий услугу цену назначает сам. Ясно?
– Более-менее. Допустим, я выбираю форму платной услуги. Но тебе не кажется, что мне следует знать, в чем эта услуга состоит?
– Нет, не следует. Если это приказ, то он, конечно, должен быть конкретным и однозначным. Другое дело, когда речь идет о платной услуге. Меня интересует результат. Ничего больше. Какими средствами ты его обеспечишь – твое дело.
Геральт, подняв голову, встретился с черным пронизывающим взглядом Мышовура. Друид из Скеллиге, не спуская с ведьмака глаз, как бы в задумчивости крошил в руке кусочек хлеба, роняя крошки. Геральт взглянул на стол. Перед друидом на дубовой столешнице крошки хлеба, зернышки каши и красные обломочки панциря омара быстро шевелились, бегая словно муравьи. И складывались в руны. Руны – на мгновение – соединились в слово. В вопрос.
Мышовур ждал, не спуская с Геральта глаз. Ведьмак едва заметно кивнул. Друид опустил веки и с каменным лицом смел крошки со стола.
– Благородные господа! – воскликнул герольд. – Паветта из Цинтры!
Гости утихли, повернув головы к лестнице.
Предваряемая кастеляном и светловолосым пажом в пурпурного цвета курточке принцесса спускалась медленно, опустив голову. Волосы у нее были того же цвета, что у матери, – пепельно-серые, но она носила их заплетенными в две толстые косы, доходящие почти до ягодиц. Кроме диадемки с искусно вырезанной геммой и пояса из мелких золотых звеньев, охватывающего на бедрах длинное серебристо-голубое платье, на Паветте не было никаких украшений.
Сопровождаемая пажом, герольдом, кастеляном и Виссегердом принцесса прошла к столу и заняла свободный стул между Дрогодаром и Эйстом Турсеахом. Рыцарь-островитянин не замедлил позаботиться о ее кубке и занять разговором. Геральт обратил внимание, что отвечала она не больше чем одним словом. Глаза у нее были постоянно опущены и все время прикрыты длинными ресницами, даже во время громогласных тостов, летевших со всех сторон стола. Ее красота, несомненно, произвела впечатление на пирующих. Крах ан Крайт перестал вскрикивать и молча глазел на Паветту, забыв даже о кубке с пивом. Виндхальм из Аттре пожирал принцессу глазами, переливаясь всеми цветами побежалости, словно лишь несколько песчинок в часах отделяли его от брачного ложа. Подозрительно сосредоточившись, разглядывали миниатюрное личико девочки Кудкудак и братья из Стрепта.
– Так, – тихо сказала Калантэ, явно довольная эффектом. – Что скажешь, Геральт? Без ложной скромности – дева уродилась в мать. Мне даже немного жаль отдавать ее в руки рыжему чурбану Краху. Вся надежда на то, что, может быть, из сопляка вырастет нечто такого же класса, как Эйст Турсеах. Как ни говори – та же кровь. Ты меня слушаешь, Геральт? Цинтра должна вступить в союз со Скеллиге, ибо того требуют государственные интересы. Моя дочь должна выйти за соответствующего человека, ибо это моя дочь. Именно этот результат ты должен мне обеспечить.
– Я? Неужто недостаточно твоей воли, королева?
– События могут пойти так, что будет недостаточно.
– Что может быть сильнее твоей воли?
– Предназначение.
– Ага. Стало быть, я, слабый ведьмак, должен сопротивляться Предназначению, которое сильнее королевской воли. Ведьмак, борющийся с Предназначением! Какая ирония!
– В чем ты видишь иронию?
– Не будем об этом. Королева, похоже, услуга, которую ты требуешь, граничит с невозможностью.
– Если бы она граничила с возможностью, – процедила сквозь зубы Калантэ, – я справилась бы сама, мне не понадобился бы знаменитый Геральт из Ривии. Перестань мудрствовать. Сделать можно все, это лишь вопрос цены. Черт возьми, в твоем ведьмачьем ценнике должна быть цена за то, что граничит с невозможностью. Думаю, немалая. Обеспечь нужный мне результат, и ты получишь то, что пожелаешь.
– Как ты сказала, королева?
– Дам, что пожелаешь. Не люблю повторять. Интересно бы узнать, ведьмак, ты перед каждой работой, за которую берешься, стараешься отбить у нанимателя охоту так же усиленно, как у меня? Время уходит, ведьмак. Да или нет? Отвечай.
– Да.
– Лучше. Лучше, Геральт. Твои ответы уже гораздо ближе к идеалу, все больше походят на те, какие я ожидаю. А теперь незаметно протяни левую руку и пощупай за спинкой моего трона.
Геральт сунул руку под желто-голубую драпировку. Почти сразу же наткнулся на меч, плоско прикрепленный к обитой тисненой козловой кожей спинке. Прекрасно знакомый меч.
– Королева, – бросил он тихо, – не говоря уж о том, что я раньше сказал относительно уничтожения людей, ты, конечно, понимаешь, что против Предназначения меча недостаточно?
– Понимаю, – Калантэ опустила голову. – Необходим еще ведьмак, который этот меч держит. Как видишь, я позаботилась и об этом.
– Королева…
– Ни слова больше, Геральт. Мы и так слишком долго шушукаемся. На нас смотрят, а Эйст начинает закипать. Только не слишком усердствуй. Я хочу, чтобы рука у тебя была твердой.
Он так и поступил. Королева включилась в разговор, который вели Эйст, Виссегерд и Мышовур при молчаливом и сонном участии Паветты. Дрогодар отложил лютню и наверстывал упущенное в еде. Гаксо был неразговорчив. Воевода с трудно произносимым именем, который что-то слышал о делах и проблемах Четыругла, спросил из приличия, хорошо ли жеребятся кобылы. Геральт ответил, что, мол, да, лучше, чем жеребцы. Он не был уверен, что шутку правильно поняли. Больше вопросов воевода не задавал.
Мышовур все время пытался встретиться взглядом с ведьмаком, но крошки на столе уже не шевелились.
Крах ан Крайт все больше сближался с двумя братьями из Стрепта. Третий, самый младший, совсем захмелел, стараясь выдержать темп, предложенный Драйгом Бон-Дху. Похоже, скальд из этого состязания вышел трезвым как стеклышко.
Собравшиеся в конце стола более молодые и не столь важные гости фальшиво затянули известную песенку о рогатом козленочке и мстительной, напрочь лишенной чувства юмора бабулечке.
Кучерявый слуга и капитан стражи в желто-голубых цветах Цинтры подбежали к Виссегерду. Маршал, поморщившись, выслушал доклад, встал, подошел к трону и, низко наклонившись, что-то прошептал королеве. Калантэ быстро глянула на Геральта и ответила кратко, односложно. Виссегерд наклонился еще ниже, зашептал, королева резко взглянула на него, молча ударила ладонью по подлокотнику трона. Маршал поклонился, передал приказ капитану стражи. Геральт не расслышал, что это был за приказ. Однако увидел, что Мышовур беспокойно шевельнулся и взглянул на Паветту – принцесса сидела неподвижно, опустив голову.
В зале послышались тяжелые, отдающие металлом шаги, пробивающиеся сквозь гул за столом. Пирующие подняли головы и обернулись.
Приближающаяся фигура была закована в латы, скомбинированные из металлических пластин и травленной в воске кожи. Выпуклый, граненый, черно-голубой нагрудник заходил на сегментную юбку и короткие защитные щитки на бедрах. Металлические наплечники щетинились острыми стальными иглами, забрало с густой сеткой, вытянутое на манер собачьей морды, было усеяно шипами, как кожура каштана.
Хрустя и скрипя, странный гость приблизился к столу и застыл напротив трона.
– Благородная королева, благородные господа, – проговорил пришелец из-за забрала, проделывая неуклюжий поклон. – Прошу простить за то, что нарушаю торжественный пир. Я Йож из Эрленвальда.
– Приветствую тебя, Йож из Эрленвальда, – медленно проговорила Калантэ. – Займи место за столом. Мы в Цинтре рады любому гостю.
– Благодарю, королева. – Йож из Эрленвальда еще раз поклонился, коснулся груди рукой в железной перчатке. – Однако я прибыл в Цинтру не как гость, а по делу – важному, не терпящему отлагательства. Если королева Калантэ позволит, я изложу его суть незамедлительно, не отнимая у вас непотребно времени.
– Йож из Эрленвальда, – резко сказала королева. – Похвальная забота о нашем времени не оправдывает неуважительности. А таковой я считаю то, что ты обращаешься ко мне из-за железного решета. Посему – сними шлем. Уж мы как-нибудь переживем потерю времени, кое тебе понадобится на такое действие.
– Мое лицо, королева, должно оставаться укрытым. Пока. С твоего позволения.
По зале пролетел гневный шум, гул, там и тут усиленный приглушенными ругательствами. Мышовур, наклонив голову, беззвучно пошевелил губами. Ведьмак почувствовал, как заклинание на секунду наэлектризовало воздух, шевельнуло его медальон. Калантэ глянула на Йожа, прищурившись и постукивая пальцами по подлокотнику трона.
– Позволяю, – сказала она наконец. – Хотелось бы верить, что причина, которой ты руководствуешься, достаточно серьезна. Итак, говори, что привело тебя, Йож Безликий.
– Благодарю за позволение, – произнес пришелец. – Однако, чтобы отклонить укор в отсутствии уважения, поясню, что дело в рыцарском обете. Я не могу открыть лицо, пока не пробьет полночь.
Королева небрежным жестом подтвердила, что принимает объяснение. Йож сделал шаг вперед, скрипнув шипастыми латами.
– Пятнадцать лет тому назад, – пояснил он громко, – твой супруг, госпожа Калантэ, король Рёгнер, заблудился во время охоты в Эрленвальде. Плутая по бездорожью, упал с коня в яр и вывихнул ногу. Он лежал на дне яра и звал на помощь, но ответом было только шипение змей да вой приближающихся оборотней. Он, несомненно, погиб бы, если б не подоспевшая помощь.
– Я знаю. Так оно и было, – подтвердила королева. – И если ты это знаешь тоже, то догадываюсь, что ты и был тем, кто оказал ему помощь.
– Да. Только благодаря мне он вернулся в замок целым и невредимым. К тебе, государыня.
– Значит, я обязана тебе благодарностью, Йож из Эрленвальда. Эта благодарность не становится меньше от того, что Рёгнер, владыка моего сердца и ложа, уже покинул этот мир. Я рада бы спросить, каким образом могу проявить благодарность, однако боюсь, что благородного рыцаря, дающего обеты и руководствующегося во всех поступках рыцарским кодексом, такой вопрос может обидеть. Поскольку это предполагало бы, что помощь, которую ты оказал королю, не была бескорыстной.
– Ты прекрасно знаешь, королева, что она действительно не была таковой. Знаешь также, что я как раз и пришел за наградой, обещанной мне королем за спасение его жизни.
– Вот как? – улыбнулась королева, но в ее глазах забегали зеленые искорки. – Стало быть, ты нашел короля на дне яра, безоружного, раненого, брошенного на произвол судьбы, на милость змей и чудовищ, и только после того, как он пообещал тебе награду, поспешил ему на помощь? А если б он не хотел или не мог обещать награды, ты оставил бы его там, а я до сих пор не знала бы, где белеют его кости? Ах как благородно! Уж наверняка ты руководствовался каким-нибудь рыцарским обетом.
Шум меж собравшимися усилился.
– И сегодня прибыл за наградой, Йож? – продолжала королева, улыбаясь все более зловеще. – Спустя пятнадцать лет? Вероятно, надеешься на проценты, которые набежали за это время? Здесь не гномий банк, Йож. Стало быть, говоришь, награду тебе обещал Рёгнер? Что делать, трудновато будет призвать его сюда, дабы он расплатился с тобой. Пожалуй, проще отправить тебя к нему, на тот свет. Там вы договоритесь, кто кому задолжал. Я достаточно сильно любила своего супруга, Йож, чтобы не думать о том, что могла бы потерять его уже тогда, пятнадцать лет назад, если б он не захотел с тобой торговаться. Эта мысль вызывает у меня не очень-то приятные чувства к твоей особе. Знаешь ли ты, замаскированный пришелец, что сейчас здесь, в Цинтре, в моем замке и в моих руках, ты столь же беспомощен и близок к смерти, как Рёгнер тогда, на дне яра? Так что же ты можешь предложить мне, какую цену, какую награду, если я пообещаю, что ты уйдешь отсюда живым?
Медальон на шее Геральта дернулся, задрожал. Ведьмак быстро глянул на Мышовура, столкнулся с его пронизывающим, явно обеспокоенным взглядом. Он слегка покачал головой, вопросительно поднял брови. Друид тоже сделал отрицательное движение, едва заметно указав курчавой бородой на Йожа. Геральт не был уверен.
– Твои слова, – воскликнул Йож, – рассчитаны на то, чтобы испугать меня. И на то, чтобы вызвать гнев собравшихся здесь благородных господ, презрение со стороны твоей красавицы дочери Паветты. Но самое главное – твои слова лживы, и ты прекрасно знаешь это!
– Иначе говоря, я вру… как сивый мерин. – На губах Калантэ заиграла очень неприятная улыбка.
– Ты отлично знаешь, королева, – спокойно продолжал пришелец, – что тогда произошло в Эрленвальде. Знаешь, что спасенный мною Рёгнер сам, по своей воле поклялся дать мне все, что я пожелаю. Я призываю всех в свидетели того, что я сейчас скажу! Когда король, которого я спас и отвел к лагерю, снова спросил, чего я хочу, я ответил. Попросил, чтобы он обещал отдать мне то, что оставил дома, но о чем не знает и чего не ожидает. И король поклялся, что быть посему. А вернувшись в замок, застал тебя, Калантэ, рожающей. Да, королева, я ждал пятнадцать лет, а в это время проценты на мою награду росли. Сегодня, глядя на прекрасную Паветту, я вижу, что ожидание себя оправдало! Милостивые государи, господа и рыцари! Часть из вас прибыла в Цинтру просить руки принцессы. Заявляю, что вы прибыли напрасно. Со дня своего рождения, в силу королевской клятвы, прекрасная Паветта принадлежит мне!
Среди пирующих разразилась буря. Кто-то кричал, кто-то ругался, кто-то колотил кулаками по столу, переворачивая посуду. Держигорка из Стрепта выхватил торчащий в бараньей печени нож и принялся им размахивать. Крах ан Крайт, наклонившись, явно пытался вырвать поперечину из крестовины стола.
– Это черт знает что такое! Бесстыдство! Наглость! – орал Виссегерд. – Чем ты докажешь? Где твои доказательства?
– Лицо королевы, – воскликнул Йож, протянув руку в железной перчатке, – самое лучшее тому доказательство.
Паветта сидела неподвижно, не поднимая головы. В воздухе конденсировалось что-то очень странное. Медальон ведьмака дергался на цепочке под камзолом. Геральт увидел, как королева движением руки подозвала стоявшего рядом пажа и шепотом отдала ему короткий приказ. Какой, Геральт не расслышал, однако удивление, появившееся на лице мальчика, и то, что королеве пришлось повторить приказ, заставило его задуматься. Паж побежал к выходу.
Гомон за столом не прекращался. Эйст Турсеах повернулся к королеве.
– Калантэ, он говорит правду?
– А если даже и так, – процедила королева, кусая губы и теребя зеленый шарф на руке, – то что?
– Если он говорит правду, – насупился Эйст, – то обещание придется выполнить.
– Да?
– Надо понимать, – угрюмо спросил островитянин, – что так же беззаботно ты относишься ко всем обещаниям? В том числе и к тем, которые так хорошо закрепились у меня в памяти?
Геральт, который никак не ожидал увидеть на лице Калантэ яркого румянца, влажных глаз и дрожащих губ, был изумлен.
– Эйст, – шепнула королева, – это совсем другое…
– Правда?
– Ах ты, сукин сын, – неожиданно рявкнул Крах ан Крайт, срываясь с места. – Последний глупец, который осмелился утверждать, будто я что-то сделал напрасно, был обглодан крабами на дне залива Алленкер. Не для того прибыл я сюда из Скеллиге, чтобы возвращаться ни с чем! Конкурент нашелся, мать твоя шлюха! Оля-ля, а ну кто-нибудь принесите мне меч и дайте железяку этому дурню! Сейчас посмотрим, кто…
– А может, заткнешься, Крах? – ядовито бросил Эйст, опершись обеими руками о стол. – Драйг Бон-Дху! Головой отвечаешь за королевского племянника!
– Меня ты тоже успокоишь, Турсеах? – крикнул, вставая, Раинфарн из Аттре. – Кто посмеет удержать меня от того, чтобы смыть кровью позор, нанесенный моему князю? И его сыну Виндхальму, единственному, достойному руки и ложа Паветты! Подайте мой меч! Сейчас здесь, на месте, я покажу этому Йожу, или как там его кличут, как мы в Аттре отвечаем на подобные оскорбления! Интересно, найдется кто-нибудь или что-нибудь, способное меня остановить?
– А как же? Приличия, – спокойно сказал Эйст Турсеах. – Негоже начинать драку или бросать кому-либо вызов, не получив согласия хозяйки дома. Может, вы думаете, что тронная зала Цинтры – трактир, где можно лупить по мордам и пырять ножами, как только придет охота?
Собравшиеся снова принялись орать, перебивая друг друга, угрожая и размахивая руками. Шум оборвался, словно его ножом обрезали, когда в зале неожиданно раздался короткий бешеный рев разъяренного зубра.
– Да, – сказал Кудкудак, откашлявшись и поднимаясь со стула. – Эйст ошибся. Это даже не трактир. Это что-то вроде зверинца, потому и зубр был к месту. Благородная Калантэ, позволь высказать мое мнение относительно возникшей проблемы.
– Как вижу, – медленно сказала Калантэ, – многие имеют на сей счет свое мнение и высказывают его даже без моего позволения. Странно, почему никого не интересует мое собственное? А мое мнение таково: скорее чертов замок свалится мне на голову, чем я отдам Паветту этому… чудаку. У меня нет ни малейшего намерения…
– Клятва Рёгнера… – начал Йож, но королева тут же прервала его, хватив по столу золотым кубком.
– Клятва Рёгнера интересует меня не больше, чем прошлогодний снег! А что до тебя, Йож, так я еще не решила, позволю ли Краху либо Раинфарну схватиться с тобой или попросту велю повесить. Прерывая меня, когда я говорю, ты серьезно влияешь на мое решение!
Геральт, все еще обеспокоенный подергиванием медальона, обводя взглядом залу, неожиданно встретился с глазами Паветты, изумрудно-зелеными, как глаза матери. Принцесса больше не скрывала их под длинными ресницами – водила ими от Мышовура к ведьмаку, не обращая внимания на других. Мышовур вертелся, наклонившись, и что-то бормотал.
Кудкудак многозначительно кашлянул.
– Говори, – кивнула королева, – но по делу и в меру кратко.
– Слушаюсь, королева. Благородная Калантэ и вы, милсдари, господа и рыцари! Воистину удивительное условие поставил Йож из Эрленвальда королю Рёгнеру, странной награды захотел, когда король поклялся выполнить любое его желание. Но не надо прикидываться, будто мы никогда не слышали о подобных требованиях, о старом как мир Праве Неожиданности. О цене, которую может запросить человек, спасший чью-то жизнь в безнадежной, казалось бы, ситуации, кто высказал невозможное, казалось бы, желание. «Отдашь мне то, что выйдет первым встречать тебя». Вы скажете: это может быть собака, алебардник у ворот, даже теща, с нетерпением ожидающая того момента, когда сможет набить морду возвращающемуся домой зятю. Либо: «Отдашь мне то, что застанешь дома, но чего не ожидаешь». После долгого путешествия, уважаемые гости, и неожиданного возвращения это обычно бывает хахаль в постели жены. Но вполне может быть и ребенок. Ребенок, указанный Предназначением.
– Короче, Кудкудак, – нахмурилась Калантэ.
– Слушаюсь! Господи! Неужто вы не слышали о детях, указанных Предназначением? Разве легендарный герой Затрет Ворута не был еще ребенком отдан гномам, потому что оказался тем первым, кого отец встретил, вернувшись в крепость? А Неистовый Деий, потребовавший от путешественника отдать ему то, что тот оставил дома, но о чем не знает? Этой неожиданностью оказался славный Супри, который позже освободил Неистового Деийя от лежавшего на нем заклятия. Вспомните также Зивелену, которая взошла на трон Метинны с помощью гнома Румплестельта, пообещав ему взамен своего первенца. Зивелена не выполнила обещания, а когда Румплестельт прибыл за наградой, колдовством принудила его бежать. Вскоре и она, и ребенок отравились и умерли. С Предназначением нельзя играть безнаказанно!
– Не пугай меня, Кудкудак, – поморщилась Калантэ. – Близится полночь, пора привидений. Помнишь ли ты еще какие-нибудь легенды со времен твоего, несомненно, трудного детства? Если нет, то садись.
– Прошу позволения, – барон покрутил свои длинные усы, – еще малость постоять. Хотелось бы напомнить присутствующим еще одну легенду. Это старая, забытая легенда, все мы ее, вероятно, слышали в нашем, несомненно, трудном детстве. В этой легенде короли всегда выполняли данные ими обещания. А нас, бедных вассалов, с королями связывает лишь королевское слово, на нем зиждятся трактаты, союзы, наши привилегии и наши лены. И что? Во всем этом надлежит усомниться? Усомниться в нерушимости королевского слова? Дождаться, что оно будет стоить не больше прошлогоднего снега? Воистину, если будет так, то после трудного детства нас ждет не менее трудная старость.
– На чьей ты стороне, Кудкудак? – крикнул Раинфарн из Аттре.
– Тихо, пусть говорит!
– Этот надутый петух оскорбляет монарха!
– Барон из Тигга прав!
– Тише, – неожиданно сказала Калантэ, вставая. – Позвольте ему докончить.
– Сердечно благодарю, – поклонился Кудкудак. – Я как раз кончил.
Опустилась тишина, странная после того шума, который только что вызвали слова барона. Калантэ продолжала стоять. Вряд ли кто-нибудь, кроме Геральта, заметил, как дрожит рука, которой она коснулась лба.
– Господа, – сказала она наконец, – должна вам кое-что объяснить. Да… Йож… говорит правду. Рёгнер действительно клятвенно пообещал ему отдать то, чего не ожидал. Похоже, наш незабвенный король был, простите, пентюхом в женских делах и не умел считать до девяти. А мне поведал истину только на смертном одре. Ибо знал, что бы я сделала с ним, признайся он в своей клятве раньше. Он знал, на что способна мать, ребенком которой так легкомысленно распоряжаются.
Рыцари и вельможи молчали, Йож стоял неподвижно, словно шипастая железная статуя.
– А Кудкудак, – продолжала Калантэ, – ну что ж, Кудкудак напомнил мне, что я не мать, а королева. Хорошо. Как королева завтра я соберу Совет. Цинтра – не тирания. Совет решит, должна ли клятва покойного короля повлиять на судьбу наследницы трона. Решит, следует ли ее и трон Цинтры отдать бродяге без роду и племени или же поступить в соответствии с интересами государства.
Калантэ ненадолго замолчала, косо взглянув на Геральта.
– А что касается благородных рыцарей, прибывших в Цинтру в надежде получить руку принцессы… то мне остается только выразить соболезнование по случаю жестокого оскорбления, обесчестия и осмеяния, которым они здесь подверглись. Не моя в том вина.
В гуле голосов, прокатившемся по зале, ведьмак уловил шепот Эйста Турсеаха.
– О боги моря, – выдохнул островитянин. – Так не годится. Ты явно провоцируешь их на кровопролитие. Калантэ, ты их попросту науськиваешь…
– Замолчи, Эйст, – яростно прошипела королева. – Не то я разгневаюсь.
Черные глаза Мышовура сверкнули, когда друид указал ими на Раинфарна из Аттре, который собирался встать с угрюмым, перекошенным лицом. Геральт немедленно прореагировал, опередив его, встал первым, шумно отодвинув стул.
– Возможно, Совет не понадобится, – громко и звучно сказал он.
Все удивленно замолчали. Геральт чувствовал на себе изумрудный взгляд Паветты, взгляд Йожа из-за решетки забрала, чувствовал вздымающуюся, как волна наводнения, Силу, густеющую в воздухе. Видел, как под влиянием этой Силы дым от факелов и светильников начинает принимать фантастические формы. Он знал, что Мышовур тоже это видит. Но знал также, что никто другой не замечает.
– Я сказал, – спокойно повторил он, – что, возможно, собирать Совет не понадобится. Ты понимаешь, что я имею в виду, Йож из Эрленвальда?
Шипастый рыцарь сделал два скрипучих шага вперед.
– Понимаю, – сказал он глухо из-за забрала. – Глупый бы не понял. Я слышал, что минуту назад сказала милостивая и благородная государыня Калантэ. Она нашла прекрасный способ отделаться от меня. Я принимаю твой вызов, незнакомый рыцарь.
– Не припомню, чтобы я тебя вызывал, – сказал Геральт. – Я не собираюсь драться с тобой, Йож из Эрленвальда.
– Геральт! – крикнула Калантэ, скривив губы и забыв о том, что ведьмака следует именовать благородным Равиксом. – Не перетягивай струны! Не испытывай моего терпения!
– И моего! – зловеще добавил Раинфарн.
А Крах ан Крайт только заворчал. Эйст Турсеах весьма многозначительно показал ему кулак. Крах заворчал еще громче.
– Все слышали, – проговорил Геральт, – как барон из Тигга рассказывал о славных героях, отнятых в детстве у родителей в силу таких же клятвенных обещаний, какое Йож вынудил дать короля Рёгнера. Однако почему и зачем требуют таких клятв? Ты знаешь ответ, Йож из Эрленвальда. Такая клятва способна создать могучие, неразрывные узы Предназначения между требующим клятвы и ее объектом, то есть Ребенком-Неожиданностью. Такому ребенку, избранному слепой судьбой, могут быть предначертаны необычные деяния. Он, может быть, способен сыграть невероятно важную роль в жизни того, с кем его свяжет судьба. Именно поэтому, Йож, ты потребовал от Рёгнера мзду, которую намерен ныне получить. Тебе не нужен трон Цинтры. Тебе нужна принцесса.
– Все именно так, как ты говоришь, незнакомый рыцарь, – громко рассмеялся Йож. – Именно этого я добиваюсь! Отдайте мне ту, которая станет моим Предназначением!
– Это, – сказал Геральт, – еще надо доказать.
– Ты смеешь сомневаться? После того, как королева подтвердила истинность моих слов? После всего, что сам только что сказал?
– Да. Потому что ты не сказал нам всего. Рёгнер, Йож, знал силу Права Неожиданности и весомость данной тебе клятвы. А дал он ее, зная, что закон и обычай обладают силой, защищающей клятвы. Следящей за тем, чтобы они исполнялись только в том случае, если их подтвердит сила Предназначения. Я утверждаю, что пока еще у тебя нет на принцессу никаких прав, Йож. Ты получишь их лишь после того, как…
– После чего?
– После того, как принцесса согласится уйти с тобой. Так гласит Право Неожиданности. Лишь согласие ребенка, а не родителей подтверждает клятву, доказывает, что ребенок действительно родился под сенью Предназначения. Именно поэтому ты вернулся спустя пятнадцать лет, Йож. Ибо именно такое условие включил в свою клятву король Рёгнер.
– Кто ты?
– Геральт из Ривии.
– Кто ты такой, Геральт из Ривии, что возомнил себя оракулом в вопросах обычаев и законов?
– Он знает закон лучше кого бы то ни было, – хрипло сказал Мышовур, – ибо к нему этот закон был когда-то применен. Его когда-то забрали из родительского дома, потому что он оказался тем, кого отец, возвратясь, никак не думал застать дома. Он был предназначен для чего-то иного. И силой Предназначения стал тем, кто он есть.
– И кто же он?
– Ведьмак.
В наступившей тишине ударил колокол в кордегардии, тоскливым звоном возгласив полночь. Все вздрогнули и подняли головы. На лице глядевшего на Геральта Мышовура появилось странное выражение. Но заметнее и беспокойнее всех пошевелился Йож. Его руки в железных перчатках упали вдоль тела, шипастый шлем покачнулся.
Странная, неведомая Сила, заполнившая залу седым туманом, вдруг погустела.
– Это верно, – сказала Калантэ. – Геральт из Ривии – ведьмак. Его профессия достойна уважения и почтения. Он посвятил себя тому, чтобы оберегать нас от ужасов и кошмаров, которые рождает ночь, насылают зловещие, враждебные людям силы. Он убивает всех страшилищ и монстров, какие подстерегают нас в лесах и ярах. А также и тех, которые имеют наглость появляться в наших владениях.
Йож молчал.
– А посему, – продолжала королева, поднимая унизанную перстнями руку, – да исполнится закон, да исполнится клятва, выполнения которой домогаешься ты, Йож из Эрленвальда. Пробило полночь. Твой обет уже не действует. Откинь забрало. Прежде чем моя дочь выскажет свою волю, пусть она увидит твое лицо. Все мы хотим увидеть твое лицо.
Йож из Эрленвальда медленно поднял закованную в железо руку, рванул завязки шлема, снял его, схватившись за железный рог, и со звоном кинул на пол. Кто-то вскрикнул, кто-то выругался, кто-то со свистом втянул воздух. На лице королевы появилась злая, очень злая ухмылка. Ухмылка жестокого торжества.
Поверх широкого полукруглого металлического нагрудника на них глядели две выпуклые черные пуговки глаз, размещенные по обе стороны покрытого рыжеватой щетиной, вытянутого, тупого, украшенного дрожащими вибриссами рыла с пастью, заполненной острыми белыми зубами. Голова и шея стоящего посреди залы существа топорщились гребнем коротких, серых, шевелящихся игл.
– Так я выгляжу, – проговорило существо, – о чем ты прекрасно знала, Калантэ. Рёгнер, рассказывая тебе о приключении, случившемся с ним в Эрленвальде, не мог умолчать о внешности того, кому был обязан жизнью. Ты прекрасно подготовилась к моему визиту, королева. Твой возвышенный и презрительный отказ исполнить данное слово не одобрили твои же вассалы. Когда провалилась попытка напустить на меня других, жаждущих заполучить руку Паветты, у тебя в запасе оказался еще убийца-ведьмак, восседающий по правую руку, и, наконец, обычный, низкий обман. Ты хотела унизить меня, а унизила себя.
– Довольно. – Калантэ встала, подбоченилась. – Покончим с этим. Паветта! Ты видишь, кто, а вернее, что стоит перед тобой и надеется тебя заполучить. По букве и духу Права Неожиданности и извечного обычая решение принадлежит тебе. Отвечай. Достаточно одного твоего слова. Скажи: «Да» – и ты станешь собственностью, добычей этого чудища. Скажешь: «Нет» – и ты уже никогда его не увидишь.
Пульсирующая в зале Сила стиснула виски Геральта железным обручем, шумела в ушах, поднимала волосы на шее. Ведьмак смотрел на белеющие фаланги пальцев Мышовура, стиснутые на краю стола. На тонкую струйку пота, сбегающую по щеке королевы. На крошки хлеба на столе, которые, двигаясь, словно козявки, образовывали руны, разбегающиеся и снова собирающиеся в четкую надпись: «ВНИМАНИЕ!»
– Паветта! – повторила Калантэ. – Отвечай. Хочешь ли ты уйти с этим созданием?
Паветта подняла голову.
– Да.
Сила, переполнявшая залу, вторила ей, глухо гудя под сводами. Никто, абсолютно никто не издал ни малейшего звука.
Калантэ медленно, очень медленно опустилась на трон. Ее лицо не выражало абсолютно ничего.
– Все слышали, – раздался в тишине спокойный голос Йожа. – Ты тоже, Калантэ. И ты, ведьмак, хитрый наемный убийца. Мои права подтверждены. Правда и Предназначение восторжествовали над ложью и мошенничеством. Что ж вам остается, благородная королева и переодетый ведьмак? Холодная сталь?
Никто не отозвался.
– Охотнее всего, – продолжал Йож, шевеля вибриссами и морщась, – я немедленно покинул бы это место вместе с Паветтой, но я не откажу себе в небольшом удовольствии. Ты, Калантэ, подведешь свою дочь ко мне и вложишь ее белую ручку в мою руку.
Калантэ медленно повернула голову и взглянула на ведьмака. В ее глазах был приказ. Геральт не шелохнулся, чувствуя и видя, как собирающиеся в воздухе капли Силы конденсируются на нем. Только на нем. Он уже знал. Глаза королевы превратились в узенькие щелочки, губы дрогнули…
– Что?! Что такое? – вдруг зарычал Крах ан Крайт, срываясь с места. – Белую ручку? В его лапу? Принцесса и этот щетинистый поганец? Это свиное рыло?
– А я собирался драться с ним как с рыцарем! – вторил ему Раинфарн. – С этим страховидлом, с этой скотиной? Затравить его собаками! Собаками!
– Стража! – взвизгнула Калантэ.
Дальше пошло прытко. Крах ан Крайт, схватив со стола нож, с треском повалил стул. Послушный приказу Эйста Драйг Бон-Дху, не раздумывая, изо всей силы хватил его по затылку дудкой от волынки. Крах повалился на стол между заливным осетром и кривыми «шпангоутами» ребер, оставшимися от запеченного кабана.
Раинфарн подскочил к Йожу, блеснув вытащенным из рукава кинжалом. Кудкудак, сорвавшись, пнул табурет прямо ему под ноги. Раинфарн ловко перепрыгнул преграду, но минутной задержки хватило – Йож обманул его коротким финтом и тут же послал на колени могучим ударом закованного в железо кулака. Кудкудак налетел, чтобы вырвать у Раинфарна кинжал, но его задержал князь Виндхальм, ухватив зубами за бедро, словно кровожадный пес.
От дверей бежали стражники, вооруженные гизармами, глевиями и пиками. Калантэ, прямая и грозная, указала им на Йожа властным, резким жестом. Паветта принялась кричать, Эйст Турсеах ругаться. Все повскакивали с мест, не очень-то зная, что делать.
– Убейте его! – крикнула королева.
Йож, зловеще фыркая и оскалив клыки, обернулся к нападающим стражникам. Он был безоружен, но закован в покрытую шипами сталь, от которой со звоном отскакивали острия глевий. Однако удар отбросил его назад, прямо на поднимающегося с пола Раинфарна, который остановил его, схватив за ноги. Йож зарычал, отражая железными налокотниками удары. Раинфарн пырнул его кинжалом, но острие скользнуло по пластинам нагрудника. Стражники, скрестив древки, приперли Йожа к облицовке камина. Раинфарн, повисший у него на поясе, отыскал в панцире щель и всадил туда кинжал. Йож согнулся.
– Да-а-ани! – тонко взвизгнула Паветта, вспрыгивая на стул.
Ведьмак с мечом в руке помчался по столу к дерущимся, раскидывая блюда, тарелки и кубки. Он знал, что времени мало. Визг Паветты становился все неестественнее. Раинфарн снова занес кинжал.
Геральт рубанул, соскочив со стола, подогнув колени. Раинфарн взвыл, покатился к стене. Ведьмак закружился, серединой меча достал стражника, пытавшегося всадить острие глевии между юбкой и нагрудником Йожа. Стражник рухнул на пол, теряя плоский шлем. От входа бежали новые.
– Так не пойдет! – зарычал Эйст Турсеах, хватая стул. С размаху сломал неудобный предмет мебели о пол, а с тем, что осталось в руке, бросился на приближающихся стражников.
Йож, которого зацепили одновременно два крюка гизарм, с грохотом повалился на пол, закричал и зафыркал. Третий стражник подскочил, занес глевию для удара. Геральт острием меча ткнул его в висок. Волокущие Йожа стражники отскочили, бросив гизармы. Те, что бежали от входа, попятились от обломка тяжелого стула, свистящего в руке Эйста, словно волшебный меч Бальмур в правой руке легендарного Затрета Воруты.
Визг Паветты достиг вершины и неожиданно оборвался. Геральт, угадав, что их ждет, ничком упал на пол, поймав взглядом зеленоватую вспышку, тут же почувствовал жуткую боль в ушах, услышал чудовищный гул и дикий крик, вырывающийся из многочисленных глоток. А потом ровный, монотонный, вибрирующий вой принцессы.
Стол, разбрасывая кругом блюда с яствами, вертясь, поднимался, тяжелые дубовые стулья мотались по зале, разбиваясь о стены, носились тучи пыли, летали гобелены и ковры. От входа доносился хруст, крик и сухой треск переламывающихся, как прутики, древков гизарм.
Трон вместе с сидящей на нем Калантэ подпрыгнул, стрелой пронесся через залу, с грохотом врезался в стену и развалился. Королева упала, беспомощная, словно тряпичная кукла. Эйст Турсеах, едва удержавшись на ногах, прыгнул к ней, заключил в объятия, всем телом заслонил от бьющего в стены и пол града обломков.
Геральт, стиснув в кулаке медальон, со всей доступной скоростью полз туда, где Мышовур, все еще неведомо каким чудом стоявший на коленях, а не лежавший на животе, поднимал кверху короткий прутик боярышника. На конце прутика красовался крысиный череп. На стене, за спиной друида, самым настоящим огнем пылал гобелен, некогда изображавший осаду и пожар крепости Ортагор.
Паветта выла. Кружась, она криком, словно батогом, хлестала все и вся. Те, кто пытался встать с пола, тут же падали и извивались либо прилипали к стене. На глазах Геральта огромная серебряная соусница, выполненная в виде многовесельной лодки с поднятым носом, свистя в воздухе, сбила с ног пытавшегося увернуться воеводу с трудно запоминающимся именем. С бревенчатого потолка тихо сыпалась штукатурка. Под потолком кружил стол, распластавшийся на нем Крах ан Крайт метал вниз чудовищные проклятия.
Геральт дополз до Мышовура, и они присели за горкой, которую, считая снизу, образовали Дроздяк из Стрепта, бочонок пива, Дрогодар, стул и лютня Дрогодара.
– Чистейшая, первородная Сила! – крикнул друид, перекрывая гул и грохот. – Она не может с нею справиться!
– Знаю! – крикнул Геральт. Свалившийся неведомо откуда запеченный фазан с несколькими полосатыми перьями, еще торчавшими в тушке, саданул его по спине.
– Ее надо удержать! Стены начинают давать трещины!
– Вижу!
– Ты готов?
– Да.
– Раз! Два! Давай!
Оба ударили одновременно, Геральт – знаком Аард, Мышовур – жутким трехступенчатым заклинанием, от которого, казалось, начнет плавиться паркет. Кресло, на котором сидела принцесса, разлетелось вдребезги. Паветта этого словно и не заметила – продолжала висеть в воздухе, внутри прозрачной зеленоватой сферы. Не переставая вопить, она повернулась к ним, и ее личико вдруг съежилось в зловещей гримасе.
– А, чтоб тебя! – зарычал Мышовур.
– Внимание! – крикнул ведьмак, втягивая голову в плечи. – Блокируй ее, Мышовур, блокируй, не то нам конец!
Стол тяжело рухнул на пол, ломая под собой крестовину и все остальное, что оказалось внизу. Лежавший на столе Крах ан Крайт подлетел на три локтя. Кругом падал, сыпался тяжелый град из блюд и остатков еды, разлетелись, ударяясь о паркет, хрустальные фужеры. Сорванный со стены карниз загудел, как гром, сотрясая основы замка.
– Она высвобождает все! – крикнул Мышовур, целясь прутиком в принцессу. – Она высвобождает все! Теперь вся Сила ринется на нас!
Геральт ударом меча отразил летящую на друида большую двузубую вилку.
– Блокируй, Мышовур!
Изумрудные глаза метнули в них две зеленые молнии. Молнии свернулись в ослепительные, вращающиеся воронки, вихри, изнутри которых рванулась на них Сила, тараном разрывая черепа, гася глаза, поражая дыхание. Одновременно с Силой посыпались стекло, майолика, блюда, подсвечники, кости, надкусанные краюхи хлеба, доски, досочки и тлеющие поленья из камина. Дико крича, словно огромный глухарь, пролетел над их головами кастелян Гаксо. Огромная голова вареного карпа расплющилась на груди Геральта, на золотом поле, медведе и девице из Четыругла.
Сквозь сотрясающие стены заклятия Мышовура, сквозь крик и вой раненых, гул, грохот и звон, сквозь вой Паветты ведьмак неожиданно услышал самый страшный звук, какой только ему доводилось когда-либо услышать.
Кудкудак, стоя на карачках, сжимал руками и коленями волынку Драйга Бон-Дху. А сам, перекрикивая зверские звуки, вырывающиеся из меха, откинув голову назад, выл и рычал, визжал и скрежетал, мычал и орал, создавая невероятную мешанину из голосов всех известных, неизвестных, домашних, диких и мифических животных.
Паветта, изумленная, замолчала, глядя на барона широко раскрытыми глазами. Сила резко ослабла.
– Давай! – рявкнул Мышовур, размахивая прутиком. – Давай, ведьмак!
Геральт ударил. Зеленоватая сфера, окружающая принцессу, лопнула под ударом, словно мыльный пузырь, пустота мгновенно всосала неистовствующую в зале Силу. Паветта тяжело свалилась на паркет и расплакалась.
Сквозь краткую тишину, звенящую в ушах после недавнего светопреставления, сквозь разгром и опустошение, поломанные предметы мебели и полумертвые тела с трудом начали пробиваться голоса.
– Cuach op arse, ghoul y badraigh mal an cuach, – долдонил Крах ан Крайт, выплевывая кровь, сочившуюся из искусанной губы.
– Возьми себя в руки, Крах, – с трудом проговорил Мышовур, отряхивая одежду от гречневой каши. – Здесь женщины.
– Калантэ. Любимая. Моя. Калантэ! – повторял Эйст Турсеах в паузах между поцелуями. Королева раскрыла глаза, но не пыталась высвободиться из объятий. Только сказала:
– Эйст. Люди же смотрят.
– Ну и пусть.
– Не пожелает ли, черт возьми, кто-нибудь объяснить мне, что это было? – спросил маршал Виссегерд, выползая из-под сорванного со стены гобелена.
– Нет, – сказал ведьмак.
– Лекаря сюда! – тонко крикнул Виндхальм из Аттре, склонившись над Раинфарном.
– Воды сюда! – кричал один из стрептских братьев, Держигорка, пытаясь погасить собственным кафтаном тлеющий гобелен. – Воды, скорее!
– И пива! – прохрипел Кудкудак.
Несколько рыцарей, еще способных стоять на ногах, пытались поднять Паветту, однако та оттолкнула их, встала без их помощи и нетвердыми шагами направилась к камину, рядом с которым, прислонившись к стене, сидел Йож, неловко пытаясь освободиться от измазанных кровью пластин панциря.
– Ох уж эта теперешняя молодежь! – фыркнул Мышовур, глядя на них. – Раненько начинают! Одно только у них на уме.
– А именно?
– Разве ты не знаешь, ведьмак, что девица, то бишь нетронутая, не могла бы воспользоваться Силой?
– Пропади она пропадом, ее невинность, – буркнул Геральт. – И вообще откуда у нее такие способности? Насколько мне известно, ни Калантэ, ни Рёгнер…
– Унаследовала через поколение, это уж точно, – проговорил друид. – Ее бабка Адалия движением бровей поднимала разводной мост. Эй, Геральт, глянь-ка! А эта никак не успокоится!
Калантэ, висевшая на плече Эйста Турсеаха, указала на раненого Йожа стражникам. Геральт и Мышовур быстро, но, как оказалось, напрасно, подошли. Стражники отскочили от полулежащего тела, попятились, шепча и бормоча что-то невнятное.
Чудовищная морда Йожа расплылась, затуманилась, начала терять очертания. Шипы и щетина, покачиваясь, превратились в черные, блестящие, вьющиеся волосы и курчавую бородку, обрамляющие бледное, угловатое мужское лицо, украшенное крупным носом.
– Что… – заикаясь, произнес Эйст Турсеах. – Кто это? Йож?
– Дани, – ласково сказала Паветта.
Калантэ, стиснув зубы, отвернулась.
– Заколдованный? – проворчал Эйст. – Но как…
– Пробило полночь, – сказал ведьмак. – Именно сейчас. Звон, который мы слышали раньше, был недоразумением и ошибкой… звонаря. Верно, Калантэ?
– Верно, верно, – простонал мужчина по имени Дани, ответив вместо королевы, которая, впрочем, и не собиралась отвечать. – Однако, может быть, кто-нибудь, вместо того чтобы болтать, пособит мне снять железяки и вызовет лекаря? Спятивший Раинфарн ткнул меня под ребро.
– К чему нам лекарь? – сказал Мышовур, вынимая прутик.
– Достаточно. – Калантэ выпрямилась, гордо подняв голову. – Довольно. Когда все кончится, я хочу видеть вас у себя в палатах. Всех, кто здесь стоит. Эйст, Паветта, Мышовур, Геральт и ты… Дани. Мышовур?
– Да, королева?
– А этот твой прутик… Я стукнулась спиной. И… окрестностями…
– Слушаюсь, королева.

3 

– …заклятие, – продолжал Дани, потирая виски. – С рождения. Я так и не знаю, в чем была причина и кто это сделал. С полуночи до зари – нормальный человек, с зари… сами видели что. Акерспаарк, мой отец, хотел это скрыть. В Мехте люди суеверные, чародейства и заклятия в королевской семье могли бы роковым образом сказаться на династии. Со двора меня забрал один из отцовских рыцарей, воспитал, вдвоем мы бродили по миру, странствующий рыцарь с оруженосцем, потом, когда он погиб, я блуждал один. Уж и не помню, от кого-то услышал, что от порчи меня может освободить только Ребенок-Неожиданность. Вскоре я встретил Рёгнера. Остальное вам известно.
– Об остальном мы знаем либо догадываемся, – кивнула Калантэ. – Особенно о том, что ты вскружил голову моей дочери. Паветта! И давно?
Принцесса опустила голову и подняла один палец.
– Ну извольте! Ах ты, маленькая колдунья. У меня под носом! Ну, дай только узнать, кто впускал его ночью в замок! Ох, доберусь я до фрейлин, с которыми ты ходила собирать первоцветы! Первоцветы, черт побери! Ну и что мне теперь с вами делать?
– Калантэ… – начал Эйст.
– Не спеши, Турсеах. Я еще не кончила. Дани, все сильно усложнилось. Ты с Паветтой уже скоро год, так? И ничего. Это значит, что ты не у того отца выторговал обещание. Предназначение подшутило над тобой. Какая ирония, как говаривает Геральт из Ривии. Ведьмак.
– Чхал я на Предназначения, заклятия и иронии, – поморщился Дани. – Я люблю Паветту, она любит меня, только это имеет значение. Ты, королева, не можешь помешать нашему счастью.
– Могу, Дани, могу, и еще как, – усмехнулась Калантэ одной из своих безотказных улыбочек. – Но, к твоему счастью, не хочу. Есть у меня небольшой должок перед тобой, Дани. За что, сам знаешь. Я решительно хотела… Мне следовало бы просить у тебя прощения, но я этого страшно не люблю. Короче – отдаю тебе Паветту, и мы квиты. Паветта? Ты еще не передумала?
Принцесса отрицательно и горячо покачала головой.
– Благодарю, господа, благодарю, – улыбнулся Дани. – Ты мудрая и великодушная королева.
– Еще бы. И прекрасная.
– И прекрасная.
– Если хотите, можете оба остаться в Цинтре. Здешние люди не так суеверны, как жители Мехта, и быстро привыкнут. Впрочем, даже в обличье Йожа ты был весьма симпатичен. Только вот на трон ты пока рассчитывать не можешь. Я собираюсь еще немного покороле… нет, поцарствовать рядом с новым королем Цинтры. Благородный Эйст Турсеах из Скеллиге сделал мне некое предложение.
– Калантэ…
– Да, Эйст, я согласна. Мне еще никогда не доводилось слышать любовного признания, лежа на полу, среди обломков собственного трона, но… Как бы ты сказал, Дани? Только это имеет значение, и пусть никто не встанет на пути к моему счастью, искренне советую. А вы что так глазеете? Я не такая старая, как можно подумать, глядя на мою почти замужнюю дочурку.
– Ох уж эта нынешняя молодежь, – проворчал Мышовур. – Яблочко от яблоньки…
– Что ты там бормочешь, колдун?
– Ничего, государыня.
– Ну и славно. Кстати, Мышовур, у меня есть предложение. Паветте понадобится учитель. Ей следует знать, как обращаться со своим особым даром. Я люблю свой замок и хотела бы, чтобы он стоял как стоит. При следующем приступе истерии моей до чертиков способной доченьки он может развалиться на куски. Твой ответ, друид?
– Почту за честь.
– Мне кажется, – королева глянула в окно, – светает. Пора…
Она резко повернулась туда, где Паветта и Дани о чем-то шептались, держась за руки и чуть не соприкасаясь лбами.
– Дани!
– Да, королева?
– Ты слышишь? Светает! Уже светло!
А ты…
Геральт взглянул на Мышовура, Мышовур на Геральта, и оба рассмеялись.
– Что это вас так рассмешило, волшебники? Разве не видите…
– Видим, видим, – заверил Геральт.
– Мы ждали, пока ты сама увидишь, – хмыкнул Мышовур. – Меня интересовало, когда ты сообразишь.
– Что?
– Ты сняла заклятие. Ты его сняла, – сказал ведьмак. – В тот момент, когда произнесла: «Отдаю тебе Паветту», исполнилось Предначертание.
– Это уж точно, – подтвердил друид.
– О боги, – медленно проговорил Дани. – Наконец-то. Черт побери, я думал, буду больше радоваться, думал, заиграют боевые трубы или что-нибудь похожее… Привычка. Королева! Благодарю тебя. Паветта, ты слышишь?
– Угу, – сказала принцесса, не поднимая глаз.
– Таким образом, – вздохнула Калантэ, устало глядя на Геральта, – все хорошо кончается. Ведь верно, ведьмак? Заклятие снято, надвигаются две свадьбы, ремонт тронной залы займет примерно месяц, четверо убитых, бесчисленное множество раненых, Раинфарн из Аттре еле дышит. Радуйся! Знаешь ли, ведьмак, был момент, когда я собиралась приказать тебе…
– Знаю.
– А теперь я должна воздать тебе… должное. Господи, какая тавтология, или как там ее… Я требовала результата, и вот он – результат. Цинтра заключает союз со Скеллиге. Моя дочь удачно выходит замуж. Мне только что подумалось, что все и без того окончилось бы успешно в соответствии с Предназначением, даже если б я не пригласила тебя на пир и не посадила рядом с собой. Но я ошибалась. Предназначение мог свести на нет кинжал Раинфарна. А Раинфарна сдержал меч в руке ведьмака. Ты честно отработал свое. Остался лишь вопрос цены. Говори, чего ты желаешь?
– Минуточку, – сказал Дани, ощупывая перебинтованный бок. – Вопрос цены, говоришь? Должник – я, и мне следует…
– Не прерывай меня, зять, – прищурилась Калантэ. – Твоя теща не терпит, когда ее прерывают. Запомни! И знай, никакой ты не должник. Так уж получилось, что ты был чем-то вроде предмета сделки, которую заключили мы с Геральтом из Ривии. Я сказала, мы квиты, и не вижу смысла бесконечно просить у тебя прощения. Но договор наш по-прежнему в силе. Ну, Геральт, твоя цена?
– Хорошо, – сказал ведьмак. – Прошу дать мне твой зеленый шарф, Калантэ. Пусть он всегда напоминает мне о цвете глаз прекраснейшей из всех известных мне королев.
Калантэ рассмеялась, сняла с шеи ожерелье с изумрудами.
– Эта безделушка, – сказала она, – выполнена из камней соответствующего оттенка. Сохрани ее вместе с приятными воспоминаниями.
– Можно и мне кое-что сказать? – скромно произнес Дани.
– Разумеется, зятек, прошу, прошу.
– Я продолжаю утверждать, что я – твой должник, ведьмак. Моей жизни угрожал кинжал Раинфарна. Меня убили бы стражники, если б не ты. И коли заходит речь о какой бы то ни было цене, платить должен я. Ручаюсь, меня на это хватит. Чего ты желаешь, Геральт?
– Дани, – медленно проговорил Геральт, – ведьмак, которому задают такой вопрос, обязан просить, чтобы его повторили.
– Повторяю. Ибо, видишь ли, я – твой должник еще и по другой причине. Когда я узнал там, в зале, кто ты такой, я возненавидел тебя и подумал о тебе очень скверно. Я считал тебя слепым, кровожадным орудием, кем-то таким, кто бездумно и беспощадно убивает, отирает кровь с клинка и пересчитывает деньги. Но я убедился, что профессия ведьмака действительно достойна уважения. Ты защищаешь нас не только от Зла, притаившегося во тьме, но и от того, которое сидит в нас самих. Жаль, что вас так мало.
Калантэ улыбнулась. Впервые за эту ночь Геральт готов был признать, что улыбка получилась естественной.
– Хорошо сказал мой зять. К этому я должна добавить два слова. Ровно два. Прости, Геральт.
– А я, – серьезно сказал Дани, – повторяю: чего ты желаешь?
– Дани, – так же серьезно сказал Геральт, – Калантэ, Паветта. И ты, благородный рыцарь Турсеах, будущий король Цинтры. Чтобы стать ведьмаком, надобно родиться под сенью Предназначения, а очень мало таких, кто так рождается. Поэтому-то нас так мало. Мы стареем, погибаем и не можем никому передать свои знания, свои способности. Нам недостает наследников. А этот мир полон Зла, которое только и ждет момента, когда нас не станет.
– Геральт, – шепнула королева.
– Да, королева, ты не ошиблась. Дани! Ты дашь мне то, что уже имеешь, но о чем не знаешь. Я вернусь в Цинтру через шесть лет, чтобы проверить, было ли Предназначение ко мне благосклонно.
– Паветта, – раскрыл глаза Дани. – Неужели ты…
– Паветта! – воскликнула Калантэ. – Ты… Неужели…
Принцесса потупилась и покраснела.
А потом ответила.

Глас рассудка V

– Геральт! Эй! Ты здесь?
Геральт оторвался от пожелтевших шероховатых страниц «Истории мира» Родерика да Новембра – интересного, хоть и несколько спорного произведения, которое изучал со вчерашнего дня.
– Я здесь. В чем дело, Нэннеке? Я тебе нужен?
– К тебе гость.
– Опять? Кто на сей раз? Дюк Эревард собственной персоной?
– Нет. На сей раз Лютик, твой дружок, шалопай, трутень и бездельник, жрец искусства, блистающая звезда баллады и любовных виршей. Как обычно, осиянный славой, надутый, словно свиной пузырь, и пропахший пивом. Хочешь его видеть?
– Конечно. Это ж мой друг.
Нэннеке, вздохнув, пожала плечами.
– Не понимаю такой дружбы. Он – полная тебе противоположность.
– Противоположности сходятся.
– Ясно. Вот, изволь, шествует, – указала она движением головы. – Твой великий поэт.
– Он действительно великий поэт, Нэннеке. Думаю, не станешь утверждать, будто не слышала его баллад.
– Слышала, – поморщилась жрица. – А как же. Ну что ж, я в этом не разбираюсь, возможно, умение ничтоже сумняшеся перескакивать с волнующей лирики на непристойное свинство как раз и есть талант. Ну ладно. Прости, я вынуждена уйти. Мне не хочется слушать ни его виршей, ни вульгарных шуточек. Я сегодня не в настроении.
Из коридора донесся заливистый смех, треньканье лютни, и на пороге библиотеки возник Лютик в лиловой курточке из толстого сукна с кружевными манжетами, в шапочке набекрень. Увидев Нэннеке, трубадур преувеличенно почтительно поклонился, метя по полу приколотым к шапочке пером цапли.
– Мое глубочайшее почтение, э, почтеннейшая матерь, – дурашливо запищал он. – Хвала Великой Мелитэле и жрицам ее, сосудам добродетели и мудрости…
– Перестань паясничать, Лютик, – фыркнула Нэннеке. – И не именуй меня матерью. При одной мысли, что ты мог бы быть моим сыном, меня охватывает ужас.
Она повернулась и вышла, шурша длинным платьем. Лютик, строя обезьяньи рожицы, изобразил поклон.
– Ну ничуть не изменилась, – сказал он добродушно. – По-прежнему не воспринимает шуток. Взъярилась на меня за то, что, приехав, я немного поболтал с привратницей, этой премиленькой блондиночкой с длинными ресницами, девичьей косой аж до складненькой попочки, не ущипнуть которую было бы грешно. Ну я и ущипнул, а Нэннеке, которая в этот момент как раз подошла… Да что там. Здравствуй, Геральт.
– Здравствуй, Лютик. Как узнал, что я здесь?
Поэт выпрямился, подтянул брюки.
– Я был в Вызиме. Услышал об упырице, узнал, что ты был ранен. Догадался, куда ты мог отправиться на излечение. Вижу, ты уже здоров?
– Правильно видишь. Но попробуй объяснить это Нэннеке. Садись, поболтаем.
Лютик присел, заглянул в книгу, лежащую на пюпитре, и усмехнулся.
– История? Родерик да Новембр? Читал, читал. Когда учился в оксенфуртской академии, история занимала второе место в списке моих любимых предметов.
– А первое?
– География, – серьезно сказал поэт. – Атлас мира был большой, и за ним легче было скрыть пузырь с водкой.
Геральт сухо засмеялся, встал, снял с книжной полки «Тайны магии и алхимии» Лунини и Тирсса и извлек на свет божий спрятанный за солидным томом пузатый, оплетенный соломкой сосуд.
– Ого, – явно повеселел поэт. – Мудрость и вдохновение, как вижу, по-прежнему укрываются в вивлиофиках. Это я люблю. На сливе небось? Да, это алхимия, уж точно. Вот он – философский камень, воистину достойный изучения. Твое здоровье, брат. О-ох, крепка, зараза.
– Что привело тебя сюда? – Геральт взял у поэта бутыль, глотнул и закашлялся, мотая забинтованной шеей. – Куда путь держишь?
– А никуда. То есть мог бы и туда, куда держишь ты. Сопровождать тебя. Долго намерен тут отсиживаться?
– Недолго. Местный дюк дал понять, что я нежелательный гость в его владениях.
– Эревард? – Лютик знал всех королей, князей, владык и сеньоров от Яруги до Драконьих гор. – Наплюй на него. Он не решится испортить отношения с Нэннеке, с богиней Мелитэле. Народ как пить дать спалит его хозяйство.
– Мне ни к чему лишние заботы. А сижу я здесь и без того достаточно долго. Поеду на юг, Лютик. Далеко на юг. Здесь мне работы не найти. Цивилизация! На кой им хрен ведьмак? Когда я спрашиваю о какой-нибудь работе, на меня смотрят как на диковинку.
– Что ты плетешь? Какая там цивилизация? Я переправился через Буину неделю назад и наслушался в тутошних местах самых разных разностей. Похоже, есть тут и водяные, и вьюны, и химеры, и летюги. Вообще дрянь всяческая. Работы – по уши.
– Разности-то и я слышал. Половина или придумана, или преувеличена. Нет, Лютик. Мир изменился. Кое-что кончается.
Поэт отхлебнул из бутылки, прищурился, тяжко вздохнул.
– Опять начинаешь слезы лить над своей грустной ведьмачьей судьбой? Да еще и философствуешь? Обнаруживаю пагубные последствия не того, какое надобно, чтения. Потому как к мысли об изменяющемся мире пришел даже этот старый хрыч Родерик да Новембр. Изменчивость мира в принципе-то единственная идейка в его трактате, с которой можно согласиться безоговорочно. Но идейка, скажу я, не настолько новая, чтобы потчевать ею меня и при этом изображать из себя мыслителя, что, поверь, тебе вовсе не к лицу.
Вместо ответа Геральт тоже отхлебнул из бутылки.
– Конечно же, – снова вздохнул Лютик. – Мир изменяется, солнце заходит, а водка кончается. Как думаешь, что кончается еще? Ты упоминал об окончании, философ.
– Вот тебе несколько примеров, – сказал Геральт, немного помолчав. – За последние два месяца, проведенных на этом берегу Буины. Однажды подъезжаю, гляжу – мост. Под мостом сидит тролль, с каждого прохожего и проезжего требует пошлину. Тому, кто отказывается, переламывает ногу, а то и две. Ну, иду к солтысу – сколько дадите, спрашиваю, за этого тролля. Солтыс от изумления аж рот разинул. То есть как, спрашивает, а кто будет мост чинить, ежели тролля не станет? Тролль заботится о мосте, регулярно починяет, в поте лица, солидно, на совесть. Выходит, дешевле получается отваливать ему пошлину. Ладно. Еду дальше, гляжу – вилохвост. Небольшой такой, аршин пять от носа до хвоста. Летит, тащит в когтях овцу. Я – в село: сколько, спрашиваю, заплатите за гада? Мужики на колени, нет, кричат, это любимый дракон младшей дочки нашего барона, если у него с живота хоть одна чешуйка упадет, барон село спалит, а с нас шкуру сымет. Еду дальше, а есть все больше хочется. Выспрашиваю о работе, верно, есть, но какая? Тому поймай русалку, этому нимфу, третьему этакую духобабу… Вконец спятили, по селам девок полно, ан нет, подавай им нелюдей. Иной просит, чтобы я прикончил двусила и принес кость от его руки, потому как если ее размолоть и добавить в похлебку, то вроде бы потенция усиливается.
– Вот это-то как раз трепотня, – вставил Лютик. – Пробовал. Не усиливает ничегошеньки, а похлебка становится вроде отвара из онучей. Но если люди верят и готовы платить…
– Не стану я убивать двусилов. И других безвредных существ.
– Значит, будешь ходить с пустым брюхом. Разве что сменишь работу.
– На какую?
– А не все равно, на какую? Иди в священники. Был бы вовсе недурен со своими принципами, со своей моралью, со своим знанием человеческой натуры и вообще всего сущего. То, что ты не веришь ни в каких богов, не проблема. Я мало знаю священников, которые верят. Стань священником и кончай проливать над собой слезы.
– Я не проливаю. Констатирую.
Лютик заложил ногу на ногу и с интересом стал рассматривать стершуюся подошву.
– Ты, Геральт, напоминаешь мне старого рыбака, который под конец жизни обнаружил, что рыбы пахнут, а от воды тянет холодом и ломит в костях. Будь последовательным. Трепом и стенаниями тут не поможешь. Если б я увидел, что потребность в поэзии кончается, повесил бы лютню на гвоздь и занялся садом. Розы выращивать.
– Ерунда. На такое самопожертвование ты не способен.
– Ну что ж, – согласился поэт, продолжая изучать подошву. – Может, ты и прав. Но у нас немного различные профессии. Спрос на поэзию и звуки лютни никогда не увянет. С тобой дело похуже. Вы, ведьмаки, сами себя лишаете работы. Медленно, но верно. Чем лучше и тщательнее работаете, тем меньше у вас остается работы. Ведь ваша цель, резон существования – мир без чудовищ, мир спокойный и безопасный. То есть мир, в котором ведьмаки не потребны. Парадокс, верно?
– Верно.
– Давным-давно, когда еще жили единороги, существовала большая группа девушек, которые хранили девственность, чтобы иметь возможность их ловить. Помнишь? А крысоловы со свирелями? Людишки прямо-таки дрались за них. А прикончили крыс алхимики, придумав сильнодействующие яды, к тому же помогли прирученные кошки, белые хорьки и ласки. Зверушки оказались дешевле, приятнее и не хлебали столько пива. Примечаешь аналогию?
– Примечаю.
– Так воспользуйся чужим опытом. Девственницы, занимавшиеся единорогами, мгновенно перестали быть таковыми, как только потеряли работу. Некоторые, стремясь наверстать годы воздержания, со временем стали широко известны техникой и пылом. Крысоловы… Ну, этим лучше не подражай, все они как один спились и отправились к праотцам. Похоже, теперь настал черед ведьмаков. Ты читаешь Родерика да Новембра? Там, если мне память не изменяет, упоминаются ведьмаки, те, первые, что начали колесить по стране лет триста назад, когда кметы выходили на жатву вооруженными толпами, деревни окружали тройным частоколом, купеческие караваны напоминали колонны наемников, а на защитных валах немногочисленных городищ денно и нощно стояли готовые к стрельбе катапульты. Потому что мы, люди, были здесь незваными гостями. Здешними землями владели драконы, мантихоры, грифоны и амфисбены, вампиры, оборотни и упыри, кикиморы, химеры и летюги. И землю приходилось отбирать у них клочками, каждую долинку, каждый перевал, каждый бор и каждую поляну. И удалось это не без неоценимой помощи ведьмаков. Но эти времена, Геральт, ушли безвозвратно. Барон не позволяет забить вилохвоста, потому что это, вероятно, последний драконид в радиусе тысячи верст и уже вызывает не страх, а сочувствие и ностальгию по ушедшему времени. Тролль под мостом сжился с людьми, он уже не чудовище, которым пугают детей, а реликт и местная достопримечательность, к тому же полезная. А химеры, мантихоры, амфисбены? Сидят в чащобах и неприступных горах…
– Значит, я был прав. Кое-что кончается. Нравится тебе это или нет. Но кое-что кончается.
– Не нравится мне, что ты излагаешь прописные истины. Не нравится мина, с которой ты это делаешь. Что с тобой творится? Не узнаю тебя, Геральт. Эх, зараза, едем скорее на юг, в те дикие края. Вот прикончишь пару-другую чудовищ – и конец твоей хандре. А чудовищ там вроде бы немало. Говорят, как только какой-нито старой бабке жизнь опостылет, так идет она, сердечная, одна-одинешенька за хворостом в лес, не прихватив с собой рогатины. Результат гарантирован. Ты должен осесть там навсегда.
– Может, и должен. Но не осесть.
– Почему? Там ведьмаку легче заработать.
– Заработать легче, – Геральт отхлебнул из бутылки, – да потратить труднее. К тому же там едят ячневую кашу и просо, у пива привкус чего-то непонятного, и комары грызут.
Лютик расхохотался во все горло, опершись затылком об оправленные в кожу корешки книг на полке.
– Просо и комары! Это напоминает мне наш первый совместный поход на край света. Помнишь? Мы познакомились на гулянье в Гулете, и ты уговорил меня…
– Это ты меня уговорил. Тебе самому пришлось чесать из Гулеты, потому как у девушки, которую ты трахнул под настилом для музыкантов, оказалось четверо рослых братьев. Тебя искали по всему городу, грозились вывалять в соломе и опилках. Потому ты ко мне тогда и пристал.
– А ты чуть было из порток не выскочил от радости, что нашел попутчика. До того ты в дороге мог поболтать разве что с кобылой. Но пусть ты прав, было как говоришь. Я действительно тогда вынужден был скрыться на какое-то время, а Долина Цветов казалась мне самым подходящим местом. Ведь считалось, что это край населенного света, форпост цивилизации, самый что ни на есть выдвинутый пункт на границе двух миров… Помнишь?
– Помню, Лютик, помню.

Край света

1 

Лютик осторожно спустился по ступеням трактира, держа в руках два истекающих пеной жбана. Бранясь себе под нос, он протиснулся сквозь кучку любопытствующих ребятишек. Пересек двор, обходя коровьи лепешки.
Вокруг выставленного на майдане стола, за которым ведьмак беседовал с солтысом, уже собрались десятка полтора поселенцев. Поэт поставил жбаны на стол, присел и сразу же понял, что за время его краткого отсутствия разговор нисколько не продвинулся.
– Я ведьмак, милсдарь солтыс, – повторил неведомо который раз Геральт, утирая губы. – Я ничем не торгую. Я не занимаюсь вербовкой в армию и не умею вылечивать сап. Я – ведьмак.
– Профессия такая, – пояснил неведомо который раз Лютик. – Ведьмак, понятно? Упырей убивает и вампиров. Всяку погань… укокошивает. Понимаете, солтыс?
– Ага! – Лоб солтыса, пропаханный глубокими бороздами от тяжкого мышления, разгладился. – Ведьмак! Ну да! А как же! Надыть было так сразу!
– Вот именно, – подтвердил Геральт. – Так вот я сразу и спрошу: найдется для меня в округе какая-никакая работа?
– А-а-а. – Солтыс снова принялся так натужно мыслить, что это можно было заметить невооруженным глазом. – Работа? Да нет… Разве что эти… Ну… Живоглоты? Вы о том, есть ли тут живоглоты?
Ведьмак усмехнулся и кивнул, почесав пальцем веко.
– Есть, – пришел к заключению солтыс после долгого раздумья. – А как же. Гляньте туды, горы видите? Там эльфы живут, там ихнее царство. Дворцы ихние, говорю, – ну прям из чистого золота. Ого-го! Эльфы, говорю. Ужасть! Кто туды пойдет, не возвернется.
– Так я и думал, – холодно сказал Геральт. – Именно потому я туда и не собираюсь идти.
Лютик нахально захохотал. Как и ожидал Геральт, солтыс думал долго. Наконец сказал:
– Ага. Ну да, оно конешно. Но тута есть и другие живоглоты… Видать, лезут из эльфовых краев. Ну есть, милсдарь ведьмак, есть, а как же. Конца-краю им нету. А хужее всех будут привидения, я верно говорю, людишки?
«Людишки» оживились, окружили стол со всех сторон.
– Привидения! – сказал один. – Да, да, староста верно глаголет. Бледная девка по хатам ходит на заре, а детишки от того мрут!
– И домовые еще! – добавил другой, солдат из местной стражи. – Коням гривы заплетают по стойлам, сталбыть!
– И нетопыри! Нетопыри тожить тута есть!
– И эти, как их, ну, порчуны! Из-за их человек аж коростой покрывается!
Несколько минут ушло на активное перечисление чудовищ, досаждавших местным хозяевам своими гнусными поступками или самим только своим существованием. Геральт и Лютик узнали об отвертах и мамунах, из-за которых порядочный человек в дом не может попасть в пьяном виде, о летюге, которая, вишь ты, летает, сталбыть, и сосет у коров молоко, о бегающей в лесу голове на паучьих ногах, о кобольдах, носящих красные шапочки, и о грозной щучине, коя вырывает, слышь, белье из рук стирающих в реке баб и того и гляди возьмется за самих энтих баб. Не обошлось, как обычно, без жалоб на то, что-де старуха Нарадкова по ночам летает на помеле, а днем ворует фрукты, мельник подмешивает в муку желудевый просев, а некий Дуда, говоря о королевском управляющем, обзывает того вором и сволочью.
Геральт выслушал спокойно, кивая в притворном внимании, задал несколько вопросов, в основном относительно дорог и топографии, затем встал и кивнул Лютику.
– Ну, бывайте здоровы, добрые люди, – сказал он. – Я скоро вернусь, тогда посмотрим, что удастся для вас сделать.
Они молча ехали вдоль халуп и заборов под лай собак и ор детей.
– Геральт, – проговорил Лютик, поднявшись на стременах и сорвав маленькое яблочко с выглянувшей за ограду ветки. – Ты постоянно сетуешь на то, что тебе все труднее найти занятие. А из сказанного нам следует, что работы у тебя здесь навалом, будешь вкалывать до зимы, причем без передыху. Ты бы заработал немного деньжат, я набрал бы чудные темы для баллад. Так почему, объясни мне, мы едем дальше?
– Я не заработал бы и шелонга, Лютик.
– Это почему же?
– А потому же, что в их словах не было и сотой доли правды.
– Не понял?
– Нет таких существ, о которых они говорили. Нет и не было.
– Да ты шутишь! – Лютик выплюнул зернышко и запустил огрызком яблока в лохматого пса, особо яростно кидавшегося на бабки лошади. – Невероятно. Я внимательно наблюдал за этими людьми, а я в людях знаю толк. Они не лгали.
– Верно, – согласился ведьмак. – Не лгали. Они глубоко верили во все сказанное. Что, однако, не изменяет факта.
Поэт какое-то время молчал.
– Ни одного, говоришь, из этих чудищ… Ни одного? Да быть того не может! Что-то из их придумок должно существовать. Хотя бы одно! Согласись.
– Соглашаюсь. Одно тут есть наверняка.
– Ну вот! Что?
– Нетопыри. Летучие мыши, стало быть.
Они выехали за околицу, на дорогу, шедшую по полям, желтым от рапса и волнующегося на ветру овса. Навстречу тащились груженые возы. Бард перекинул ногу через луку седла, поставил лютню на колено и натренькивал на струнах тоскливые мелодии, время от времени помахивая рукой хихикающим девчонкам в подобранных юбках, топающим по обочине с граблями на крепких плечах.
– Геральт, – сказал он вдруг, – но ведь чудовища существуют. Ну, может, их теперь не так много, как бывало, может, они не таятся за каждым деревом в лесу, но они – есть. Существуют. Так зачем же люди дополнительно придумывают таких, каких нет? Мало того, верят в свои придумки? А? Геральт из Ривии, прославленный ведьмак? А? Ты не задумывался над причиной?
– Задумывался, прославленный поэт. И знаю причину.
– Интересно бы услышать.
– Люди, – Геральт повернул голову, – любят выдумывать страшилищ и страхи. Тогда сами себе они кажутся не столь уродливыми и ужасными. Напиваясь до белой горячки, обманывая, воруя, исхлестывая жен вожжами, моря голодом старую бабку, четвертуя топорами пойманную в курятнике лису или осыпая стрелами последнего оставшегося на свете единорога, они любят думать, что ужаснее и безобразнее их все-таки привидение, которое ходит на заре по хатам. Тогда у них легчает на душе. И им проще жить.
– Запомнил, – сказал Лютик после минутного молчания. – Подберу рифмы и сложу балладу.
– Сложи, сложи. Только не надейся на бурные аплодисменты.
Вскоре последние хаты селения скрылись у них из виду. И хоть ехали они медленно, вскоре осталась позади и полоса лесистых холмов.
– Хм. – Лютик остановил коня, осмотрелся. – Взгляни, Геральт. Разве не красиво? Идиллия, разрази меня гром. Глаз радуется!
Местность за холмами понемногу опускалась к ровным, плоским полям, изукрашенным мозаикой разноцветных посевов. Посреди, округлые и правильные, как листки клевера, стеклянились зеркала трех озер, окаймленных темными полосами ольховника. Горизонт обозначала затянутая дымкой синяя линия гор, вздымающихся над черной бесформенной полосой бора.
– Едем, Лютик.
Дорога вела прямо к озерам вдоль дамбы и укрытых в ольховнике прудов, полных крякв, чирков, цапель и чомг. Богатство пернатой живности вызывало удивление, если учесть, что всюду просматривались следы деятельности человека – дамбы были ухожены, обложены фашиной, спуски для воды укреплены камнями и балками, шлюзовые щиты не прогнили, весело брызгали водой. В приозерном тростнике были видны лодки и помосты, а из глубины торчали шесты расставленных сетей и верш.
Лютик вдруг обернулся.
– За нами кто-то едет. На телеге!
– Это ж надо! – не оглядываясь, усмехнулся ведьмак. – На телеге! А я-то думал, местные ездят на нетопырях.
– Знаешь, что я тебе скажу? – проворчал трубадур. – Чем ближе к краю света, тем тоньше становятся твои шуточки. Страшно подумать, до чего это может дойти!
Они ехали не спеша, а поскольку запряженная двумя пегими лошадьми телега была пустой, она догнала их быстро.
– Тпррр! – Державший вожжи мужчина остановил коней сразу за ними. Кожушок он носил на голое тело, а волосы отпустил до самых бровей. – Славлю богов, милостивцы!
– И мы, – ответил Лютик, знакомый со здешними обычаями, – славим.
– Если хотим, – буркнул ведьмак.
– Меня зовут Крапивка, – сообщил возница. – Я слышал, как вы с солтысом из Верхнего Посада балакали. Знаю, что вы ведьмак.
Геральт опустил поводья, позволив кобыле пофыркать на придорожную крапиву.
– Слышал, – продолжал мужчина в кожушке, – как солтыс байки плел. Наблюдал за вами и диву давался. Давно я таких бредней и врак не слыхивал.
Лютик рассмеялся. Геральт молчал, внимательно глядя на парня. Крапивка кашлянул.
– А не возьметесь ли вы за настоящую, приличную работу, милсдарь ведьмак? – спросил он. – У меня для вас кое-что есть.
– И что же именно?
Крапивка глаз не опустил.
– О делах на дороге-то не болтают. Едемте ко мне, в Нижний Посад. Там поговорим. Ведь вам все равно туда.
– Откуда такая уверенность?
– Оттуда, что другой дороги тут нету, а ваши кони в ту сторону мордами, а не хвостами повернуты.
Лютик снова засмеялся.
– Что скажешь, Геральт?
– Ничего, – сказал ведьмак. – На дороге о делах не болтают. В путь, уважаемый Крапивка.
– Привязывайте коней к телеге и перелезайте ко мне, – предложил парень. – Удобнее будет. Чего ради задницу седлом мозолить?
– Святая истина.
Они перебрались на воз. Ведьмак с удовольствием растянулся на сене. Лютик, вероятно, боясь испачкать модный зеленый кафтан, уселся на доску. Крапивка чмокнул коням, и телега затарахтела по укрепленной бревнами дамбе.
Переехали по мосту заросший кувшинками и ряской канал, миновали полосу скошенного луга. Дальше, насколько хватал глаз, тянулись обрабатываемые поля.
– Просто не верится, что это край света, конец цивилизации, – сказал Лютик. – Только глянь, Геральт. Рожь – что твое золото, а в кукурузе может спрятаться конный. Или вон та репа, посмотри, какая огромная.
– Да ты никак дока в сельском хозяйстве?
– Поэты должны знать все, – высокопарно проговорил Лютик. – В противном случае мы компрометировали бы себя. Учиться надо, дорогой мой, учиться. От села зависят судьбы мира, так что надобно разбираться в сельских делах. Деревня кормит, обувает, уберегает от холода, развлекает и поддерживает искусство.
– Ну, с развлечениями и искусством ты немного переборщил.
– А самогон из чего гонят?
– Понимаю.
– Мало понимаешь. Учись. Взгляни, видишь фиолетовые цветы? Это люпин.
– Воще-то это вика, – вставил Крапивка. – Вы что, люпина не видели или как? Но в одном вы правы, милсдарь. Родиться здесь все могутно и растет – глядеть приятственно. Оттого и говорят – Долина Цветов. Потому-то и поселились здесь наши деды, сначала вытурив отседова эльфов.
– Долина Цветов, или Доль Блатанна. – Лютик ткнул локтем растянувшегося на сене ведьмака. – Чуешь? Эльфов выгнали, а старое эльфово название оставили, только переиначили на свой лад. Недостаток фантазии. Ну и как вам живется здесь с эльфами, хозяин? Ведь они у вас в горах за межой.
– Не мешаем друг другу. Они сами по себе, мы сами по себе.
– Самый лучший выход, – сказал поэт. – Верно, Геральт?
Ведьмак не ответил.

2 

– Благодарим за угощенье. – Геральт облизал костяную ложку и положил ее в пустую тарелку. – Благодарим стократно, хозяин, а теперь, с вашего позволения, перейдем к делу.
– А и верно, можно, – согласился Крапивка. – Как, Дхун?
Дхун, солтыс Нижнего Посада, кряжистый мужик с угрюмым взглядом, кивнул девкам, те быстро собрали со стола посуду и покинули комнату к явному сожалению Лютика, который с самого начала лыбился на них и вызывал смешки своими не совсем пристойными шуточками.
– Итак, слушаю, – произнес Геральт, глядя в окно, из-за которого доносились стук топоров и визг пилы. На дворе шла какая-то работа, резкий смоляной дух проникал в дом. – Говорите, чем могу быть полезен.
Крапивка взглянул на Дхуна. Тот кивнул, откашлялся и сказал:
– Сталбыть так. Есть тут у нас одно такое поле…
Геральт пнул под столом Лютика, который уже собрался съехидничать.
– Поле, – продолжал Дхун. – Я верно глаголю, Крапивка? Долго то поле пустовало, но распахали мы его и теперича сажаем на ём коноплю, хмель, лен. Большое поле, агромадное, глаголю. Аж под самый бор подходит…
– И что? – не выдержал поэт. – Что ж на том поле-то?
– Ну што-што? – Дхун поднял голову, почесал за ухом. – Што? Диавол тама шатается, вот што.
– Что? – фыркнул Лютик. – Что такое?
– Я ж глаголю – диавол.
– Какой дьявол?
– Какой-какой? Диавол, и вся недолга.
– Дьяволов не бывает!
– Не лезь, Лютик, – спокойно сказал Геральт. – А вы продолжайте, уважаемый Дхун.
– Я ж глаголю – диавол.
– Это я уже слышал. – Геральт, если хотел, мог быть чертовски терпеливым. – Перестаньте «глаголить» и скажите, как он выглядит, откуда взялся, чем вам мешает. По порядку, если можно.
– Ну да. Оно конешно. – Дхун поднял руку и принялся отсчитывать с большим трудом, загибая узловатые пальцы. – По порядку, ишь – мудёр! Ну, сталбыть, так. Выглядит-то он, милсдарь ведьмак, точь-в-точь как диавол. Ни дать ни взять. Откедова взялся-то? А ниоткедова. Бах, сталбыть, трах-тарарах – глядим: диавол. А мешать-то он нам, правду говоря, не шибко и мешает. Бывает, дажить помогает.
– Помогает? – грохнул Лютик, пытаясь вытащить муху из пива. – Дьявол?
– Не лезь, я же просил. Продолжайте, уважаемый Дхун. И как же он вам помогает, этот, как вы его называете…
– Диавол, – с нажимом повторил войт. – Угу, помогает, а как же: землю удобряет, почву рыхлит, кротов изводит, птиц распугивает, за репой и буряками присматривает. Да и гусениц, что в капусте заводятся, поедает. Хоша, правду сказать, и капусту тоже того – съедает. Но так, не очень, вроде бы шуткует. Одно слово – диавол.
Лютик снова захохотал, потом щелкнул пальцами и выстрелил вымоченной в пиве мухой в спящего у камина кота. Кот открыл один глаз и укоризненно взглянул на барда.
– И однако, – спокойно сказал ведьмак, – вы готовы мне заплатить, чтобы отделаться от того дьявола, так или нет? Иными словами, не хотите, чтобы он обретался в вашей округе?
– А кому ж, – Дхун угрюмо взглянул на него, – хоцца, чтобы диавол сидел у него на поле-то? Это наша землица от дедов-прадедов, по королевской грамоте, и диаволу до нее никаких делов нет. Плевали мы на евонную помочь, што, у нас своих рук нету аль как? И вообче, милсдарь ведьмак, энто и не диавол никакой вовсе, а поганая скотина, и в черепушке евонной, прошу прощения, насрато так, што выдержать нету никакой мочи. Утром не ведаешь, што ему к вечеру в башку взбредет. То в колодец наделает, то за девкой погонится, пугает, грозится ее… это… Ну, в обчем, того… Крадет, милсдарь ведьмак, скот и провизию. Уничтожает и портит, надоедает всем, на дамбе ямы роет, словно крыса какая аль бобр, вода из одного пруда вконец вытекла, и карпы поснули. В стогах трубку курил, сукин кот, пустил по ветру все сено…
– Понимаю, – прервал Геральт. – Значит, все-таки мешает.
– Не-а, – покрутил головой Дхун. – Не мешает. Озорует, вот што.
Лютик, сдерживая смех, отвернулся к окну. Ведьмак молчал.
– Да чего тут болтать, – проговорил молчавший до того Крапивка. – Вы – ведьмак или кто? Ну так наведите порядок с этим дьяволом. Искали работы в Верхнем Посаде, сам слышал. Так вот вам и работа. Мы заплатим сколь надо. Но учтите, мы не хочим, чтобы вы дьявола убили. Уж это точно.
Ведьмак поднял голову и нехорошо улыбнулся.
– Интересно. Я бы сказал – необычно.
– Што? – наморщил лоб Дхун.
– Необычное условие. Откуда вдруг столько милосердия?
– Убивать не можно, – Дхун еще сильнее сморщился, – потому как в той Долине…
– Нельзя, и вся недолга, – прервал Крапивка. – Поймайте его либо прогоните за седьмую гору. А будем расплачиваться – не обидим.
Ведьмак молчал, не переставая усмехаться.
– По рукам? – спросил Дхун.
– Сначала хотелось бы взглянуть на него, на этого вашего дьявола.
Селяне переглянулись.
– Ваше право, – сказал Крапивка и встал. – И ваша воля. Дьявол по ночам гуляет по всей округе, но днем сидит где-то в конопле. Или у старых верб на болоте. Там его можно увидеть. Мы вас не станем торопить. Хочите передохнуть, отдыхайте сколько влезет. Ни удобства, ни еды мы для вас не пожалеем, как того требует закон гостеприимства. Ну, бывайте.
– Геральт, – Лютик вскочил с табурета, выглянул во двор, на удаляющихся селян, – я перестаю что-либо понимать. Не прошло и дня, как мы разговаривали о выдуманных чудовищах, а ты вдруг нанимаешься ловить дьяволов. А о том, что именно дьяволы-то и есть выдумка, что это чисто мифические существа, знает каждый, за исключением, видать, темных кметов. Что должен означать твой неожиданный запал? Бьюсь об заклад, немного зная тебя, ты не снизошел до того, чтобы таким манером получить ночлег, харч и стирку?
– Действительно, – поморщился Геральт. – Похоже, ты меня уже немного знаешь, певун.
– В таком случае – не понимаю.
– А что тут понимать?
– Дьяволов нет! – крикнул поэт, окончательно вырывая кота из дремы. – Нет! Дьяволы не существуют, дьявол побери!
– Правда, – улыбнулся Геральт. – Но я, Лютик, никогда не мог противиться искушению взглянуть на то, чего не существует.

3 

– Одно ясно, – проворчал ведьмак, окинув взглядом раскинувшиеся пред ними конопляные джунгли. – Этот дьявол не дурак.
– Откуда такой вывод? – полюбопытствовал Лютик. – Из того, что он сидит в непроходимой чаще? Любому зайцу ума хватит.
– Дело в особых свойствах конопли. Такое большое поле излучает мощную антимагическую ауру. Большинство заклинаний тут бессильно. А вон там, видишь, жерди? Хмель. Флюиды шишек хмеля действуют так же. Ручаюсь, это не случайность. Этот тип улавливает ауру и знает, что здесь он в безопасности.
Лютик откашлялся, подтянул брюки.
– Интересно, – сказал он, почесав лоб под шапочкой, – как ты приступишь к работе, Геральт? Никогда еще не видел тебя в деле. Полагаю, тебе кое-что известно о ловле дьяволов. Я пытаюсь припомнить древние баллады. Была одна о дьяволе и бабе, непристойная, но забавная. Понимаешь, баба…
– Отстань ты со своей бабой, Лютик.
– Как хочешь. Я только думал помочь, ничего больше. А к старым байкам надо относиться уважительно, в них – мудрость поколений. Есть, например, баллада о парне по имени Дурында, который…
– Прекрати. Пора браться за дело. Зарабатывать на еду и тюфяк.
– Что ты собираешься предпринять?
– Пошурую немного в конопле.
– Оригинально, – фыркнул трубадур. – Хоть и не очень.
– Ну а как бы начал ты?
– Интеллигентно, – напыжился Лютик. – Ловко. С облавы, например. Выгнал бы чертяку из зарослей, а в чистом поле догнал бы его на лошади и заарканил. Что скажешь?
– Очень оригинальная идея. Как знать, может, и удалось бы ее осуществить, если б ты пожелал принять участие, потому что для такой операции нужны по меньшей мере двое. Но пока воздержимся. Для начала я хочу разобраться, что представляет собой этот черт. А значит, надо пошуровать в конопле.
– Эй, – бард только теперь заметил, – а где твой меч?
– А зачем он? Я тоже знаю балладу о чертях. Ни баба, ни парень по имени Дурында мечами не пользовались.
– Хм… – Лютик осмотрелся. – Что, лезть в самую середину?
– Тебе не обязательно. Можешь возвращаться в село и ждать меня там.
– Э нет, – возразил поэт. – Пропустить такую оказию? Я тоже хочу увидеть черта, убедиться, действительно ли он так страшен, как его малюют. Я спросил, обязательно ли продираться сквозь коноплю, если есть стежка.
– Верно. – Геральт прикрыл глаза рукой. – Есть. Воспользуемся.
– А если это чертова тропа?
– Тем лучше. Не придется много ходить.
– Знаешь, Геральт, – толковал бард, следуя за ведьмаком по узкой, извилистой тропинке в конопле, – я всегда думал, что «черт» просто такая метафора, придуманная, чтобы было чем ругаться. «Черти взяли», «черт с ним», «черт знает что» и так далее. Так мы говорим на простом языке. Низушки, видя приближающихся гостей, говорят: «Снова кого-то дьяволы принесли». Краснолюды, ежели у них что-то не получается, причитают: «Дюввел хоел», а скверный товар называют «дюввелшайсс». А в Старшей Речи есть такая поговорка: «A d’yeabl аер arse», прости за современный акцент, что означает…
– Я знаю, что это означает. Перестань болтать, Лютик.
Лютик замолчал, снял украшенную пером цапли шапочку, помахал ею и вытер вспотевший лоб. В зарослях конопли стояла тяжелая, влажная, душная жара, которую еще больше усиливал висящий в воздухе аромат цветущих трав и сорняков. Тропинка слегка вильнула и сразу за поворотом закончилась небольшой вытоптанной полянкой.
– Глянь-ка? – сказал Лютик.
В самом центре полянки лежал большой плоский камень, на нем – несколько глиняных мисочек. Между мисочками стояла почти полностью догоревшая сальная свеча. Геральт видел прилепившиеся к лепешкам расплавившегося жира зерна кукурузы и бобов, а также другие косточки и семена.
– Так я и думал, – проворчал он. – Ему приносят жертвы.
– И верно, – сказал поэт, указывая на огарок. – И ставят черту свечку. Но кормят его, как видно, зернышками, словно чижика какого. Ну и хлев! Все липкое от меда и дегтя. Что…
Дальнейшие слова барда заглушило громкое блеяние. В конопле что-то запрыгало и затопало, а затем из путаницы растений вылезло самое поразительное существо, какое Геральту доводилось видеть.
У существа были вылупленные глаза, козьи рога и борода, и росту в нем было чуть больше сажени. Губы, подвижные, рассеченные и мягкие, тоже наводили на мысль о жующей козе. Нижнюю часть его тела по самые раздвоенные копытца покрывали длинные, густые, темно-рыжие волосы. Кроме того, у него был длинный, оканчивающийся метелкой хвост, которым оно энергично размахивало.
– Ук! Ук! – гукнул чудик, переступая копытцами. – Ну, чего надо? Прочь! Прочь! На рога возьму! Ук, ук!
– Тебе что, козел, когда-то по заду поддали? – не выдержал Лютик.
– Ук! Ук! Бе-е-е-е! – заблеял козерог. Трудно было сказать, что это: подтверждение, отрицание или просто блеяние искусства ради.
– Замолчи, Лютик, – проворчал ведьмак. – Ни слова больше.
– Блеблеблебле-е-е-е! – яростно забулькало существо, при этом верхняя губа у него широко разошлась, являя желтые конские зубы. – Ук! Ук! Ук! Блеублеублеубле-е-е-е!
– Запросто! – кивнул Лютик. – Шарманка и звонок – твои. Когда пойдешь домой, можешь прихватить.
– Перестань, язви тебя, – прошипел Геральт. – Ты все портишь. Прибереги для себя глупые шуточки…
– Шуточки!!! – рявкнул козерог и подпрыгнул. – Шуточки, бе-е-е, бе-е-е! Новые шутники объявились, а? Шарики железные принесли? Я вам покажу шарики железные, стервецы, ук, ук, ук! Пошутить приспичило, бе-е-е? Получайте свои шуточки! Получайте свои шарики! Ну, получайте.
Существо подпрыгнуло и резко взмахнуло рукой. Лютик взвыл и уселся на тропинку, схватившись за лоб. Существо заблеяло, замахнулось снова. Мимо уха Геральта что-то просвистело.
– Получайте ваши шарики! Бе-е-е!
Железный шарик диаметром с дюйм хватанул ведьмака по плечу, другой ударил Лютика в колено. Поэт скверно выругался и кинулся бежать. Геральт, не ожидая больше, прыгнул следом, а шарики свистели у него над головой.
– Ук! Ук! Бе-е-е! – подпрыгивая, кричал козерог. – Я вам покажу шарики! Шутники засранные!
В воздухе просвистел очередной шарик. Лютик выругался еще противнее и схватился за ягодицу. Геральт прыгнул вбок, в коноплю, но не увернулся от снаряда, который угодил ему в лопатку. Следовало признать, черт кидался весьма прицельно и, казалось, располагал неисчерпаемым запасом шариков. Ведьмак, кружа меж растений, снова услышал торжествующее блеяние и тут же свист нового шарика, ругань и топот. Это Лютик улепетывал по тропинке.
А потом наступила тишина.

4 

– Ну, знаешь, Геральт. – Лютик приложил ко лбу охлажденную в ведре подкову. – Такого я не ожидал. Какое-то рогатое чучело с козьей бородой, такой косматый болван, а погнал тебя, словно сопляка какого. А я получил по лбу. Глянь, какая шишка!
– Ты шестой раз показываешь. От этого она меньше не становится.
– Благодарю за сочувствие. А я-то думал, рядом с тобой буду в безопасности!
– Я не просил лезть за мной в коноплю. А вот держать за зубами свой болтливый язык – просил. Не послушался – теперь терпи. Молчи, если можешь, они идут.
В комнату вошли Крапивка и грузный Дхун. За ними семенила седенькая и скрученная кренделем бабуленька в сопровождении светловолосой и поразительно худенькой девчушки.
– Уважаемый Дхун и уважаемый Крапивка, – без предисловий начал ведьмак. – Прежде чем отправиться, я спрашивал, пытались ли вы сами что-нибудь предпринимать в отношении вашего черта-дьявола. Вы сказали: мол, нет. У меня есть основания полагать, что дело обстояло иначе. Жду объяснений.
Селяне перебросились несколькими словами, затем Дхун кашлянул в кулак и сделал шаг вперед.
– Вы, прощения просим, правы. Мы, это, соврали, потому как совестно было. Хотели самитко диавола перехитрить, сделать так, штобы он, значит, ушел от нас прочь…
– Каким образом?
– У нас, в Долине, – медленно произнес Дхун, – уже и ранее объявлялись страховидлы. Летучие драконы, земные вьюны, бурдалаки, упыри, агромадное паучье и разное змейство. А мы завсегда супротив энтого гадства искали совета в нашей книге.
– Что за книга?
– Покажи книгу, бабка. Книгу, глаголю! Книгу! Ей-бо, лопну щас. Глуха аки пень! Лилле, скажи бабке, штоб книгу показала!
Светловолосая девочка вытащила большую книгу из скрюченных пальцев старухи и подала ведьмаку.
– В книжице энтой, – продолжал Дхун, – котора в роду нашем уже с незапамятных времен храницца, описаны способы супротив всяческих чудищ, колдовства и уродцев, которы на свете были, есть аль будут.
Геральт взвесил на руке тяжелый, толстый, обросший жирной коркой томище. Девочка продолжала стоять перед ним, перебирая руками фартучек. Она была старше, чем ему показалось вначале, – в заблуждение ввела изящная фигурка, так отличающаяся от ядрененьких тел других посадских девушек, наверняка ее ровесниц.
Он положил книгу на стол и перевернул тяжелую деревянную крышку переплета.
– Глянь-ка, Лютик.
– Старшие Руны, – определил бард, заглядывая ему через плечо и все еще прижимая подкову ко лбу. – Самое древнее письмо, каким пользовались до введения современного алфавита. Оно исходит от рун эльфов и гномовых идеограмм. Забавный синтаксис, но так раньше говорили. Интересные гравюры и виньетки. Нечасто встречается подобное, Геральт, а если и попадается, то в храмовых библиотеках, а не по деревням на краю света. Откуда это у вас, уважаемые Дхун и Крапивка? Уж не хотите ли вы сказать, что умеете это читать? Бабка? Ты умеешь читать Старшие Руны? Ты вообще-то умеешь читать хоть какие-нибудь руны?
– Чаво-о-о?
Светловолосая девочка подошла к бабке и что-то шепнула ей на ухо.
– Читать? – Старушка показала в улыбке беззубые десны. – Я? Нет, золотенькие, не обучена.
– Объясните мне, – холодно сказал Геральт, поворачиваясь к Дхуну и Крапивке, – каким образом вы пользуетесь книгой, не умея читать руны?
– Самая старшая бабка в селе завсегда знает, што в книге есть, – угрюмо сказал Дхун. – А тому, што знает, учит молодую, когда ей уже пора в землю. Сами видите, нашей бабульке уже в сам раз. Тогда бабка пригрела Лилле и учит ее. Но пока ишшо бабка лучше знает.
– Старая ведьма и молодая ведьма, – буркнул Лютик.
– Если я верно понял, – недоверчиво сказал Геральт, – бабка знает всю книгу наизусть? Так, да? Бабушка?
– Всю-то нет, где уж там, – ответила бабка опять с помощью Лилле. – Только то, что около картинки стоит.
– Ага. – Геральт наугад отворил книгу. Различимый на порванной странице рисунок изображал пятнистую свинью с рогами в форме лиры. – А ну похвалитесь, бабушка. Что здесь написано?
Бабка зачмокала, вгляделась в гравюру, прикрыла глаза.
– Тур рогатый, либо таурус, – прошамкала она. – Неучами ошибочно изюбром именуемый. Рога имеет и бодает ними…
– Довольно. Очень хорошо, весьма… – Ведьмак перевернул несколько слипшихся страниц. – А здесь?
– Потучники и планетники разные. Энти дожжом льют, энти ветер веют, энти моланьи мечут. Ежели пожелаешь урожай от их ухранить, возьми нож железный, новый, помёту мышиного три лота, сала серой цапли…
– Браво! Хм… А здесь? Это что?
Гравюра изображала расчехранное страховидло на лошади, с огромными глазищами и совсем уж непотребными зубищами. В правой руке оно держало солидных размеров меч, в левой – мешок денег.
– Ведьмак, – промямлила бабка, – некоторыми ведьмином прозываемый. Вызывать его оченно опасно, токмо тогда надобно, когда супротив чудищев и поганцев разных ничего поделать уже не можно, ведьмак справится. Однако ж следить надыть…
– Довольно, – проворчал Геральт. – Довольно, бабушка. Благодарю.
– Нет-нет, – запротестовал Лютик, ехидно ухмыльнувшись. – Как там дальше-то? Весьма, весьма интересная книженция! Говорите, бабушка, говорите.
– Э-э-э… Следить надыть, чтобы к ведьмаку не прикасаться, ибо от оного запаршиветь можно. И девок от него прятать, потому ведьмак охоч до них сверх меры…
– Ну точно, ну не в бровь, а в глаз, – засмеялся поэт, а Лилле, как показалось Геральту, едва заметно улыбнулась.
– …и хоча он весьма до злата жаден, – бормотала бабка, щуря глаза, – не давать ему больше как за утопца серебряный грош либо полтора. За котолака два серебряных гроша. За вампира – четыре серебряных гроша…
– Были ж времена, – проворчал ведьмак. – Спасибо, бабушка. А теперь покажите нам, где тут о дьяволе речь и что энта книга вообще о дьяволах говорит. Хотелось бы услышать поболе, любопытно узнать, каковой метод вы применили супротив оного-то.
– Осторожнее, Геральт, – засмеялся Лютик. – Начинаешь подражать им. Это заразительно.
Бабка, с трудом сдерживая дрожь в руке, перевернула несколько страниц. Ведьмак и поэт наклонились над столом. Действительно, на гравюре фигурировал знакомый уже им шарометатель, волосатый, хвостатый и зловеще ухмыляющийся.
– Диавол, он же черт, – декламировала бабка. – Он же рокита, либо сильван, а такоже леший. Супротив скотины и домашней птицы шкодник великий и паскудный. Кабы захотишь его с поля изгнать, таково сделай…
– Ну, ну, – проворчал Лютик.
– Возьми орехов лесных пригоршню, – тянула бабка, водя пальцем по пергаменту, – шаров железных пригоршню-другую. Меду кувшин, дегтю другой. Мыла серого кадку малую, творога другую. Кады диавол сидит, пойди ночной порой. И зачни есть орехи. Диавол тутоже, лакомый зело, прибегит и спросит, смачно ли? Тут и дай ему шары-шарики железные…
– А, чтоб вас… – буркнул Лютик. – Чтоб вас наизнанку вывернуло.
– Тише, – сказал Геральт. – Ну, бабуля, дальше.
– …зубы выломавши, диавол, увидевши, как ты мед кушаешь, такоже меду пожелает. Дай оному дегтю, а сам кушай творог. Скоро услышишь, как у диавола внутри бурчание и сквозение почнется, но сделай вид, будто ничего такого. А захотит диавол творогу, то дай ему мыла. Апосля мыла уж диавол не удержит…
– Итак, уважаемые, вы добрались до мыла? – прервал Геральт с каменным лицом, обернувшись к Дхуну и Крапивке.
– Куда там, – ахнул Крапивка. – Хорошо хоть до шариков-то. Ох, задал он нам перцу, когда шарики начал грызть…
– А кто велел давать ему столь шариков-то? – рассмеялся Лютик. – В книге сказано: мол, одну пригоршню. А вы ему цельный мешок энтих шариков натаскали! Вы ему, диаволу-то, амуниции, почитай, на два годка без малого натаскали, дурни!
– Осторожней! – усмехнулся ведьмак. – Начинаешь подражать им. Это заразительно.
– Благодарю.
Геральт быстро поднял голову, заглянул в глаза стоящей рядом с бабкой девочки. Лилле не отвела взгляда. Глаза у нее были ясные и чертовски голубые.
– Зачем вы приносите дьяволу жертвы зерном? Ведь видно же, он – типичное травоядное. Зерна не ест.
Лилле не ответила.
– Я задал тебе вопрос, девушка. Не бойся, от разговора со мной не запаршивеешь.
– Не выспрашивайте ни о чем, – бросил Крапивка с беспокойством в голосе. – Лилле… она… странная. Не ответит, не заставляйте ее.
Геральт не отрывал от Лилле глаз, а Лилле по-прежнему глядела на него. По спине у Геральта пробежали мурашки, выползли на шею.
– Почему вы не пошли на дьявола с дрекольем и вилами? – повысил он голос. – Почему не расставили западни? Если б вы только захотели, его козлиная башка уже торчала бы на шесте в качестве пугала от ворон. Меня предупредили, чтобы я не пытался его убить. Почему? Ты запретила им, верно, Лилле?
Дхун поднялся с лавки. Головой чуть не задев потолок.
– Выдь, девка, – буркнул он. – Забирай бабку и выдь отседова.
– Кто она? – проговорил Геральт, когда за бабкой и Лилле захлопнулась дверь. – Кто эта девочка, Дхун? Почему пользуется у вас большим уважением, нежели эта чертова книга?
– Не ваше дело, – глянул на него Дхун, и в его взгляде не было дружелюбия. – Умных девушек у себя в городах преследуете, на кострах спаляете. У нас этого не было и не будет.
– Вы меня не поняли, – холодно сказал ведьмак.
– И не стараюсь, – проворчал Дхун.
– Я это заметил, – процедил Геральт, тоже не шибко сердечно. – Но одну основную вещь извольте понять, уважаемый Дхун. Нас по-прежнему не связывает никакой договор, я по-прежнему не обязан вам ничем. У вас нет оснований полагать, будто вы прикупили себе ведьмака, который за серебряный грош или полтора сделает то, чего вы сделать не умеете. Или не хотите. Или… не можете. Так вот, уважаемый Дхун, вы еще не купили ведьмака, и не думаю, чтобы это вам удалось. При вашем-то нежелании что-либо понимать.
Дхун молчал, исподлобья глядя на Геральта. Крапивка кашлянул, повертелся на лавке, возя лаптями по глинобитному полу, потом вдруг выпрямился.
– Милсдарь ведьмак, – сказал он. – Не серчайте. Скажем, что и как. А, Дхун?
Посадский солтыс согласно кивнул.
– Когда мы сюда ехали, – начал Крапивка, – вы видели, как тут все растет, какие тут всходы. Другой раз такое вымахает, о чем где в другом месте и мечтать трудно. Даже невозможно. Ну вот. Поскольку у нас саженцы, да и зерно – штука преотличная, мы и дань этим платим, и продаем, и обмениваем…
– Что тут общего с чертом?
– А есть общее, есть. Чертяка раньше вроде бы пакостил и разные штучки подстраивал, а тут вдруг начал зерно воровать понемногу. Тогда мы ему стали класть помалу на камень в конопле, думали, нажрется и отстанет. Ан нет, продолжал красть. А когда мы от него запасы прятать начали по складам да сараям, на три замка запираемым, то он все равно как взбесился, рычал, блеял, «ук-ук» кричал, а уж коли он укукать начинает, то лучше ноги в руки. Грозился, мол…
– …трахать начнет, – вставил Лютик с добродушной ухмылкой.
– И это тоже, – поддакнул Крапивка. – Да и о красном петухе напоминал. Долго говорить – когда не смог больше красть, потребовал дани. Велел себе зерно и другое добро мешками целыми носить. Тогда мы обозлились и всем сходом решили ему хвостатую задницу отбить. Но…
Крапивка кашлянул, опустил голову.
– Нечего кружить-то, – неожиданно проговорил Дхун. – Неверно мы государя ведьмака оценили. Валяй все как есть, Крапивка.
– Бабка запретила дьявола бить, – быстро проговорил Крапивка, – но мы-то знаем, что это Лилле, потому как бабка… Бабка только то болтает, что ей Лилле велит. А мы… Сами видите, милсдарь ведьмак, мы слушаемся.
– Заметил, – поморщился Геральт. – Бабка может только бородой трясти и бормотать текст, которого и сама не понимает. А на девчонку вы глазеете, как на статую богини, раскрыв рты, не глядите ей в глаза, но пытаетесь угадывать ее желания. А ее желания – для вас приказы. Кто она, эта ваша Лилле?
– Так вы же отгадали, милсдарь. Вещунья. Ну, Мудрая, значит. Только не говорите об этом никому. Просим. Ежели до князя дойдет или, не приведите боги, до наместника…
– Не бойтесь, – серьезно сказал Геральт. – Знаю, в чем дело, и вас не выдам.
Встречающиеся по деревням странные женщины и девушки, которых жители называли вещуньями или Мудрыми, не пользовались особой симпатией у вельмож, собиравших дань и тянувших жилы из селян. Кметы всегда обращались за советом к вещуньям, почти по любому вопросу. Верили им слепо и безгранично. Принимаемые на основе таких советов решения зачастую полностью противоречили политике хозяев и владык. Геральт слышал о совершенно радикальных и непонятных случаях – об уничтожении племенных стад, прекращении сева либо уборки и даже о переселении целых деревень. Владыки преследовали «суеверия», зачастую не выбирая средств. Поэтому крестьяне очень быстро научились скрывать Мудрых. Но слушаться их не перестали. Потому что одно, как подсказывал опыт, не подлежало сомнению – по большому счету всегда оказывалось, что Мудрые правы.
– Лилле не позволила нам убить дьявола, – продолжал Крапивка. – Велела сделать так, как указывает книга. Вы уже знаете – не получилось. Уже были неприятности с сеньором. Когда мы отдали зерна меньше, чем положено, он разорался, кричал, что разделается с нами. О дьяволе-то мы ему ни-ни, потому как сеньор строг ужасть, как и в шутках ничегошеньки не смыслит. И тут вы объявились. Мы спрашивали Лилле, можно ли вас… нанять?
– И что?
– Через бабку сказала, что сначала ей надо на вас взглянуть.
– И взглянула.
– Ага. И признала вас, мы это знаем, умеем понять, что Лилле признает, а чего нет.
– Она не произнесла ни слова.
– Она ни с кем, окромя бабки, словом не обмолвится. Но если б вас не признала – в хату б не вошла ни за что.
– Хм… – задумался Геральт. – Интересно. Вещунья, которая, вместо того чтобы вещать, молчит. Откуда она взялась?
– Не знаем, милсдарь ведьмак, – буркнул Дхун. – Но с бабкой, как твердят старики, тожить так было. Предыдущая бабка тожить приласкала неразговорчивую девку, такую, што явилась неведомо откель. А та девка – то как раз наша теперешняя бабка. Дед мой говаривал: мол, бабка таким манером возрождается. Совсем вроде как месяц на небе возрождается и всякий раз становится новый. Не смейтесь…
– Я не смеюсь, – покачал головой Геральт. – Я достаточно много видел, чтобы меня могли насмешить такие вещи. К тому же я и не думаю совать нос в ваши дела, уважаемый Дхун. Мои вопросы имеют целью установить связь между Лилле и дьяволом. Вы, пожалуй, уже и сами поняли, что такая связь существует. Поэтому, если вам дорога ваша вещунья, то относительно дьявола я могу вам дать только один совет: вы должны его полюбить.
– Знаете, – сказал Крапивка, – тут не только в дьяволе дело. Лилле никому не позволяет сделать ничего плохого. Ни одному существу.
– Конечно, – вставил Лютик. – Деревенские вещуньи идут с того же корня, что и друиды. А друид, ежели слепень сосет его кровь, так он тому еще и приятного аппетита пожелает.
– Точно, – слабо улыбнулся Крапивка. – В самое что ни на есть яблочко. То же было у нас с дикими свиньями, которые по огородам повадились лазать. И что? Гляньте в окно. Огороды как на картинке. Отыскался способ, Лилле даже не знает какой. Чего глаз не видит, того сердцу не жаль. Понятно?
– Понятно, – буркнул Геральт. – А как же. Ну и что? Лилле не Лилле, а ваш дьявол – это сильван. Существо чрезвычайно редкое, но разумное. Я его не убью, ибо мой кодекс этого не позволяет.
– Ежели он такой страсть как разумный, – проговорил Дхун, – то попробуйте его на этот самый ум взять.
– И верно, – подхватил Крапивка. – Если у дьявола есть разум, значит, он крадет зерно по-умному. Так вы, милсдарь ведьмак, разузнайте, чего ему надо. Ведь он того зерна не жрет, в кажном разе – не столько. Так на кой ему зерно? Нам назло или как? Чего он хотит? Узнайте и выгоните его из округи каким-нито ведьмаковским способом. Сделаете?
– Попытаюсь, – решился Геральт. – Но…
– А чего?..
– Ваша книга, дорогие мои, устарела. Понимаете, куда я клоню?
– По правде-то, – буркнул Дхун, – не очень.
– Я вам разъясню. Так вот, уважаемый Дхун, уважаемый Крапивка, если вы думаете, что моя помощь обойдется вам в серебряный грош или полтора, то глубоко заблуждаетесь.

5 

– Эй!
В зарослях послышался шорох, гневное «ук-ук» и потрескивание жердей.
– Эй! – повторил ведьмак, предусмотрительно спрятавшись. – Покажись-ка, леший!
– Сам ты леший!
– Тогда кто? Черт?
– Сам ты черт! – Козерог выставил голову из конопли, скаля зубы. – Чего надо?
– Поговорить хочу.
– Смеешься или как? Думаешь, не знаю, кто ты такой? Парни наняли тебя, чтоб меня отсюда выкинул, э?
– Верно, – спокойно согласился Геральт. – Именно об этом я и хотел поговорить. А вдруг – договоримся?
– Вон оно что! – проблеял дьявол. – Хочешь отделаться малой ценой? Без трудов? Со мной такие штучки не пройдут, бе-е-е! Жизнь, человече, это состязание. Выигрывает лучший. Хочешь у меня выиграть, докажи, что ты лучше. Чем болтать-то – давай устроим состязание. Победитель диктует условия. Я предлагаю гонки отсюда до старой вербы на дамбе.
– Не знаю, где дамба и где старая верба.
– Если б знал, я предлагать бы не стал. Люблю состязаться, но не люблю проигрывать.
– Это я заметил. Нет, не станем играть в догонялки. Жарковато сегодня.
– Жаль. Так, может, потягаемся в чем-нибудь другом? – Дьявол оскалил желтые зубы и поднял с земли большой булыжник. – Знаешь игру «Кто громче гукнет»? Чур, я гукаю первый. Закрой глаза.
– У меня другое предложение.
– Ну-ка, ну-ка?
– Ты отвалишь отсюда без состязаний, гонок и гукания. Сам, без принуждения.
– Засунь свое предложение a d’yeabl aep arse. – Дьявол проявил знание Старшей Речи. – Никуда я не уберусь. Мне и здесь хорошо.
– Но ты слишком уж тут набезобразничал. Переборщил с шутками.
– Düwelsheyss тебе до моих шуток. – Леший, оказывается, знал и язык краснолюдов. – И цена твоему предложению такая же, как и düwelsheyss’y. Никуда я не уберусь. Другое дело, если победишь в какой-нибудь игре. Дать тебе шанс? Поиграем в загадки, ежели не любишь силовых игр. Сейчас я тебе загадку загадаю, если отгадаешь – выиграешь, а я уйду. Если нет – я останусь, а ты уберешься. Ну, напряги мозги, потому как загадка не из легких.
Не успел Геральт возразить, как дьявол заблеял, затопал копытцами, мазнул землю хвостом и продекламировал:

Розовы листочки, пухлые стручочки,
Зреет в мягкой глинке, рядом с ручеечком.
А на длинном стебле в точечках цветок.
Не давай котенку, чтобы он не сдох.

– Ну что это? Угадай.
– Понятия не имею, – равнодушно признался ведьмак, даже не пытаясь подумать.
– Скверно. Ты проиграл.
– А правильный ответ? У чего бывают… хм… в точечках цветочки?
– У капусты.
– Слушай, – проворчал Геральт, – твои шуточки начинают действовать мне на нервы.
– Я упреждал, – захохотал дьявол, – что загадка не из легких. Сорт такой. Что делать, я выиграл, остаюсь. А ты уходишь. Низко кланяюсь.
– Минуточку. – Ведьмак незаметно сунул руку в карман. – А моя загадка? Наверно, у меня есть право на реванш?
– Нету, – запротестовал дьявол. – Чего ради? А вдруг я не отгадаю? За дурака меня держишь?
– Нет, – покачал головой Геральт. – Держу тебя за зловредного, наглого, нахального балбеса. Сейчас поиграем в совсем новую, неизвестную тебе игру.
– Да? Ишь ты! Ну и что же это за игра?
– Игра называется, – медленно произнес ведьмак, – «Не делай другому то, что тебе самому неприятно». Закрывать глаза не обязательно.
Геральт наклонился, размахнулся, в воздухе резко просвистел дюймовый металлический шарик и со звоном врезался дьяволу точно между рогами. Сильван рухнул как подкошенный. Геральт щукой скользнул меж жердей и схватил дьявола за косматую ногу. Леший забебекал и взбрыкнул, ведьмак прикрыл голову предплечьем, но у него все равно зазвенело в ушах, потому что дьявол, несмотря на неуклюжую фигуру, лягался с силой разъяренного мула. Геральт попытался ухватить брыкающиеся копыта, но не сумел. Козерог разошелся, заколотил по земле руками и лягнул его снова, на этот раз прямо в лоб. Ведьмак выругался, чувствуя, как нога дьявола вырывается у него из пальцев. Оба они, расцепившись, покатились в разные стороны, с треском выворачивая жерди и запутываясь в побегах конопли.
Дьявол вскочил первым и кинулся на ведьмака, опустив увенчанную рогами голову. Но Геральт уже твердо стоял на ногах и легко уклонился, схватил лешего за рог, крепко рванул, повалил на землю и прижал коленями. Дьявол заблеял и плюнул ему в глаза, причем так, что этого не постыдился бы и верблюд, страдающий слюноизвержением. Ведьмак автоматически отступил, не отпуская, однако, дьяволиных рогов. Леший, мотая головой, лягнул его двумя копытами сразу и – что самое удивительное – обоими попал. Геральт дико выругался, но рук не разжал. Поднял дьявола с земли, припер к трещащим жердям и со всей силы долбанул ногой по косматому колену, а потом наклонился и наплевал ему прямо в ухо. Дьявол взвыл и защелкал тупыми зубами.
– Не делай другому… – выдохнул ведьмак, – что тебе неприятно! Продолжаем игру?
– Блеблебле-е-е! – булькал, выл и плевался дьявол, но Геральт крепко держал его за рога и прижимал голову книзу, поэтому плевки попадали дьяволу на собственные копыта, вздымающие тучи пыли и травы.
Следующие несколько минут ушли на бурную возню, обмен ругательствами и пинками. Геральт если и мог чему-то радоваться, так исключительно тому, что никто его не видит, ибо картинка была воистину кретинская.
Очередной пинок разорвал дерущихся и разбросал их в разные стороны, в гущу конопли. Дьявол снова опередил ведьмака – вскочил и кинулся бежать, заметно прихрамывая. Геральт, тяжело дыша и вытирая лицо, бросился вдогонку. Они продрались сквозь коноплю, влетели в хмель. Ведьмак услышал цокот копыт мчащегося галопом коня. Звук, которого он ожидал.
– Здесь! Лютик! Я здесь! – крикнул он. – Во хмелю!
И тут он увидел над собой грудь лошади, а в следующую секунду на него наехали. Он оттолкнулся от коня, как от скалы, и рухнул навзничь. От удара о землю потемнело в глазах. Несмотря на это, он сумел откатиться вбок, за жерди, уклоняясь от удара копыт. Ловко вскочил, но тут на него налетел другой всадник и снова повалил. А потом вдруг кто-то насел на него, пригвоздив к земле.
И был блеск и пронизывающая боль в затылке.
И тьма.

6 

Рот был забит песком. Когда Геральт попытался его выплюнуть, то понял, что лежит лицом к земле. Когда захотел пошевелиться, понял, что связан. Слегка приподнял голову. Услышал голоса.
Он лежал на земле у ствола сосны. Шагах в двадцати стояло несколько расседланных лошадей. Он видел их сквозь перистые папоротники, нечетко, но один из коней, несомненно, был гнедой Лютика.
– Три мешка кукурузы, – услышал он. – Хорошо, Торкве. Очень хорошо. Молодцом.
– Это еще не все, – сказал блеющий голос, который мог принадлежать только козерогу. – Посмотри на это, Галарр. Вроде бы фасоль, но совсем белая. И какая крупная! А вот это называется рапс. Они из него масло делают.
Геральт крепко зажмурился, потом снова открыл глаза. Нет, это был не сон. Дьявол и Галарр, кем бы он ни был, пользовались Старшей Речью эльфов. Но слова «кукуруза», «фасоль» и «рапс» были произнесены на общем.
– А это что такое? – спросил тот, кого звали Галарр.
– Льняное семя. Лен, понимаешь? Рубахи делают из льна. Гораздо дешевле, чем из шелка, и носится дольше. Способ обработки, кажется, довольно сложный, но я выспрошу, что и как.
– Только б принялся этот твой лен, только б не пропал у нас, как репа, – посетовал Галарр, по-прежнему пользуясь чудным воляпюком. – Постарайся раздобыть новые саженцы репы, Торкве.
– Чего проще, – бякнул дьявол. – Никаких проблем, все растет как на дрожжах. Доставлю, не бойся.
– И еще одно, – сказал Галарр. – Узнай наконец, в чем суть ихнего троеполья.
Ведьмак осторожно приподнял голову и попробовал повернуться.
– Геральт… – услышал он шепот. – Очнулся?
– Лютик, – тоже шепотом отозвался он. – Где мы… Что с нами…
Лютик тихо застонал. Геральт не выдержал, выругался, напрягся и перевернулся на бок.
Посреди поляны стоял дьявол, носивший, как он уже знал, звонкое имя Торкве. Он был занят погрузкой на лошадей мешков, корзин и вьюков. Помогал ему высокий худощавый мужчина, который мог быть только Галарром. Тот, услышав движение ведьмака, повернулся. Его черные волосы заметно отливали темно-синим. На угловатом лице горели большие глаза. Уши заострялись кверху.
Галарр был эльфом. Эльфом с гор. Чистой крови Aen Seidhe – представитель Старшего Народа.
Галарр не был единственным эльфом в пределах видимости. На краю поляны сидели еще шестеро. Один был занят тем, что потрошил вьюки Лютика, другой тренькал на лютне трубадура. Остальные, собравшись вокруг развязанного мешка, усиленно уничтожали репу и сырую морковь.
– Vanadain, Toruviel, – сказал Галарр, движением головы указывая на пленников. – Vedran! Enn’l!
Торкве подскочил и заблеял.
– Нет, Галарр! Нет! Филавандрель запретил! Ты забыл?
– Нет, не забыл. – Галарр перекинул два связанных мешка через спину лошади. – Но надо проверить, не ослабли ли петли.
– Чего вы от нас хотите? – простонал трубадур, пока один из эльфов, прижав его к земле коленом, проверял узлы. – Зачем связываете? Что вам надо? Я – Лютик, тру…
Геральт услышал звук удара. Повернулся, выкручивая шею.
У стоящей над Лютиком эльфки тоже были черные глаза и буйно опадающие на плечи волосы цвета воронова крыла, только на висках заплетенные в две тоненькие косички. На ней была короткая кожаная курточка, надетая на свободную рубаху из зеленого атласа, и облегающие шелковые брючки, заправленные в сапоги для верховой езды. Бедра обмотаны цветным платком.
– Que glosse? – спросила она, глядя на ведьмака и поигрывая рукоятью длинного кинжала, висящего на поясе. – Que l’en pavienn el’ea?
– Nell’ea, – возразил он. – Т’еn pavien, Аеn Seidhe.
– Слышал? – повернулась эльфка к товарищу, высокому сеидхе, который, и не думая проверять узлы Геральта, с безразличной миной на вытянутом лице продолжал бренчать на лютне Лютика. – Ты слышал, Ванадайн? Человекообразное умеет говорить! К тому же нагло!
Сеидхе повел плечами. Перья, украшавшие его куртку, зашелестели.
– Еще один повод заткнуть ему глотку, Торувьель.
Эльфка наклонилась над Геральтом. У нее были длинные ресницы, неестественно бледная кожа, обветренные, потрескавшиеся губы. Она носила ожерелье из фигурных кусочков золотистой бронзы, нанизанных на ремешок, несколько раз обернутый вокруг шеи.
– Ну-ка скажи что-нибудь, человекообразное, – прошипела она. – Посмотрим, куда годится твоя привыкшая лаять глотка.
– Тебе что, повод нужен, – ведьмак с усилием перевернулся на спину, выплюнул песок, – чтобы ударить связанного? А так, без предлога, не можешь? Я же видел, тебе это доставляет удовольствие. Ну, успокой душеньку.
Эльфка выпрямилась.
– На тебе я уже душу успокоила, когда у тебя были свободные руки, – сказала она. – Это я прошлась по тебе конем и дала по морде. Знай, что именно я прикончу тебя, когда придет время.
Он не ответил.
– Охотнее всего я б ткнула тебя кинжалом сейчас, глядя в глаза, – продолжала эльфка. – Но от тебя жутко несет, человек. Я прикончу тебя из лука.
– Воля твоя, – пожал плечами ведьмак, насколько это позволяли путы. – Как хочешь, благородная Aen Seidhe. В связанного и неподвижного ты должна бы попасть. Не промахнуться.
Эльфка встала над ним, расставив ноги, и наклонилась, сверкнув зубами.
– Должна, – прошипела она. – И попаду, куда хочу. Но будь уверен, от первой стрелы ты не подохнешь. И от второй тоже. Постараюсь сделать так, чтобы ты чувствовал, что умираешь.
– Не подходи так близко, – поморщился он, изображая отвращение. – От тебя зверски несет, Aen Seidhe.
Эльфка отскочила, качнулась и с размаху пнула его в бедро. Геральт скорчился и сжался, видя, куда она собирается пнуть теперь. Это ему удалось, он получил по ноге, да так, что лязгнули зубы.
Стоящий рядом высокий эльф аккомпанировал ударам резкими аккордами на струнах лютни.
– Оставь его, Торувьель, – заблеял дьявол. – Спятила? Галарр, вели ей прекратить!
– Thaess! – взвизгнула Торувьель и пнула ведьмака еще раз. Высокий сеидхе сильно рванул струны, одна с протяжным стоном лопнула.
– Достаточно! Довольно, о боги! – нервно крикнул Лютик, дергаясь в путах. – Зачем ты издеваешься над ним, глупая девка! Оставьте нас в покое! А ты перестань терзать лютню, слышишь?
Торувьель повернулась к нему со злой гримасой на потрескавшихся губах.
– Музыкант! – проворчала она. – Гляньте-ка, человек, а музыкант! Лютнист! Надо же!
Она молча выхватила инструмент из рук высокого эльфа и, с размаху разбив о ствол сосны, бросила опутанные струнами остатки Лютику на грудь.
– На коровьем роге тебе играть, дикарь, не на лютне!
Поэт смертельно побледнел, губы у него задрожали. Геральт, чувствуя вздымающуюся где-то внутри холодную ярость, притянул взглядом черные глаза Торувьель.
– Что пялишься? – прошипела эльфка, наклоняясь. – Грязное человекообразное! Хочешь, чтобы я выколола твои гадючьи зенки?
Ожерелье нависло над ним. Ведьмак напрягся, резко приподнялся, схватил ожерелье зубами и сильно рванул, подогнув ноги и выворачиваясь набок. Торувьель, потеряв равновесие, свалилась на него. Геральт метался в узах, как выброшенная на берег рыба. Он прижал собою эльфку, откинул голову так, что хрустнуло в шейных позвонках, и изо всей силы ударил ее лбом в лицо. Торувьель взвыла, захлебнулась воздухом.
Его грубо стащили с нее, волоча за одежду и волосы. Подняли, кто-то ударил, он почувствовал, как перстни рвут кожу на скуле, в глазах заплясал и поплыл лес. Он увидел, как Торувьель поднимается на колени, увидел кровь, текущую у нее из носа и рта. Эльфка выхватила из ножен кинжал, сгорбилась, но вдруг разрыдалась, скуксилась, схватилась за лицо и опустила голову в колени.
Высокий эльф в украшенной пестрыми перьями куртке взял у нее из руки кинжал и подошел к удерживаемому другими ведьмаку. Усмехнулся, поднимая клинок. Геральт видел его сквозь красный туман, кровь, сочившаяся из разбитого о зубы Торувьель лба, заливала ему глаза.
– Нет! – заблеял Торкве, подскакивая к эльфу и повисая у него на руке. – Не убивай! Нет!
– Voerle, Vanadain, – раздался вдруг звучный голос. – Quess aen? Caelm, evellienn! Galarr!
Геральт повернул голову, насколько это позволяла вцепившаяся ему в волосы пятерня.
На полянку выехал снежно-белый длинногривый конь. Грива, мягкая даже на вид, казалась шелковистой, как женские волосы. Шевелюра сидящего в богатом седле наездника была того же цвета. Волосы были перехвачены на лбу повязкой, усеянной изумрудами.
Торкве, побебекивая, подскочил к лошади, ухватил ее за стремя и засыпал белоголового эльфа потоком слов. Сеидхе, прервав его властным жестом, спрыгнул с седла. Приблизился к Торувьель, осторожно отнял от ее лица окровавленный платок. Торувьель душераздирающе охнула. Сеидхе покрутил головой, повернулся к ведьмаку, подошел ближе. Его черные пылающие глаза, горевшие на бледном лице словно звезды, были обведены синими кругами, будто он несколько ночей кряду не знал сна.
– Кусаешься даже связанный, – сказал он без акцента, тихо, на общем языке. – Как василиск. Я сделаю отсюда выводы.
– Торувьель сама начала, – забебекал дьявол. – Она пнула его, связанного, словно сумасшедшая…
Эльф жестом велел ему замолчать. По его краткому приказу другие сеидхе перетащили ведьмака к сосне и привязали ремнями к стволу. Потом все присели рядом с лежащей Торувьель, заслонив ее. Геральт слышал, как она вдруг вскрикнула, дергаясь в их руках.
– Я этого не хотел, – сказал дьявол, все еще стоявший рядом с ними. – Не хотел, человек. Я не знал, что они появятся именно тогда, когда мы… Когда тебя оглушили, а твоего друга связали веревкой, я просил, чтобы вас оставили там, в хмеле. Но…
– Они не могли оставить свидетелей, – проворчал ведьмак.
– Может, нас не убьют? – простонал Лютик. – Может, нас не…
Торкве молчал, шмыгая мягким носом.
– Черт побери, ох, прости, – снова застонал поэт. – Убьют? В чем дело, Геральт? Свидетелями чего мы были?
– Наш козлорогий друг выполняет в Долине Цветов особую миссию. Верно, Торкве? По заданию эльфов он крадет семена, саженцы, рассаду, выуживает сельскохозяйственные знания… Что еще, чертушка?
– Что удастся, – бебекнул Торкве. – Все, что они потребуют. А ты скажи мне, чего они не требуют? Они голодают в горах, особенно зимой. А о земледелии понятия не имеют. Пока-то они приручат животных или птицу, пока-то что-нибудь вырастят на своих делянках… У них нет на это времени, человек.
– Плевал я на их время. Что я им сделал? Лично я? – простонал Лютик. – Что плохого сделал им я?
– Подумай хорошенько, – сказал беззвучно подошедший белоголовый эльф, – и, может быть, сам себе ответишь.
– Он просто мстит за все несправедливости, какие эльфы испытывали от людей, – криво усмехнулся ведьмак. – Ему все равно, кому мстить. Не дай обмануть себя благородной внешностью и изысканной речью, Лютик. Он ничем не отличается от той черноглазой, которая била нас ногами. Ему надо на ком-то разрядить свою бессильную ненависть.
Эльф поднял сломанную лютню Лютика. Некоторое время рассматривал искореженный инструмент, потом отбросил его в кусты.
– Если б я хотел дать волю ненависти или желанию отомстить, – сказал он, поигрывая перчатками из мягкой белой кожи, – я напал бы на Долину ночью, спалил поселки и вырезал жителей. Детская забава, они даже не выставляют охраны. Они не видят и не слышат нас, когда ходят в лес. Разве может быть что-то проще, легче, чем быстрая тихая стрела, пущенная из-за дерева? Но мы не охотимся на вас. Это ты, человек со странными глазами, устроил охоту на нашего друга, сильвана Торкве.
– А, да что там, – бебекнул дьявол, – какая там охота. Мы немного поиграли…
– Это вы, люди, ненавидите всех, кто отличается от вас хотя бы только формой ушей, – спокойно продолжал эльф, не обращая внимания на козерога. – Поэтому отняли у нас землю, изгнали из домов, вытеснили в дикие горы. Заняли нашу Dol Blathanna, Долину Цветов. Я – Filavandrel aen Fidhail из Серебряных Башен, из рода Feleaorn’oв с Белых Кораблей. Теперь, изгнанный и оттесненный на край света, я просто Филавандрель с Края Света.
– Мир велик, – буркнул ведьмак. – Можем поместиться. Места хватит.
– Мир велик, – повторил эльф. – Это верно, человек. Но вы изменили этот мир. Сначала изменяли его силой, поступали с ним так, как со всем, что попадало вам под руку. Теперь, похоже, мир начал приспосабливаться к вам. Склонился перед вами. Подчинился вам.
Геральт не отвечал.
– Торкве сказал правду, – продолжал Филавандрель. – Да, мы голодаем. Да, нам угрожает гибель. Солнце светит иначе, воздух – другой, вода – уже не та, какой была. То, что мы некогда ели, чем пользовались, погибает, вырождается, хиреет, пропадает. Мы никогда не занимались земледелием, никогда в отличие от вас, людей, не раздирали землю мотыгами и сохами. Вам земля платит кровавую дань. Нас она одаривала. Вы вырываете у земли ее богатства силой. Для нас земля рожала и цвела, потому что любила нас. Что ж, ни одна любовь не длится вечно. Но мы хотим выжить.
– Вместо того чтобы воровать зерно, его можно купить. Сколько надо. У вас множество того, что очень ценят люди. Вы могли бы торговать.
Филавандрель брезгливо поморщился.
– С вами? Никогда.
Геральт нахмурился, разрывая запекшуюся на щеке кровь.
– Идите вы к черту вместе с вашей наглостью и презрением. Не желая сосуществовать, вы сами обрекаете себя на гибель. Сосуществовать, договориться – вот ваш единственный шанс.
Филавандрель сильно наклонился вперед, глаза у него блеснули.
– Сосуществовать на ваших условиях? – спросил он изменившимся, но все еще спокойным голосом. – Признать ваше превосходство? Сосуществовать как рабы? Парии? Сосуществовать с вами, оставаясь за пределами стен, которыми вы отгораживаетесь от нас в своих городах? Сожительствовать с вашими женщинами и идти за это на шибеницу? И видеть, что происходит с детьми, появившимися на свет в результате такого сожительства? Почему ты избегаешь моего взгляда, странный человек? Как тебе удается сосуществовать с ближними, от которых ты, кстати, немного отличаешься?
– Стараюсь помаленьку, – посмотрел ему в глаза ведьмак. – Справляюсь. Потому что должен. Потому что другого выхода у меня нет. Потому что смог подавить в себе спесь и зазнайство, которые хоть и дают мне защиту от «инности», но защиту плачевную. Ибо я понял, что солнце светит иначе, что нечто изменяется, но не я являюсь осью этих изменений. Солнце светит иначе и будет светить, и без толку кидаться на него с мотыгой. Надо признавать факты, эльф, надо этому научиться.
– Как раз этого-то вы и добиваетесь, верно? – Филавандрель отер пот, выступивший на бледном лбу над белесыми бровями. – Именно это вы стремитесь навязать другим? Убедить всех, что вот он пришел, ваш час, ваша, человеческая, эпоха, что то, как вы поступаете с другими расами, столь же естественно, как восходы и закаты солнца? Что все обязаны с этим согласиться, смириться? И ты еще обвиняешь меня в спесивости? А что же тогда проповедуешь ты? Почему вы, люди, не поймете наконец, что ваше владычество над миром не более естественно, чем у вшей, расплодившихся в тулупе? С тем же успехом ты мог бы предложить мне сосуществовать со вшами, с таким же вниманием я слушал бы вшей, если б взамен за признание их верховенства мы согласились на совместное пользование тулупом…
– Знаешь что, эльф, не трать напрасно свое драгоценное время на споры с таким отвратным насекомым, как я, – сказал ведьмак, с трудом сдерживая ярость. – Меня удивляет, как сильно тебе хочется в такой вше, как я, разбудить чувство вины и раскаяния. Ты жалок, Филавандрель. Ты разгорячился, ты жаждешь мести и сознаешь собственное бессилие. Ну давай, пырни меня мечом. Отыграйся на мне за всю человеческую расу. Увидишь, как тебе полегчает. А для начала вдарь меня по яйцам или по зубам, как это сделала твоя Торувьель.
– Торувьель больна, – сказал Филавандрель, отвернувшись.
– Знаю я эту болезнь и ее признаки. – Геральт сплюнул через плечо. – То, что я предложил, должно помочь.
– И верно, бессмысленный разговор. – Филавандрель встал. – Сожалею, но мы вынуждены вас убить. Месть тут ни при чем, это чисто практическое решение. Торкве продолжит выполнять свою задачу, и никто не должен подозревать, для кого он это делает. Мы не в состоянии воевать с вами, а на торговле и обмене провести себя не дадим. Мы не настолько наивны, чтобы не знать, чьим авангардом являются ваши купцы. Кто за ними идет. И какого рода сосуществование приносит.
– Слушай, эльф, – тихо проговорил молчавший до сих пор поэт. – У меня есть друзья. Люди, которые дадут за нас выкуп. Если хочешь, то и пищей. В любом виде. Подумай об этом. Ведь уворованные семена вас не спасут…
– Их уже ничто не спасет, – прервал его Геральт. – Не пресмыкайся перед ними, Лютик, не клянчи. Это бессмысленно и достойно сожаления.
– Для того, кто живет кратко, – усмехнулся Филавандрель, но улыбка получилась вымученной, – ты проявляешь поразительное презрение к смерти, человек.
– Двум смертям не бывать, одной не миновать, – спокойно сказал ведьмак. – Философия в самый раз для вши, верно? А твое долголетие? Жаль мне тебя, Филавандрель.
– Это почему же? – поднял брови эльф.
– Вы жалостно смешны со своими уворованными мешочками семян на вьючных лошадях, с горсткой зерна, с теми крохами, за счет которых намерены выжить. И с вашей миссией, которая служит только тому, чтобы отвлечь ваши мысли от близкой гибели. Ведь ты-то знаешь, что это уже конец. Ничто не взойдет и не уродится на плоскогорьях, ничто вас уже не спасет. Но вы – долговечны, вы будете жить долго, очень долго, в собственноручно и высокомерно избранной изоляции, слабеющие, малочисленные, все более озлобленные. И ты знаешь, что произойдет, Филавандрель. Знаешь, что тогда отчаявшиеся юнцы с глазами столетних старцев и отцветшие, бездетные и больные, как Торувьель, девушки поведут в долины тех, кто еще сможет удержать в руках меч и лук. Вы спуститесь в цветущие долины навстречу смерти, желая умереть достойно, в бою, а не в постелях, на которые повалят вас анемия, туберкулез и цинга. И тогда, долгожитель Aen Seidhe, ты вспомнишь обо мне. Вспомнишь, что мне было тебя жаль. И поймешь, что я был прав.
– Время покажет, кто был прав, – тихо проговорил эльф. – И в этом преимущество долголетия. У меня есть возможность убедиться лично. Хотя бы благодаря украденным горстям зерна. У тебя такой возможности не будет. Сейчас ты умрешь.
– Пощади хотя бы его. – Геральт указал на Лютика движением головы. – Нет, не из патетического милосердия, а из соображений разума. Обо мне никто не вспомнит, но за него захотят отомстить.
– Ты неверно оцениваешь мой разум, – сказал эльф. – Если он выживет благодаря тебе, он, несомненно, почувствует себя обязанным отомстить за тебя.
– И не сомневайся! – взревел Лютик, бледный как смерть. – Можешь быть уверен, сукин сын! Убей меня тоже, потому что, клянусь, в противном случае я подниму против тебя весь мир. Ты увидишь, на что годны вши из тулупа! Мы перебьем вас, даже если для этого придется сровнять с землей ваши горы! Можешь быть уверен!
– Ну и глуп же ты, Лютик! – вздохнул ведьмак.
– Двум смертям не бывать, одной не миновать, – гордо сказал поэт, впрочем, эффект несколько подпортили стучавшие, как кастаньеты, зубы.
– Это решает дело. – Филавандрель вынул перчатки из-за пояса и натянул их. – Пора кончать этот досадный эпизод.
По его краткому приказу эльфы с луками выстроились напротив. Сделали они это быстро: явно уже давно ожидали приказа. Один, как заметил ведьмак, все еще жевал репу. Торувьель, у которой рот и нос были крест-накрест закрыты полосками ткани и берестой, встала рядом с лучниками. Но без лука.
– Завязать вам глаза? – спросил Филавандрель.
– Отойди, – буркнул ведьмак. – Иди ты в…
– A d’yeabl aep arse, – докончил Лютик, стуча зубами.
– Э нет! – вдруг заблеял дьявол, подбегая и заслоняя собою осужденных. – У вас что, разум отбило? Филавандрель! Мы так не уговаривались! Ты должен был вывезти их в горы, подержать где-нибудь в пещерах, пока мы не закончим здесь…
– Торкве, – сказал эльф, – не могу. Я не могу рисковать. Ты же видел, что он, связанный, сделал с Торувьель? Я не могу рисковать.
– Мне плевать, что ты можешь, а чего нет! Что вы вообразили? Думаете, я позволю вам совершить убийство? Здесь, на моей земле? Здесь, рядом с моим поселком? Вы, проклятые дурни! Выматывайтесь отседова вместе со своими луками, иначе на рога подниму, ук, ук!!!
– Торкве, – Филавандрель вытер руки о пояс, – то, что мы собираемся сделать, – необходимость.
– Düwelsheyss, а не необходимость!
– Отойди в сторону, Торкве!
Козерог потряс ушами, заблеял еще громче, вытаращил глаза и согнул локоть популярным у краснолюдов оскорбительным жестом.
– Никого вы тут убивать не станете! Садитесь на коней и выбирайтесь в горы, за перевалы! В противном случае вам придется убить и меня!
– Ну рассуди, – медленно проговорил беловолосый эльф. – Если мы оставим их в живых, люди узнают о тебе, о том, что ты делаешь. Они поймают тебя и замучают. Ты их знаешь.
– Знаю, – буркнул дьявол, все еще заслоняя собою Геральта и Лютика. – Получается, что мне они известны лучше, чем вам! И не знаю, честное слово, кого следует держаться. Жалею, что сошелся с вами, Филавандрель!
– Ты сам этого хотел, – холодно сказал эльф, подавая знак лучникам. – Ты сам хотел, Торкве.
Эльфы вытянули стрелы из колчанов.
– Отойди, Торкве, – сказал Геральт, стискивая зубы. – Это бессмысленно. Отойди в сторону.
Дьявол, не двигаясь, показал ему краснолюдский же жест.
– Я слышу музыку… – неожиданно заплакал Лютик.
– Это бывает, – сказал ведьмак, глядя на наконечники стрел. – Не бери в голову. Не стыдно поглупеть от страха.
Лицо Филавандреля изменилось, собралось в странную гримасу. Беловолосый сеидхе резко повернулся, что-то крикнул лучникам, кратко, отрывисто. Те опустили оружие.
На поляну вышла Лилле.
Это уже не была тощая деревенская девчонка в грубой холщовой рубахе. По покрывающей поляну траве шла – нет, не шла – плыла к ним Королева, сияющая, золотоволосая, огненноглазая, захватывающая дух Королева Полей, украшенная гирляндами цветов, колосьев, трав. У ее левой ноги топтался на непослушных ножках олененок, у правой шелестел большой еж.
– Dana Meabdh, – почтительно произнес Филавандрель. Потом наклонил голову и опустился на одно колено.
Преклонили колени и остальные эльфы, медленно, как бы с нежеланием, один за другим, низко и почтительно склоняя головы. Последней, кто опустился на колени, была Торувьель.
– Hael, Dana Meabdh, – повторил Филавандрель.
Лилле не ответила. Она остановилась в нескольких шагах от эльфа, повела голубым взглядом по Лютику и Геральту. Торкве, хоть и он тоже согнулся в поклоне, тут же принялся развязывать узлы. Никто из сеидхе не пошевелился.
Лилле продолжала стоять перед Филавандрелем. Она не произнесла ни слова, не издала ни звука, но ведьмак видел, как меняются лица эльфов, ощутил обволакивающую их ауру и не сомневался, что между этой парой происходит обмен мыслями. Дьявол вдруг потянул его за рукав.
– Твой друг, – тихо проблеял он, – изволил упасть в обморок. Самое время. Что делать?
– Дай ему пару раз по щекам.
– С удовольствием.
Филавандрель поднялся с колен. По его приказу эльфы мгновенно кинулись седлать коней.
– Пойдем с нами, Дана Меабдх, – сказал беловолосый эльф. – Ты нам нужна. Не покидай нас, Извечная. Не лишай нас своей милости. Мы погибнем без нее.
Лилле медленно покачала головой, указала на восток, в сторону гор. Эльф поклонился, теребя в руках украшенные поводья своего белогривого коня.
Подошел Лютик, бледный и молчаливый, поддерживаемый дьяволом. Лилле взглянула на него, улыбнулась. Посмотрела в глаза ведьмаку, смотрела долго. Не произнесла ни слова. Слова были не нужны.
Большинство эльфов уже были в седлах, когда подошли Филавандрель и Торувьель. Геральт посмотрел в черные глаза эльфки, горевшие над бинтами.
– Торувьель… – начал он. И не докончил.
Эльфка кивнула, сняла с луки седла лютню, прекрасный инструмент из легкого, искусно инкрустированного дерева с изящным, резным грифом, и молча вручила Лютику. Поэт принял инструмент, поклонился. Тоже молча, но его глаза говорили о многом.
– Прощай, странный человек, – тихо сказал Филавандрель Геральту. – Ты прав. Слова не нужны. Они ничего не изменят.
Геральт молчал.
– После долгого раздумья, – добавил сеидхе, – я пришел к выводу, что ты был прав. Когда пожалел нас. Посему до свидания. До скорого свидания. В тот день, когда мы спустимся с гор в Долину, чтобы умирать с достоинством. Тогда мы будем искать тебя, я и Торувьель. Не подведи нас.
Они долго молчали, глядя друг на друга. Потом ведьмак ответил коротко и просто:
– Я постараюсь.

7 

– О боги, Геральт. – Лютик перестал перебирать струны, прижал лютню, коснулся ее щекой. – Это дерево поет само! Его струны живут! Какой изумительный звук. Черт побери, прости, Торкве, привычка, за такую лютенку несколько пинков и немного страха – очень низкая цена. Я позволил бы пинать себя с утра до вечера, если б знал, что получу. Геральт! Ты вообще-то меня слушаешь?
– Трудно вас не слышать. – Геральт поднял голову от книги, взглянул на дьявола, который все время заядло пищал на какой-то странной дудке, изготовленной из кусочков тростника различной длины. – Да слышу я вас, вся округа вас слышит.
– Düwelsheyss, а не округа. – Торкве отложил дудку. – Пустырь, и все тут. Дичь. Эх, жаль мне моей конопли.
– Конопли ему жаль! – засмеялся Лютик, осторожно подкручивая покрытые искусной резьбой колки лютни. – Надо было сидеть в куще, как мышь под метлой, а не пугать девок, уничтожать дамбы и поганить колодцы. Думаю, теперь ты будешь осторожнее и прекратишь свои фокусы, а, Торкве?
– Я люблю фокусы, – сообщил дьявол, осклабившись. – И жизни бебе, в смысле себе, без них не представляю. Но так и быть, обещаю, что на новых землях буду осторожнее. Буду… откалывать более продуманные номера.
Ночь была облачная и ветреная, ветер валил тростник, шумел в кустах, в которых они разбили бивак. Лютик подкинул в костер хворосту, Торкве вертелся на подстилке, отмахиваясь хвостом от комаров. В озере плеснулась рыба.
– Нашу поездку на край света я опишу в балладе, – сообщил Лютик. – И тебя в ней тоже не забуду, Торкве.
– Не думай, что это тебе так легко сойдет с рук, – буркнул дьявол. – Я тогда тоже напишу балладу и не забуду тебя, да так не забуду, что ты двенадцать лет не сможешь появляться в приличном обществе. Тогда увидишь. Геральт?
– А?
– Ты вычитал что-то интересное в книге, которую обманом выудил у безграмотных кметов?
– Именно.
– Так прочти и нам, пока еще огонь не погас.
– Да, да, – зазвенел Лютик на лютне Торувьель. – Почитай, Геральт.
Ведьмак оперся на локоть, подвинул книгу поближе к огню.
– «Узреть ее можно, – начал он, – летней порой, с дней мая и древоточца по дни костров, но чаще всего это случается в Праздник Жатвы, который древние называли “Ламмас”. Является она в виде Девы Светловолосой, в цветах вся, и все живое устремляется за ней и льнет к ней, все равно, травы ли, зверь ли. Поэтому и имя у нее Живия. Древние зовут ее Данамеби и особо почитают. Даже Бородачи, хоть они и внутри гор, не среди полей обретаются, уважают ее и именуют “Bloemenmagde”».
– Данамеби, – буркнул Лютик. – Dana Meabdh, Дева Полей.
– «Куда Живия стопу поставит, там земля цветет и родит и буйно плодится зверье всякое, такая в ней сила. Люды всякие жертвы ей приносят из урожая, в надежде неустанной, что в их, а не в чужие края Живия наведается. Ибо говорят такоже, что осядет наконец Живия среди того люду, коий выше других вознесется, но все это так, пустые словеса. Потому правду мудрецы рекут, что Живия землю токмо любит и то, что растет на ней и живет, однако без разницы, травка ль то мельчайшая, либо червь самый тишайший, а люды всякие для нее значат не боле, чем наименьшая былинка, ибо и они уйдут когда-нибудь, а новые после них, иные придут племена. А Живия вечно есть, была и будет, всегда, по край времен».
– По край времен! – пропел трубадур и забренчал на лютне. Торкве присоединился высокой трелью на своей тростниковой пищалке. – Благодарю тебя, Дева Полей! За урожай, за цветы и Доль Блатанна и за шкуру нижеподписавшегося, в смысле – вышепропевшего, которую ты спасла от стрел. Знаете, что я вам скажу?
Он перестал играть, обнял лютню, словно ребенка, и посмурнел.
– Пожалуй, не стану я упоминать в балладе ни эльфов, ни трудности, с которыми им приходится бороться. А то еще найдутся охотники до гор… Зачем ускорять…
Трубадур замолчал.
– Докончи, – горько сказал Торкве. – Ты хотел сказать: ускорять то, что неизбежно. Неизбежно.
– Не будем об этом, – прервал Геральт. – Зачем? Слова не нужны. Берите пример с Лилле.
– Она разговаривала с эльфом телепатически, – буркнул бард. – Я чувствовал. Правда, Геральт? Ты ведь воспринимаешь такую связь. Ты понял, о чем… Что она передавала эльфам?
– Кое-что.
– О чем она говорила?
– О надежде. О том, что все обновляется и не перестает обновляться.
– И всего-то?
– Этого было достаточно.
– Хм… Геральт? Лилле живет в деревне, среди людей. Не думаешь ли ты, что…
– Что так и останется среди них? Здесь, в Доль Блатанна? Возможно. Если…
– Если что?
– Если люди окажутся того достойны. Если край света останется краем света. Если мы будем уважать границу. Ну, довольно болтать, парни. Спать пора.
– Верно. Полночь близко, костер угасает. А я посижу еще, у меня всегда рифмы лучше подбираются у догорающего костра. А для моей баллады нужно название. Хорошее название.
– Может, «Край света»?
– Банально, – фыркнул поэт. – Даже если это действительно край, надобно его назвать иначе. Метафорически. Полагаю, ты знаешь, что такое метафора, Геральт? Хм… Надо подумать… «Там, где…» Черт, о, прости, Торкве, привычка. «Там, где…»
– Спокойной ночи, – сказал дьявол.

Глас рассудка VI

Ведьмак расшнуровал рубаху, отлепил от шеи намокший лен. В гроте было очень тепло, даже жарко, в воздухе висел тяжелый, влажный пар, каплями оседавший на омшелых валунах и базальтовых плитах стен.
Кругом были растения. Они тянулись из выдолбленных в основании, заполненных торфом углублениях, из огромных ящиков, корыт и горшков. Взбирались по стенам, деревянным решеткам и шестам. Геральт с любопытством осматривался, узнавал некоторые редкие экземпляры – те, что входили в состав ведьмачьих лекарств и эликсиров, магических фильтров и колдовских декоктов. И те, еще более редкие, о свойствах которых он мог лишь догадываться. Были здесь и такие, которых он вообще не знал и о которых даже не слышал. Стены грота покрывали пятна звездолистного донника, из гигантских горшков выпирали плотные шары пустоглава и побеги усыпанной кроваво-красными ягодами аренарии. Он узнавал мясистые, с толстыми прожилками листья скороцета, бордово-желтые овалы безмера и темные стрелки пилорытки. Видел прильнувший к каменным глыбам перистый мох ставикрова, поблескивающие шишечки вороньего глаза и тигрино-полосчатые пластинки мышехвостого ятрышника.
В затененной части грота пузырились серые, словно полевой булыжник, шапки гриба шибальца. Неподалеку рос пивоград – растение, способное нейтрализовать любой известный токсин или яд. Торчащие из заглубленных в грунт ящиков серо-желтые невзрачные метелочки выдавали зарник – корень с сильными и универсальными лечебными свойствами.
Середину грота занимали водные растения. Здесь располагались кадки, полные роголистника и желтоватой ряски, бассейны, покрытые плотным ковром вглубки – пищи для паразитирующего куркума, стеклянные сосуды, забитые спутанными стеблями галюциногенного двустрела, стройными темно-зелеными криптофигиями и клубками ниточников, грязевые, затиненные корыта, питомники бесчисленных видов плесени, простейших болотных растений.
Нэннеке, закатав рукава жреческой одежды, достала из корзинки ножницы и костяные грабельки и молча принялась за работу. Геральт присел на скамеечку между столбиками света, падающего сквозь большие хрустальные плиты в потолке грота.
Жрица мурлыкала себе под нос, ловко погружала руки в гущу листьев и побегов, быстро щелкала ножницами, заполняя корзинку пучками растений. Попутно поправляла палочки и рамки, поддерживающие стебли, рыхлила землю ручкой грабелек. Иногда, раздраженно ворча, вырывала засохшие или подгнившие стебельки, кидала их в сборник гумуса для пищи грибам и каким-то незнакомым ведьмаку чешуйчатым и змееподобным растениям. Он даже не был уверен, что это вообще растения, ему казалось, что поблескивающие корни слабо шевелятся и тянутся к рукам жрицы волосатыми отростками.
Было тепло. Очень тепло.
– Геральт?
– Слушаю. – Он поборол сонливость. Нэннеке, поигрывая ножницами, глядела на него из-за огромных перистых листьев муходрева.
– Повремени немного. Останься. На несколько дней.
– Не могу, Нэннеке. Мне пора.
– Что тебя так гонит? Наплюй на Эреварда. А этот бродяга, Лютик, пусть едет один. Оставайся, Геральт.
– Нет, Нэннеке.
Жрица щелкнула ножницами.
– Уж не потому ли ты бежишь из храма, что боишься, как бы она тебя здесь не нашла?
– Да, – признался он тут же. – Угадала.
– Загадка не из трудных, – проворчала Нэннеке. – Успокойся, Йеннифэр уже была. Два месяца тому. Так скоро не вернется. Мы повздорили. Нет, не из-за тебя, о тебе она даже не спрашивала.
– Не спрашивала?
– Вот где у тебя болит, – засмеялась жрица. – Ты эгоцентрист, как и всякий мужчина. Самое худшее для вас, когда вами не интересуются, верно? Хуже равнодушия. Не отчаивайся. Я достаточно хорошо знаю Йеннифэр. Она не спрашивала, но внимательно смотрела, пытаясь отыскать следы твоего присутствия. А на тебя была страшно зла, я это почувствовала.
– Из-за чего повздорили-то?
– Не все ли равно, из-за чего?
– Можешь не говорить. Я и без того знаю.
– Сомневаюсь, – спокойно сказала Нэннеке, поправляя колышки. – Ты знаешь ее весьма поверхностно. Она тебя, по правде сказать, тоже. Довольно типично для уз, которые вас связывают или когда-то связывали. Обоих вас не хватает ни на что, кроме как на чересчур эмоциональную оценку последствий при одновременном игнорировании причин.
– Она была здесь, чтобы вылечиться, – сказал он холодно. – Из-за этого вы и поругались, признайся.
– Мне не в чем признаваться.
Ведьмак встал и застыл под одной из хрустальных плит в кровле грота.
– Подойди на минутку, Нэннеке. Взгляни на это.
Он развернул потайной кармашек в поясе, извлек маленький сверточек – миниатюрный мешочек из козьей кожи, высыпал содержимое на ладонь.
– Два бриллианта, рубин, три славных нефрита, привлекательный агат. – Нэннеке разбиралась во всем. – Сколько отдал?
– Две с половиной тысячи темерских оренов. Плата за упырицу из Вызимы.
– За располосованную шею, – поморщилась жрица. – Ну что ж, вопрос цены. Но ты правильно поступил, обратив наличные в стекляшки. Орен держится слабо, а цены на камни в Вызиме невысоки, слишком близко от гномовых приисков в Махакаме. Продав камушки в Новиграде, получишь никак не меньше пятисот новиградских крон, а крона сейчас тянет на шесть с половиной оренов и постоянно растет в цене.
– Я хочу, чтобы ты это взяла.
– На хранение?
– Нет. Нефриты – для храма, как, скажем, мое пожертвование богине Мелитэле. Остальные камни… для нее. Для Йеннифэр. Отдай, когда она навестит тебя, что, вероятно, случится вскоре.
Нэннеке взглянула ему прямо в глаза.
– На твоем месте я бы не стала этого делать. Поверь, ты ее еще сильнее разозлишь, если такое вообще возможно. Оставь все как есть, ты уже ничего не можешь ни исправить, ни улучшить. Сбежав от нее, ты вел себя… ну, скажем, не вполне достойно для зрелого мужчины. Пытаясь загладить вину драгоценностями, ты себя ведешь как мужчина весьма, весьма перезрелый. Поверь, я не знаю, какой тип мужчины мне меньше по душе.
– Она слишком властолюбива, – проворчал Геральт, отвернувшись. – Я не мог этого вынести. Она относилась ко мне, как…
– Перестань, – оборвала Нэннеке. – Не распускай нюни. Я тебе не мамочка, сколько можно повторять? Твоей поверенной тоже не намерена быть. Мне безразлично, как она к тебе относилась. А твое к ней отношение интересует меня еще меньше. Посредничать или же вручать ей эти дурные камушки я не собираюсь. Если хочешь быть дураком – пожалуйста, но без меня.
– Ты не поняла. Я не собираюсь ублажать ее или покупать. Просто я ей кое-что должен, а лечение, на которое она рассчитывает, стоит, кажется, очень дорого. Я хочу ей помочь, вот и все.
– Ты, оказывается, еще больший дурень, чем я думала. – Нэннеке подняла корзинку. – Дорогое лечение? Помощь? Геральт, для нее твои камушки – мелочь, не стоящая плевка. Знаешь ли ты, сколько Йеннифэр может получить за прерывание беременности у светской дамы?
– Это-то я как раз знаю. Как и то, что за лечение бесплодия она берет еще больше. Жаль, себе не в силах помочь. Поэтому ищет помощи у других, в том числе и у тебя.
– Ей не поможет никто, это совершенно исключено. Она волшебница. Как у большинства магичек, у нее атрофированные, совершенно непроизводительные гонады, и это необратимо. У нее никогда не будет ребенка.
– Не все чародейки в этом смысле ущербны. Я кое-что знаю об этом. Ты – тоже.
– Верно. – Нэннеке прищурилась. – Знаю.
– Не может быть правилом то, из чего есть исключения. И, пожалуйста, не надо говорить, что, мол, исключения подтверждают правила. Лучше расскажи об исключениях из таковых.
– Об исключениях, – холодно ответила богослужительница, – можно сказать только одно: они есть. Ничего больше. А Йеннифэр… Ну что ж, к сожалению, она в число исключений не входит. Во всяком случае, в том роде дефектности, о котором мы говорим. Потому что во всем остальном трудно найти исключение большее, нежели она.
– Чародеям, – Геральт не обиделся ни на холод, ни на намеки, – удавалось воскрешать мертвых. Мне известны документально подтвержденные случаи. А воскрешать мертвых, сдается, потруднее, чем ликвидировать атрофию желез или органов.
– Скверно тебе сдается. Я не знаю ни одного задокументированного удачного случая лечения атрофии либо регенерации желез внутренней секреции. Геральт, хватит, наша беседа начинает походить на консилиум. Ты в этом не разбираешься, а я разбираюсь. И если говорю, что Йеннифэр заплатила за приобретение определенных способностей утратой других, значит, так оно и есть.
– Если это настолько очевидно, то не понимаю, почему она все пытается…
– Ты вообще страшно мало понимаешь, – прервала жрица. – Страшно мало. Перестань беспокоиться о недугах Йеннифэр, подумай о своих. Твой организм тоже подвергли необратимым изменениям. Тебя удивляет она, а что скажешь о себе самом? Ведь тебе должно быть ясно, что ты никогда не будешь человеком, а меж тем ты только то и делаешь, что пытаешься быть им. И совершаешь человеческие ошибки. Ошибки, которые ведьмак совершать не должен.
Геральт прислонился к стене грота, отер пот со лба.
– Не отвечаешь, – заметила Нэннеке, улыбнувшись. – Неудивительно. Трудно спорить с гласом рассудка. Ты болен, Геральт. Ты неполноценен. Плохо реагируешь на эликсиры. У тебя ускоренный пульс, замедленная аккомодация глаз, запаздывающие реакции. У тебя не получаются самые простые знаки. И ты намерен выйти на большак? Тебе надо лечиться. Необходима терапия. Но прежде – транс.
– Так вот зачем ты прислала ко мне Иолю? Ради терапии? Для облегчения транса?
– Глуп ты, как я погляжу!
– Не настолько.
Нэннеке отвернулась, засунула руку между мясистыми побегами незнакомых ведьмаку вьющихся растений.
– Ну ладно. Да, я прислала ее к тебе. Ради терапии, как ты изволил выразиться. И скажу тебе, это получилось. Утром ты реагировал гораздо лучше. Был спокойнее. Кроме того, Иоля тоже нуждается в терапии. Не злись.
– Я не злюсь ни на… терапию, ни на Иолю.
– А на глас рассудка, который слышишь?
Геральт не ответил.
– Транс необходим, – повторила Нэннеке, окидывая взглядом свой пещерный сад. – Иоля готова. Она установила с тобой физический и психический контакт. Если хочешь уехать, мы сделаем это сегодня ночью.
– Не хочу. Пойми, Нэннеке, в трансе Иоля может начать вещать. Пророчествовать, читать будущее.
– Именно это и имеется в виду.
– Вот-вот. А я не хочу знать будущего. Как я стану после этого делать то, что делаю? Впрочем, я знаю его и без того.
– Ты уверен?
Он промолчал.
– Ну хорошо, – вздохнула богослужительница. – Пошли. Да, Геральт, не хочется быть бестактной, но скажи мне… Скажи, как вы познакомились? Ты и Йеннифэр? Как это началось?
Ведьмак улыбнулся.
– Началось с того, что нам с Лютиком нечего было есть, и мы решили наловить рыбы.
– Надо понимать, вместо рыбы ты поймал Йеннифэр?
– Не совсем так. Я расскажу, как было. Но, если не возражаешь, после ужина – я немного проголодался.
– Тогда пошли. Я взяла все, что требовалось.
Ведьмак направился к выходу, еще раз повел глазами по пещерной теплице.
– Нэннеке?
– А?
– Половина того, что здесь растет, не встречается нигде в мире. Я не ошибаюсь?
– Не ошибаешься. Больше половины.
– В чем причина?
– Если я скажу, что причиной тому милость богини Мелитэле, тебе, вероятно, этого будет недостаточно?
– Скорее всего да.
– Так я и думала. – Нэннеке улыбнулась. – Видишь ли, Геральт, наше яркое солнце все еще светит. Но уже не так, как раньше. Хочешь, почитай книжки. А ежели не хочешь тратить на это времени, то, может, тебя удовлетворит, если я скажу, что хрусталь, из которого сделаны окна в кровле, действует как фильтр. Он отсеивает убийственные лучи, которых в солнечном свете все больше. Поэтому здесь живут растения, которых в естественных условиях нигде в мире не встретить.
– Понял, – кивнул ведьмак. – А мы, Нэннеке? Как с нами? Ведь и на нас светит то же солнце. Не следует ли и нам попрятаться под такие стекла?
– В принципе следует, – вздохнула жрица. – Но…
– Что «но»?
– Но уже поздно.

Последнее желание

1 

Сом выставил усастую голову, сильно рванул, забился, взбурлил воду, сверкнул белым брюхом.
– Осторожнее, Лютик! – крикнул ведьмак, упираясь каблуками в мокрый песок. – Держи, черт…
– Держу… – прокряхтел поэт. – Мать моя, ну чудовище! Не рыба – левиафан! Жратвы будет, боги!
– Трави, трави, а то бечева порвется!
Сом прильнул ко дну, рывком кинулся вниз по течению, в сторону излучины. Бечева зазвенела, перчатки Лютика и Геральта задымились.
– Тяни, Геральт, тяни! Не отпускай, запутается в корнях!
– Бечева лопнет!
– Не лопнет! Тащи!
Они напряглись, потянули. Бечева со свистом рассекала воду, вибрировала, разбрасывала капли, блестевшие, словно ртуть, в лучах восходящего солнца. Сом вдруг вынырнул, закружил под самой поверхностью воды, напряжение бечевы ослабло. Они принялись быстро выбирать слабину.
– Завялим, – засопел Лютик. – Отвезем в деревню и велим завялить. А головизна пойдет на уху!
– Осторожнее!
Чувствуя под брюхом мелководье, сом вывалился из воды до половины двухсаженного тела, дернул головой, хлестнул плоским хвостом, резко ринулся в глубину. Перчатки снова задымили.
– Тяни! Тяни! На берег его, рыбью душу!!!
– Бечева трещит! Трави, Лютик!
– Выдержит! Не боись! А из головы… уху сварим…
Снова подтянутый ближе к берегу сом взвертелся и принялся яростно рвать бечеву, словно давая понять, что так легко не даст засунуть себя в горшок. Брызги взвились на сажень вверх.
– Шкуру продадим… – Лютик, упираясь и покраснев от натуги, тянул бечеву обеими руками. – А усы… Из усов сделаем…
Никто никогда не узнает, что собирался поэт сделать из сомовьих усов. Бечевка с треском лопнула, и рыбаки, потеряв равновесие, повалились на мокрый песок.
– А, чтоб тебя! – рявкнул Лютик так, что эхо пошло по камышам. – Сколько жратвы пропало! Чтоб ты сдох, рыбий хвост!
– Говорил я, – Геральт отряхнул брюки, – говорил, не тяни силой! Испортачил ты все, друг мой Лютик. Рыбак из тебя, как из козьей задницы труба.
– Неправда, – обиделся трубадур. – То, что это чудовище вообще заглотало наживку, моя заслуга.
– Интересно. Ты и пальцем не пошевелил, чтобы помочь закинуть крюк. Бренькал на лютне и драл глотку на всю округу, ничего больше.
– Ошибаешься, – ухмыльнулся Лютик. – Когда ты уснул, я снял с крючка живца и нацепил дохлую ворону, которую нашел в кустах. Хотел утром посмотреть на тебя, когда ты эту ворону вытянешь. А сом купился на ворону. На твоего живца хрен бы что клюнуло.
– Клюнуло-клюнуло. – Ведьмак сплюнул в воду и принялся наматывать бечеву на деревянную крестовину. – А порвалось, потому что ты тянул по-дурному. Чем болтать, сверни лучше остальные лесы. Солнце взошло, пора в дорогу. Я пошел собираться.
– Геральт!
– Что?
– На второй лесе тоже что-то есть… Нет, тьфу ты, просто что-то зацепилось. Ты смотри, держит словно камень, не справиться! Ну… пошло. Ха, ха, глянь! Не иначе барка времен короля Дезмода! А большая, едри ее… Глянь, Геральт!
Лютик, конечно, преувеличивал. Вытянутый из воды клубок прогнивших веревок, остатков сетей и водорослей был большой, но до барки времен легендарного короля ему было далеко. Бард распластал добычу на песке и начал копаться в ней мыском ботинка. В водорослях кишмя кишели пиявки, бокоплавы и маленькие рачки.
– Эй! Глянь, что я нашел!
Геральт, заинтересовавшись, подошел. Находка оказалась щербатым глиняным кувшином, чем-то вроде двуручной амфоры, запутавшейся в сети, черной от сгнивших водорослей, колоний ручейников и улиток, покрытой вонючим илом.
– Ха! – гордо воскликнул Лютик. – Знаешь, что это?
– А как же! Старый горшок.
– Ошибаешься, – возвестил трубадур, щепкой соскребая с сосуда раковины и окаменевшую глину. – Это не что иное, как волшебный кувшин. Внутри сидит джинн, который исполнит три моих желания.
Ведьмак хохотнул.
– Смейся-смейся. – Лютик покончил с очисткой, наклонился и постучал по амфоре. – Слушай-ка, на пробке печать, а на печати волшебный знак.
– Какой? Покажи.
– Ишь ты! – Поэт спрятал кувшин за спину. – Еще чего. Я его нашел, и мне полагаются все желания.
– Не трогай печать! Оставь кувшин в покое!
– Пусти, говорю! Это мой!
– Лютик, осторожнее!
– Как же!
– Не трогай! О дьявольщина!
Из кувшина, который во время возни упал на песок, вырвался светящийся красный дым.
Ведьмак отскочил и кинулся за мечом. Лютик, скрестив руки на груди, даже не шевельнулся.
Дым запульсировал и на уровне головы поэта собрался в неправильной формы шар. Потом превратился в карикатурную безносую голову с огромными глазищами и чем-то вроде клюва, В голове было около сажени диаметра.
– Джинн, – проговорил Лютик, топнув ногой, – я тебя освободил, и отныне я – твой повелитель. Мои желания…
Голова защелкала клювом, который был вовсе не клювом, а чем-то вроде обвислых, деформированных и меняющих форму губ.
– Беги, – крикнул ведьмак. – Беги, Лютик!
– У меня, – продолжал Лютик, – следующие желания. Во-первых, пусть как можно скорее удар хватит Вальдо Маркса, трубадура из Цидариса. Во-вторых, в Каэльфе проживает графская дочка Виргиния, которая никому не желает давать. Пусть мне даст. В-третьих…
Каково было третье желание Лютика, никому узнать не дано. Чудовищная голова выкинула две ужасающие лапы и схватила барда за горло. Лютик захрипел.
Геральт в три прыжка подскочил к голове, взмахнул серебряным мечом и рубанул от уха, через середину. Воздух завыл, голова пыхнула дымом и резко выросла, удваиваясь в размерах. Жуткая пасть, тоже значительно увеличившаяся, раскрылась, защелкала и взвизгнула, лапы дернули вырывающегося Лютика и прижали его к земле.
Ведьмак сложил пальцы знаком Аард и послал в голову максимальную энергию, какую только ему удалось сконцентрировать. Энергия, превратившись в охватившем голову свечении в ослепительный луч, ударила в цель. Громыхнуло так, что у Геральта зазвенело в ушах, а от взрывной волны аж зашумели ивы. Чудовище оглушительно зарычало, еще больше раздулось, но отпустило поэта, взметнулось вверх, закружилось и отлетело к поверхности воды, размахивая лапами.
Ведьмак кинулся оттаскивать неподвижно лежащего Лютика, и тут его пальцы наткнулись на засыпанный песком круглый предмет.
Это была латунная печать, украшенная знаком изломанного креста и девятиконечной звезды.
Висящая над рекой голова уже вымахала до размеров стога сена, а ее раскрытая орущая пасть напоминала ворота овина средних размеров. Вытянув лапы, чудовище напало.
Геральт, не зная, что делать, зажал печать в кулаке и, выставив руку в сторону нападающего, выкрикнул формулу экзорцизма, которой некогда его научила одна знакомая богослужительница. Никогда раньше он этой формулой не пользовался, поскольку в суеверия принципиально не верил. Эффект превзошел все ожидания.
Печать зашипела и раскалилась, обжигая ладонь. Гигантская голова замерла в воздухе над водой. Повисев так минуту-другую, она взвыла, зарычала и превратилась в пульсирующий клуб дыма, в огромную клубящуюся тучу. Туча тонко взвизгнула и с невероятной скоростью помчалась вверх по течению реки, оставляя на поверхности воды бурлящую полосу. Через несколько секунд исчезла вдали, только вода еще какое-то время приносила понемногу утихающий вой.
Ведьмак наклонился к поэту, стоящему на коленях на песке.
– Лютик? Ты жив, Лютик? Черт тебя побери! Что с тобой?
Поэт замотал головой, замахал руками и раскрыл рот для крика. Геральт поморщился и прикрыл глаза – у Лютика был хорошо поставленный, звучный тенор, а при сильном испуге он мог достигать невероятных высот. Но то, что вырвалось из горла барда, было едва слышным скрипом.
– Лютик! Что с тобой? Ну не молчи же!
– Х-х-х… е-е-е… кх… кх-х-уррва!
– Тебе больно? Что с тобой, Лютик?
– Х-х-х… к-к-ку-курррва…
– Замолчи. Если все в порядке, кивни.
Лютик сморщился, с превеликим трудом кивнул, перевернулся на бок, скорчился, и его тут же вырвало кровью.
Геральт выругался.

2 

– Боги милостивые! – Стражник попятился и опустил фонарь. – Что с ним?
– Пропусти нас, добрый человек, – тихо сказал ведьмак, поддерживая скорчившегося в седле Лютика. – Ты же видишь, мы спешим.
– Вижу, – сглотнул стражник, глядя на бледное лицо поэта и его заляпанный черной запекшейся кровью подбородок. – Ранен? Это скверно выглядит.
– Я спешу, – повторил Геральт. – Мы в пути с рассвета. Пропустите нас, пожалуйста.
– Не можем, – сказал другой стражник. – Через ворота можно входить только от восхода до заката. Ночью не можно. Приказ. Не можно никому, разве что со знаком короля аль ипата. Ну и еще если гербовый вельможа.
Лютик захрипел, скорчился еще больше, оперся лбом о гриву коня, затрясся, дернулся в сухом позыве. По шее лошади, изукрашенной засохшими «извержениями», потекла очередная струйка.
– Люди, – сказал Геральт как можно спокойнее, – вы же видите, ему плохо. Мне нужен кто-нибудь, кто его вылечит. Пропустите нас, прошу.
– Не просите. – Стражник оперся на алебарду. – Приказ есть приказ. Пропущу, а меня поставят к позорному столбу и выгонят со службы. Чем я тогда буду детей кормить? Нет, милостивые государи, не могу. Стащите друга с коня и отведите в сторожевую башню перед крепостной стеной. Там есть комната. Мы его перевяжем, до рассвета протянет, ежели на роду написано. Ждать осталось недолго.
– Тут перевязать мало, – скрипнул зубами ведьмак. – Нужен знахарь, жрец, способный медик…
– Такого ночью все равно не добудитесь, – сказал второй стражник. – Все, что мы можем сделать, это не заставлять вас перед воротами до рассвета торчать. В доме тепло и найдется, куда положить раненого, легче ему будет, чем в седле. Давайте поможем стащить с коня.
В комнате сторожевой башни действительно было тепло, душно и уютно. Огонь весело потрескивал в камине, за которым истово пел сверчок.
За тяжелым квадратным столом, заставленным кувшинами и блюдами, сидели трое.
– Простите, уважаемые, – сказал поддерживавший Лютика стражник, – ежели помешали… Чай, не будете супротив… Этот рыцарь, хм… Ну и второй, ранен, ну, я подумал…
– Правильно подумал. – Один из мужчин повернул к ним худощавое, угловатое лицо, встал. – Давайте кладите его на лежанку.
Мужчина был эльфом. Как и второй, сидевший за столом, на что указывала их одежда, являвшая собой характерную смесь человеческой и эльфьей моды. Оба были эльфами. Оседлыми. Прижившимися. Третий мужчина, на вид постарше, был человеком. Рыцарем, о чем говорила его одежда и седоватые волосы, постриженные так, чтобы можно было надеть шлем.
– Я Хиреадан, – представился более высокий из эльфов, тот, что с выразительным лицом. Как обычно с представителями Старшего Народа, его возраст определить было невозможно. Ему с равным успехом можно было дать и двадцать, и сто двадцать лет. – А это мой родственник Эррдиль. А вон тот вельможа – Вратимир.
– Вельможа, – с надеждой буркнул Геральт, но внимательный взгляд на герб, вышитый на тунике, развеял его надежды: разделенный на четыре части щит с золотыми лилиями был наискось пересечен серебряной полосой. Вратимир был не только незаконнорожденным, но более того – ребенком от смешанной человеческо-нелюдской связи. И как таковой, хоть и гербовый, не мог считаться полноправным вельможей и явно не пользовался привилегией прохода в город после наступления сумерек.
– Увы, – от внимания эльфа не ускользнул взгляд ведьмака, – и мы тоже вынуждены ждать рассвета. Закон не знает исключений, во всяком случае, для таких, как мы. Присоединяйтесь, милсдарь рыцарь.
– Геральт из Ривии, – представился ведьмак. – Я ведьмак, не рыцарь.
– Что с ним? – Хиреадан указал на Лютика, которого тем временем стражники уложили на топчан. – Похоже на отравление. Если так, могу помочь. У меня есть хорошее лекарство.
Геральт сел, потом кратко и осмотрительно изложил события у реки. Эльфы переглянулись. Седовласый рыцарь сплюнул сквозь зубы и поморщился.
– Невероятно, – сказал Хиреадан. – Что бы это могло быть?
– Джинн из бутылки, – буркнул Вратимир. – Прямо как в сказке…
– Не совсем. – Геральт показал на скорчившегося на топчане Лютика. – Не знаю ни одной сказки, которая бы кончалась так.
– У бедняги повреждения явно магического характера, – сказал Хиреадан. – Боюсь, мои медикаменты вряд ли пригодятся. Но облегчить страдания могут. Ты уже давал ему какие-нибудь лекарства, Геральт?
– Противоболевой эликсир.
– Пойдем, поможешь. Поддержи ему голову.
Лютик жадно выпил смешанное с вином лекарство, поперхнулся последним глотком, раскашлялся и оплевал подушку.
– Я его знаю, – сказал второй из эльфов, Эррдиль. – Это Лютик, трубадур и поэт. Когда-то я слушал его при дворе короля Этайна в Цидарисе.
– Трубадур, – повторил Хиреадан, глядя на Геральта. – Паршиво, очень. У него повреждены мышцы шеи и гортань. Начинаются изменения в голосовых связках. Необходимо как можно скорее прекратить действие чар, иначе… Это может быть необратимо.
– То есть… Он что, не сможет говорить?
– Говорить сможет. Но петь – нет.
Геральт, не произнеся ни слова, сел на стул, опустил голову на стиснутые кулаки.
– Колдун нужен, – сказал Вратимир. – Лекарство или лечебное заклинание. Ты должен отвезти его в какой-нибудь другой город, ведьмак.
– Это почему же? – поднял Геральт голову. – А здесь, в Ринде? Нет, что ли, колдуна?
– Во всей Ринде плохо с магами, – сказал рыцарь. – Верно, господа эльфы? После того как король Эриберт наложил разбойничий налог на чары, магики бойкотируют столицу и города, которые рьяно выполняют всякие королевские распоряжения. А советники в Ринде, я слышал, славятся своим усердием. Верно? Хиреадан, Эррдиль, я прав?
– Прав, – подтвердил Эррдиль. – Но… Хиреадан, можно?
– Даже нужно, – сказал Хиреадан, глядя на ведьмака. – Незачем делать тайну из того, что и так вся Ринда знает. В городе, Геральт, временно обитает одна чародейка.
– Вероятно, инкогнито?
– Не совсем, – усмехнулся эльф. – Особа, о которой я говорю, большая оригиналка. Пренебрегает и бойкотом, который Совет Чародеев объявил Ринде, и распоряжением городских советников, и чувствует себя прекрасно, ибо в результате здесь возник крупный спрос на магические услуги. Конечно, чародейка никаких налогов в казну не платит.
– Городской совет терпит?
– Волшебница живет в доме крупного купца, торгового фактора из Новиграда, и одновременно титулярного советника. Никто не смеет ее там тронуть. Она пользуется правом убежища.
– Скорее домашний арест, чем убежище, – поправил Эррдиль. – Практически она там в заключении. Но на недостаток клиентов не сетует. Богатых клиентов. На советников демонстративно чихает, устраивает балы и пирушки…
– А советники злятся, подзуживают против нее кого только могут, всеми способами подрывают ее репутацию, – добавил Хиреадан. – Распускают о ней отвратительные слухи, надеясь, что высший богослужитель из Новиграда запретит купцу предоставлять ей убежище.
– Не люблю лезть в такие дела, – буркнул Геральт. – Но выбора у меня нет. Как кличут того купца-посланника?
– Бо Берран. – Ведьмаку показалось, что Хиреадан поморщился, произнося имя фактора. – Что ж, действительно, это твой единственный шанс. Вернее, единственный шанс того бедняги, твоего дружка. Но захочет ли чародейка помочь… Не знаю.
– Будь внимателен, когда пойдешь, – сказал Эррдиль. – Шпики ипата наблюдают за домом. Если задержат, сам знаешь, что делать. Деньги открывают любые двери.
– Пойду, как только откроют ворота. Как зовут волшебницу?
Геральту почудилось, что на выразительном лице Хиреадана заиграл легкий румянец. Но это мог быть и отблеск огня из камина.
– Йеннифэр из Венгерберга.

3 

– Хозяин спит, – повторил привратник, глядя на Геральта сверху. Он был на голову выше и почти в два раза шире в плечах. – Ты что, оглох, бродяга? Спит хозяин, говорю.
– Ну и пусть его спит, – согласился ведьмак. – У меня дело не к твоему хозяину, а к даме, которая у вас… квартирует.
– Дело, значит. – Привратник, оказывается, был человеком скорым на шутки, что при такой фигуре и внешности было удивительно. – Ну так иди в бордель и удовлетворяйся. Пшел вон!
Геральт отстегнул от пояса мешочек и подкинул его в руке, не выпуская ремешка.
– Меня не купишь, – гордо произнес цербер.
– А я и не собираюсь.
Привратник был слишком громоздок, чтобы обладать рефлексом, позволяющим уклониться или закрыться от быстрого удара обычного человека. А от удара ведьмака он не успел даже зажмуриться. Тяжелый мешок с металлическим звоном саданул его в висок. Он рухнул на дверь, обеими руками хватаясь за створку. Геральт оторвал его ударом в колено, толкнул плечом и хватил мешочком еще раз. Глаза у привратника помутнели и разбежались в комичном косоглазии, ноги сложились, как два складных ножика. Ведьмак, видя, что дылда хоть уже почти потерял сознание, но все еще пытается размахивать руками, приложил ему с размаха в третий раз, прямо по темечку.
– Деньги, – буркнул он при этом, – открывают любые двери.
В сенях было темновато. Из-за двери слева доносился громкий храп. Ведьмак осторожно заглянул туда. На разобранной лежанке спала, выводя носом затейливые рулады, толстая женщина в ночной рубашке, задранной выше бедер. Картина не из самых изысканных. Геральт затянул привратника в комнату и запер снаружи дверь на засов.
Справа располагалась следующая дверь, полуоткрытая, а за ней каменные ступени, ведущие вниз. Ведьмак уже собирался было пройти мимо, когда снизу долетело невнятное ругательство, грохот и сухой треск бьющегося сосуда.
Помещение оказалось большой кухней, заполненной сильно пахнущими травами и смолистыми дровами. На каменном полу, меж черепков глиняного кувшина, низко наклонив голову, ползал на коленях совершенно нагой мужчина.
– Яблочный сок, мать твою, – произнес он так, что трудно было разобрать, крутя при этом головой, как баран, который по ошибке боднул крепостную стену. – Сок… яблочный… желает… Где слуги?
– Чего желаете? – вежливо спросил ведьмак.
Мужчина поднял голову и икнул. Глаза у него были тупые и красные.
– Она желает яблочного сока, – сообщил он и, с трудом приподнявшись, уселся на прикрытый овчиной сундук, опершись о печь. – Надо… отнести ей наверх, а то…
– Я имею удовольствие разговаривать с купцом Бо Берраном, фактором и посланником?
– Тише, – болезненно поморщился мужчина. – Не верещи. Слушай, там, в бочонке… сок… яблочный. Налей во что-нибудь… и помоги мне подняться по лестнице, лады?
Геральт пожал плечами, потом сочувственно покачал головой. Сам он по возможности избегал алкогольных приключений, но состояние, в котором пребывал купец, не было ему совсем уж чуждо. Он отыскал среди сосудов кувшин и оловянный кубок, зачерпнул из бочонка сока. Услышал храп и повернулся. Голый мужчина спал, свесив голову на грудь.
У ведьмака появилась дурная мысль облить его соком и разбудить, но он тут же раздумал. Взял кувшин и вышел из кухни. Коридор оканчивался тяжелыми инкрустированными дверями. Он осторожно вошел, раскрыв их ровно настолько, чтобы можно было проскользнуть в комнату. Было темно, пришлось расширить зрачки. И тут же скривить нос.
В воздухе висел тяжелый запах прокисшего вина, свечей и перезрелых плодов. И чего-то наподобие смеси аромата сирени с крыжовником.
Он осмотрелся. На столе посреди комнаты громоздились кувшины, графины, кубки, бокалы, серебряные блюда и вазы, тарелки, вилки и ножи с ручками из слоновой кости. Помятая, сползшая набок скатерть, твердая от воска, стекавшего с подсвечников, была залита вином, пестрела фиолетовыми пятнами. Апельсиновая кожура блестела словно цветы среди косточек слив и абрикосов, хвостиков от груш и обобранных от ягод виноградных кистей. Один кубок был перевернут и разбит. Другой цел, наполовину полон, и из него торчала индюшачья кость. Рядом с кубком стояла черная туфелька на высоком каблуке. Туфелька была сделана из кожи василиска. Дороже материала для обуви на свете не существовало.
Вторая туфелька валялась под столом на небрежно брошенном черном платье с белыми оборками и шитьем на тему растительных мотивов.
Геральт постоял минуту нерешительно, борясь с чувством неловкости, желанием развернуться и уйти. Но это означало бы, что цербер в сенях получил свое напрасно. Ведьмак не любил делать что-либо напрасно. В углу комнаты он заметил винтовую лестницу, на ступеньках которой лежали четыре увядшие розы и салфетка, испачканная вином и карминовой губной помадой. Запах сирени и крыжовника усиливался.
Лестница вела в спальню, пол которой покрывала большая косматая шкура. На шкуре валялась белая рубашка с кружевными манжетами и несколько белых роз. И черный чулок.
Второй чулок свисал с одного из четырех резных столбиков, поддерживавших балдахин над ложем. Рельефы на столбиках изображали фавнов и нимф в разных позах. Некоторые позиции были весьма любопытными. Другие – идиотски смешными. Многие повторялись. В принципе.
Геральт громко кашлянул, глядя на обилие черных локонов, выбивающихся из-под дамастового одеяла. Одеяло пошевелилось и застонало. Геральт кашлянул громче.
– Бо? – невнятно вопросило обилие черных локонов. – Принес сок?
– Принес.
Из-под черных локонов возникло бледное треугольное лицо, фиалковые глаза и узкие, слегка кривившиеся губы.
– О-о-ох… – Губы скривились еще сильнее. – О-о-ох… Умру от жажды…
– Прошу.
Женщина села, выбравшись из-под одеяла. У нее были ладные плечи и красивая шея, на шее – черная бархотка со звездообразным, искрящимся бриллиантами украшением. Кроме бархотки, на женщине не было ничего.
– Благодарю.
Она взяла кубок, жадно выпила, потом подняла руку и дотронулась до виска. Одеяло сдвинулось еще больше. Геральт отвел глаза. Тактично, но без особого желания.
– Кто ты, собственно говоря, такой? – спросила черноволосая женщина, щуря глаза и прикрываясь одеялом. – Что тут делаешь? Где этот баран Берран?
– На который вопрос следует отвечать в первую очередь?
Он тут же пожалел об иронии. Женщина подняла руку, из пальцев выстрелила золотая лента. Геральт рефлекторно отреагировал, сложив ладони знаком Гелиотропа, выхватил чары уже перед самым лицом, но разряд оказался настолько сильным, что его отбросило назад, на стену. Он сполз на пол.
– Не надо! – крикнул он, видя, что женщина поднимает руку снова. – Госпожа Йеннифэр! Я пришел с миром, без злых намерений!
От лестницы послышался топот, в дверях возникли фигуры слуг.
– Госпожа Йеннифэр!
– Уйдите, – спокойно бросила волшебница. – Вы больше не нужны. Я плачу вам за то, чтобы вы охраняли дом. Но если этот тип все же сумел войти, я займусь им сама. Передайте это господину Беррану. А для меня подготовьте баню.
Ведьмак с трудом выпрямился. Йеннифэр, прищурившись, молча глядела на него.
– Ты отбил мое заклинание, – сказала она наконец. – Ты не волшебник, это видно. Но отреагировал невероятно быстро. Говори, кто ты, незнакомец. И советую, говори быстро.
Йеннифэр перевесилась с кровати, ухватив вырезанного на столбике фавна за неплохо для этой цели приспособленную анатомическую деталь. Не спуская глаз с Геральта, подняла с пола халат с меховым воротником. Плотно обернувшись, встала. Не спеша налила себе еще сока, выпила одним духом, откашлялась, подошла. Геральт незаметно массировал крестец, который минуту назад довольно болезненно соприкоснулся со стеной.
– Геральт из Ривии.
– Геральт из Ривии, – повторила чародейка, глядя на него из-под черных ресниц. – Как ты сюда попал? И зачем? Надеюсь, ничего плохого Беррану не сделал?
– Не сделал. Госпожа Йеннифэр, мне нужна твоя помощь.
– Ведьмак, – проворчала она, подходя ближе и плотнее закутываясь в халат. – Мало того что ты вообще первый ведьмак, какого я вижу в натуре, так к тому же еще и знаменитый Белый Волк. Наслышана, а как же.
– Представляю себе.
– Не знаю, что ты себе представляешь, – зевнула она и придвинулась совсем близко. – Ты позволишь? – Она коснулась рукой его щеки, заглянула в глаза. Он стиснул зубы. – Зрачки автоматически приспосабливаются к освещению или ты сужаешь их по желанию?
– Йеннифэр, – спокойно сказал Геральт, – я ехал в Ринду целый день, не останавливаясь. Я ждал всю ночь, пока раскроют ворота. Я дал по черепу привратнику, который не хотел меня впускать. Невежливо и нахально нарушил твой сон и покой. И все потому, что моему другу нужна помощь, которую в силах оказать только ты. Окажи ее, прошу, а потом, если пожелаешь, мы поболтаем о мутациях и аберрациях.
Она отступила на шаг, некрасиво скривила губы.
– О какого рода помощи идет речь?
– О восстановлении магически пораженных органов. Горла, гортани и голосовых связок. Поражение такое, словно его вызвал пурпурный туман. Либо что-то похожее.
– Похожее, – повторила она. – Короче говоря, не пурпурный магический туман поразил твоего друга. Так что это было? Ну, говори, когда меня будят на рассвете, у меня нет сил и желания зондировать твой мозг.
– Хм… Лучше будет, если я все начну сначала…
– О нет, – прервала она – Если все так уж сложно, то немного повремени. Во рту противно, волосы взлохмачены, глаза слипаются, да и другие утренние заботы сильно ограничивают мои способности воспринимать сказанное. Спустись в баню и подожди. Я сейчас там буду, и ты мне все расскажешь.
– Йеннифэр, я не хотел бы показаться нахалом, но время уходит. Мой друг…
– Геральт, – прервала она, – ради тебя я вылезла из постели, хоть и не собиралась делать этого до обеда. Я готова отказаться от завтрака. Знаешь почему? Потому что ты принес мне яблочный сок. Ты спешил, ты страдал из-за мучений друга, ты ворвался сюда силой, колотя людей по черепам, и, несмотря на это, уделил внимание жаждущей женщине. Тем самым ты расположил меня к себе, и, возможно, я тебе помогу. Но от воды и мыла не откажусь. Иди в баню. Прошу.
– Хорошо.
– Геральт?
– Да? – Он задержался на пороге.
– Воспользуйся оказией и искупайся тоже. По запаху я могу определить не только породу и возраст, но и масть твоего коня.

4 

Она вошла в тот момент, когда Геральт, сидя нагишом на маленькой табуретке, ополаскивался из ушата. Он кашлянул и скромно отвернулся.
– Не стесняйся, – сказала она, кидая охапку одежды на вешалку. – Я не теряю сознания при виде голого мужчины. Трисс Меригольд, моя подружка, говаривает, что если ты видела одного, значит, видела всех.
Он встал, обернувшись полотенцем вокруг бедер.
– Прелестный рубец, – улыбнулась Йеннифэр, увидев его грудь. – Что это было? Попал под пилу на лесопилке?
Он не ответил. Чародейка продолжала его разглядывать, кокетливо наклонив голову.
– Первый ведьмак, которого мне удалось рассмотреть вблизи, к тому же совершенно раздетого. Ого-го! – Она наклонилась, прислушалась. – Как странно бьется твое сердце! Очень медленный ритм. Ты можешь регулировать выделение адреналина? Ах, прости, профессиональное любопытство. Похоже, тебя раздражают разговоры о свойствах твоего организма. И ты привык эти свойства называть словами, которых я очень не люблю, и при этом впадаешь в патетический сарказм, которого я не люблю еще больше.
Он не отвечал.
– Ну, довольно. Моя ванна остывает. – Йеннифэр сделала такое движение, словно хотела скинуть халат, но замялась. – Я буду купаться, ты будешь рассказывать. Сэкономим время. Но… Не хочу тебя смущать, к тому же мы почти не знакомы. Поэтому, следуя правилам приличия…
– Я отвернусь, – неуверенно предложил он.
– Нет. Я должна видеть глаза собеседника. У меня есть идея получше.
Он услышал, как она произнесла заклинание, почувствовал, как задрожал медальон, и увидел черный халат, мягко падающий на пол. А потом услышал плеск воды.
– Теперь я не вижу твоих глаз, Йеннифэр, – сказал он, – жаль.
Невидимая волшебница, фыркнув, заплескалась в бадье.
– Рассказывай.
Геральт прекратил борьбу с брюками, сел на табурет. Застегивая пряжки ботинок, излагал приключение у реки, сокращая до минимума описание борьбы с сомом. Йеннифэр не походила на человека, интересующегося рыболовством.
Когда он дошел до того места, где существо-облако выбралось из кувшина, большая губка, намыливавшая невидимость, замерла.
– Так, так, – услышал он. – Любопытно. Джинн, запертый в бутылке.
– Какой там джинн, – возразил он. – Какая-то разновидность пурпурной мглы. Какой-то новый, неизвестный ее вид…
– Новый и неизвестный вид заслуживает того, чтобы его как-то назвать, – произнесла невидимая Йеннифэр. – Джинн – название ничуть не хуже других. Продолжай, пожалуйста.
Мыло в бадье пенилось в ходе его повествования, вода плескалась через край. В один из моментов что-то привлекло его внимание, он пригляделся и заметил контуры и формы, проявленные мылом, покрывающим невидимость. Контуры и формы так увлекли его, что он онемел.
– Рассказывай! – подстегнул его голос, исходящий из ничего поверх контуров и форм. – Что дальше?
– Это все, – сказал он. – Я прогнал этого, как ты говоришь, джинна…
– Каким образом? – Черпак поднялся и вылил воду. Мыло исчезло, формы тоже. Геральт вздохнул.
– Заклинанием.
– Каким? – Черпак снова вылил воду. Ведьмак принялся следить за действиями черпака, ибо вода, хоть и ненадолго, тоже кое-что проявляла. Он повторил заклинание, ради безопасности заменяя гласную «э» вдохом. Думал понравиться чародейке знанием этого принципа и сильно удивился, услышав из бадьи дикий хохот.
– Что тут смешного?
– Твое заклинание… – Полотенце сплыло с вешалки и принялось вытирать остатки контуров. – Трисс лопнет от смеха, когда я ей расскажу! Кто тебя научил, ведьмак? Этому… заклинанию?
– Одна жрица из храма Гулдры. Это тайный храмовый язык…
– Кому тайный – тому тайный. – Полотенце хлестнуло о край бадьи, вода плеснула на пол, следы босых ступней обозначили шаги волшебницы. – Никакое это не заклинание, Геральт. И не советую повторять его в других храмах.
– Если не заклинание, так что? – спросил он, наблюдая за тем, как два черных чулка создают из воздуха одну черную ножку за другой.
– Шутливое выражение. – Трусики с оборками охватили нечто ласкающим глаз образом. – Хоть и не совсем цензурное.
Белая блузка с большим жабо в форме цветка порхнула вверх и сотворила формы. Как ведьмак заметил, Йеннифэр не пользовалась никакими штучками с китовым усом, которые так любят женщины. Ей это было ни к чему.
– Какое выражение? – спросил он.
– Давай не будем об этом.
Из стоявшей на столике четырехгранной хрустальной бутылки вылетела пробка. В бане запахло сиренью и крыжовником. Пробка описала несколько кругов и прыгнула на место. Чародейка застегнула манжеты нижней рубашки, натянула платье и материализовалась.
– Застегни, – повернулась она спиной, расчесывая волосы черепаховым гребнем. У гребня, как заметил Геральт, был длинный заостренный конец, который в случае нужды мог заменить кинжал.
Он расчетливо медленными движениями, пряжка за пряжкой, застегивал платье, вдыхая аромат ее волос, черным каскадом ниспадающих до половины спины.
– Возвратимся к твоему «бутылочному» существу, – сказала Йеннифэр, вдевая в уши бриллиантовые серьги. – Конечно же, не твое смешное заклинание обратило его в бегство. Скорее всего он просто разрядил ярость на твоем дружке и улетел, поскольку это ему надоело.
– Правдоподобно, – угрюмо согласился Геральт. – Не думаю, чтобы он полетел в Цидарис укокошить Вальдо Маркса.
– Что еще за Вальдо Маркс?
– Трубадур, который считает моего друга, тоже поэта и трубадура, бесталанщиной, потакающей низменным вкусам толпы.
Чародейка обернулась, странно блеснув фиалковыми глазами.
– А твой друг успел высказать желание?
– Даже два, и оба до крайности глупые. Почему ты спрашиваешь? Ведь очевидная же нелепица: исполнение желаний гениями, д’йини, духами лампы…
– Очевидная нелепица, – усмехнувшись, повторила Йеннифэр. – Конечно. Вымысел, глупая, бессмысленная сказка, как и все легенды, в которых добрые духи и ворожейки исполняют желания. Такие сказки придумывают несчастные простачки, которые даже и не помышляют о том, чтобы свои многочисленные желания и мечты исполнять собственными силами. Приятно знать, что ты не из их числа, Геральт из Ривии. Поэтому ты близок мне по духу. Я, если чего-то хочу, не мечтаю, а действую. И всегда добиваюсь того, чего желаю.
– Не сомневаюсь. Ты готова?
– Готова. – Волшебница подтянула ремешки туфелек и встала.
Даже на каблуках она была не слишком высока. Тряхнула волосами, которые, несмотря на активное расчесывание, сохранили красочно-взвихренный и вьющийся беспорядок.
– Есть вопрос, Геральт. Печать, которая закрывала бутылку. Она все еще у твоего друга?
Ведьмак задумался. Печать была не у Лютика, а у него, к тому же сейчас. Но опыт учил, что волшебникам не следует говорить слишком многого.
– Хм… Думаю, да, – помедлив, ответил он. – Да, пожалуй, у него. А что? Эта печать так важна?
– Странный вопрос, – резко сказала она, – для ведьмака, специалиста по сверхъестественным чудовищам, которому следовало бы знать, что такая печать достаточно серьезна, чтобы к ней не прикасаться.
Он стиснул зубы. Удар был точным.
– Ну что ж, – проговорила Йеннифэр немного мягче. – Видимо, ведьмакам, как простым смертным, свойственно ошибаться. Ну, можно идти. Где твой друг?
– Здесь, в Ринде. В доме некого Эррдиля. Эльфа.
– У Эррдиля, – скривила она губы, внимательно посмотрев на него. – Знаю, где это. Полагаю, там же находится и его брат, Хиреадан?
– Верно. А что…
– Ничего, – прервала она и, прикрыв глаза, подняла руки. Медальон на шее ведьмака задергался, рванул цепочку.
На влажной стене бани разгорелся светящийся квадрат, обрамляющий фосфоресцирующее молочно-белое ничто.
Ведьмак тихо выругался. Он не любил порталов и перемещений с их помощью.
– Разве обязательно… – кашлянул он. – Здесь недалеко…
– Я не могу ходить по улицам, – отрезала она. – Здесь меня не любят, могут оскорбить, закидать камнями, а то и чем-нибудь похуже. Несколько человек портят мне реноме, думая, что это сойдет им безнаказанно. Не бойся, мои порталы безопасны.
Геральт был свидетелем того, как однажды сквозь безопасный портал пролетела половина человека. Вторую так и не нашли. Он знал несколько случаев, когда люди входили в порталы и о них больше никто никогда и ничего не слышал.
Волшебница в очередной раз поправила волосы, пристегнула к поясу расшитый жемчугами мешочек. Мешочек казался маловатым, чтобы вместить что-либо, кроме горсти медяков да губной помады, но Геральт знал, что это необыкновенный мешочек.
– Обними меня. Сильнее, я не фарфоровая. В путь!
Медальон завибрировал, что-то сверкнуло, и Геральт погрузился в черное ничто, в пронизывающий холод. Он ничего не видел, не слышал, не чувствовал. Холод был тем единственным, что регистрировали органы чувств.
Он хотел выругаться, но не успел.

5 

– Уже час, как она туда вошла. – Хиреадан перевернул стоящую на столе клепсидру. – Начинаю волноваться. Неужто с горлом Лютика все настолько плохо? Как думаешь, не заглянуть ли к ним?
– Она явно не желает этого. – Геральт с трудом допил кубок с травяным настоем. Он ценил и любил оседлых эльфов за ум, выдержку и специфическое чувство юмора, но их вкусов, касающихся пищи и напитков, не понимал и не разделял. – Я бы не стал мешать, Хиреадан. Магия требует времени. Пусть на это уйдут даже сутки, лишь бы Лютик выздоровел.
– Ну что ж, ты прав.
Из соседнего помещения доносился стук молотков, Эррдиль жил в заброшенной корчме, которую купил, намереваясь отремонтировать и въехать вместе с женой, тихой и неразговорчивой эльфкой. Рыцарь Вратимир, который после совместно проведенной в кордегардии ночи пристал к компании, добровольно предложил Эррдилю помощь в ремонтных работах. Вместе с супругами он взялся обновлять панель сразу же, как только прошло замешательство, вызванное неожиданным и эффектным появлением ведьмака и Йеннифэр, выскочивших из стены в блеске портала.
– Если честно, – начал Хиреадан, – не думал, что у тебя так здорово пойдет. Йеннифэр не из тех, кто жаждет оказывать помощь. Заботы ближних не очень-то ее волнуют и нарушают сон. Короче говоря, не слышал, чтобы она когда-нибудь кому-нибудь чем-нибудь помогла бескорыстно. Интересно, ради чего она взялась помогать тебе и Лютику?
– Ты не преувеличиваешь? – усмехнулся ведьмак. – Она не произвела на меня такого уж скверного впечатления. Превосходство, верно, любит показывать, но по сравнению с другими колдунами, со всей их наглой сворой, она прямо-таки ходячее обаяние и доброжелательность.
Хиреадан улыбнулся.
– Твои слова звучат так, – сказал он, – словно ты считаешь, будто скорпион красивее паука потому, что у него такой прелестный хвостик. Будь внимателен, Геральт. Ты не первый, кто так о ней думает, не зная, что из своей красоты и доброжелательности она сделала оружие. Оружие, которым пользуется весьма ловко и беспринципно. Что, разумеется, отнюдь не умаляет того факта, что она на удивление красивая женщина. Думаю, не возражаешь?
Геральт быстро взглянул на эльфа. Ему уже второй раз показалось, что он замечает на лице Хиреадана след румянца. Это удивило его не меньше, чем слова. Чистокровные эльфы обычно не восхищаются женщинами людей. Даже очень красивыми. Йеннифэр же, хоть на свой манер и привлекательная, красавицей считаться не могла.
Вкусы вкусами, но в действительности мало кто называл колдуний красавицами. В конце концов, все они происходили из тех общественных слоев, в которых Предназначением дочерей было исключительно замужество. Кто подумает осуждать дочь на годы кропотливой учебы и пытку соматическими изменениями, если ее можно просто удачно выдать замуж? Кому захочется иметь в родне колдунью? Несмотря на уважение, которым пользовались магики, родители чародеек не получали никакой выгоды, потому что к тому времени, когда девушка завершала учебу, ее переставало что-либо связывать с семьей, в расчет шло только братство таких же, как она. Поэтому чародейками становились, как правило, дочери с нулевыми шансами на замужество.
В противоположность священникам и друидкам, которые неохотно брали на воспитание некрасивых или уродливых девушек, чародеи принимали любую, которая проявляла предрасположенность. Если же ребенок проходил сквозь сито первых лет обучения, в дело вступала магия – выпрямляющая и выравнивающая ноги, исправляющая сросшиеся кости, латающая заячьи губы, сглаживающая рубцы, шрамы и следы перенесенной оспы.
Молодая чародейка становилась привлекательной, потому что того требовал престиж профессии. Результатом были псевдокрасивые женщины со злыми и холодными глазами дурнушек. Дурнушек, не способных забыть о своей некрасивой внешности, прикрытой магической маской, причем не для того, чтобы их осчастливить, а исключительно ради упомянутого престижа.
Нет, Геральт не понимал Хиреадана. Его глаза, глаза ведьмака, замечали слишком много деталей.
– Нет, Хиреадан, – ответил он на вопрос. – Не возражаю. И благодарю за предупреждение. Но сейчас дело исключительно в Лютике. Он пострадал при мне, в моем присутствии. Я не сумел его уберечь, не смог помочь. Если б я знал, что это его вылечит, я уселся бы на скорпиона голым задом.
– Этого-то ты и должен опасаться больше всего, – загадочно усмехнулся эльф. – Потому что Йеннифэр знает об этом и любит использовать свое знание. Не доверяй ей, Геральт. Она опасна.
Геральт не ответил.
Наверху скрипнула дверь. Йеннифэр стояла на лестнице, опершись о поручни.
– Ведьмак, можешь на минутку заглянуть?
– Конечно.
Волшебница прислонилась спиной к двери одной из более-менее обставленных комнат, в которой поместили страдающего трубадура. Ведьмак подошел, молча взглянул. Он видел ее левое плечо, немного более высокое, чем правое. Нос, немного длинноватый. Губы, немного узковатые. Подбородок, скошенный чуть больше, чем следовало бы. Брови, не очень правильные. Глаза… Он видел слишком много деталей. И совершенно напрасно.
– Что с Лютиком?
– Ты сомневаешься в моих способностях?
Он продолжал смотреть. У нее была фигура двадцатилетней девушки, хотя ее истинного возраста он предпочитал не угадывать. Двигалась она с естественной, непринужденной грацией. Нет, невозможно было угадать, какой она была раньше, что в ней исправили. Он перестал об этом думать, не было смысла.
– Твой талантливый друг будет здоров, – сказала она. – Его вокальные способности восстановятся.
– Я благодарен тебе, Йеннифэр.
– У тебя еще будет оказия это доказать, – улыбнулась она.
– К нему можно?
Она чуть помедлила, глядя на него со странной улыбкой и постукивая пальцами по дверной раме.
– Конечно. Входи.
Медальон на шее ведьмака начал резко, ритмично дрожать.
В центре пола лежал светившийся молочной белизной стеклянный шар размером с небольшой арбуз. Шар отмечал середину девятилучевой звезды, точнейшим образом вырисованной и касающейся лучами углов и стен комнаты. В звезду была вписана нарисованная красная пентаграмма. Концы пентаграммы были обозначены черными свечами, укрепленными в подсвечниках странной формы. Черные свечи горели также в изголовье постели, на которой лежал укрытый овечьими шкурами Лютик. Поэт дышал спокойно, уже не стонал и не хрипел, с его лица сбежала гримаса боли, теперь ее сменила блаженная улыбка идиота.
– Он спит, – сказала Йеннифэр. – И видит сон.
Геральт присмотрелся к изображениям, начертанным на полу. Ощущалась заключенная в них магия, но он знал, что это была магия дремлющая, неразбуженная. Она была все равно что дыхание спящего льва, но в ней ощущался и скрытый до поры до времени львиный рык.
– Что это, Йеннифэр?
– Ловушка.
– На кого?
– В данный момент на тебя. – Волшебница повернула ключ в замке, покрутила его в руке. Ключ исчез.
– Итак, меня поймали, – холодно сказал он. – И что дальше? Начнешь покушаться на мою невинность?
– Не льсти себе. – Йеннифэр присела на край кровати. Лютик, все еще кретински улыбаясь, тихо застонал. Это, несомненно, был стон блаженства.
– В чем дело, Йеннифэр? Если это игра, я не знаю правил.
– Я говорила, – начала она, – что всегда получаю то, чего хочу. Так уж случилось, что я захотела иметь то, чем владеет Лютик. Я заберу это у него, и мы расстанемся. Не бойся, я не причиню ему вреда…
– То, что ты устроила на полу, – прервал Геральт, – служит приманкой для демонов. Там, где вызывают демонов, всегда кому-то приносят вред. Я не допущу этого.
– …у него волос с головы не упадет, – продолжала чародейка, не обращая никакого внимания на его слова. – Голосок у него станет еще красивее, и он будет весьма доволен, даже счастлив. Все мы будем счастливы. И расстанемся без сожаления, но и без обиды.
– Ах, Виргиния, – застонал Лютик, не открывая глаз. – Прелестны твои груди, нежнее лебединого пуха… Виргиния…
– Спятил, что ли? Бредит?
– Он видит сон, – усмехнулась Йеннифэр. – Его мечта сбывается во сне. Я прозондировала его мозг до самого дна. Не очень-то много там оказалось. Чуточку хлама, несколько желаний, уйма поэзии. Ну да не в том дело. Печать, которой была запечатана бутылка с джинном, Геральт. Я знаю, что она не у трубадура, а у тебя. Попрошу отдать ее мне.
– Зачем она тебе?
– Ну, как бы тебе сказать? – Волшебница кокетливо улыбнулась. – Может, так: не твое это дело, ведьмак. Такой ответ устроит?
– Нет, – тоже улыбнулся Геральт. – Не устроит. Но не бичуй себя за это, Йеннифэр. Меня нелегко удовлетворить. До сих пор это удавалось только лицам более чем среднего уровня.
– Жаль. Стало быть, так и останешься неудовлетворенным. Что делать. Изволь печать. И не ухмыляйся так. Это не идет ни к твоей красоте, ни к твоей прическе. Если ты еще не заметил, то знай, что именно сейчас начала исполняться благодарность, которой ты мне обязан. Печать – первый взнос за голос певуна.
– Гляжу, ты разбросала цену на множество взносов, – холодно проговорил он. – Хорошо. Этого можно было ожидать, и я ожидал. Но пусть это будет честная торговля, Йеннифэр. Я купил твою помощь, и я заплачу.
Она скривила губы в улыбке, но ее фиалковые глаза оставались холодными.
– Уж в этом-то, ведьмак, не сомневайся.
– Я, – повторил он, – а не Лютик. Я забираю его отсюда в безопасное место. Сделав это, вернусь, выплачу второй взнос и последующие. Что же касается первого… – Он сунул руку в секретный кармашек на поясе, достал латунную печать со знаком звезды и ломаного креста. – Пожалуйста. Но не как первый взнос. Прими это от ведьмака как знак благодарности за то, что хоть и расчетливо, но ты отнеслась к нему доброжелательней, нежели это сделало бы большинство твоей братии. Прими это как доказательство доброй воли, призванное убедить тебя, что, позаботившись о безопасности друга, я вернусь сюда, чтобы расплатиться. Я не заметил скорпиона в цветах, Йеннифэр. И готов расплачиваться за свою невнимательность.
– Прекрасная речь. – Колдунья скрестила руки на груди. – Трогательная и патетическая. Жаль только, напрасная. Лютик мне нужен и останется здесь.
– Он уже однажды столкнулся с тем, кого ты намерена сюда приволочь. – Геральт указал на изображения на полу. – Когда ты закончишь и притащишь сюда джинна, то независимо от твоих обещаний Лютик пострадает, возможно, еще больше. Ведь тебя интересует то существо из бутылки, верно? Ты намерена завладеть им, заставить служить себе? Не отвечай, я знаю, плевать мне на это. Делай что хочешь, притащи хоть десяток демонов. Но без Лютика. Если ты подставишь Лютика, это уже не будет честной сделкой, Йеннифэр, и ты не имеешь права за таковую требовать платы. Я не допущу… – Он осекся.
– Меня интересовало, когда же ты наконец почувствуешь, – хихикнула чародейка.
Геральт напрягся, собрал в кулак всю свою волю, до боли стиснув зубы. Не помогло. Его словно парализовало, он вдруг превратился в каменную статую, во вкопанный в землю столб. Не мог шевельнуть даже пальцем в башмаке.
– Я знала, что ты сумеешь отразить чары, брошенные открыто, – сказала Йеннифэр. – Знала также, что, прежде чем что-либо предпринять, ты постараешься расположить меня к себе красноречием. Ты болтал, а нависший над тобой заговор действовал и понемногу ломал тебя. Теперь ты можешь только говорить. Но тебе уже нет нужды мне нравиться. Я знаю, ты красноречив. И не надо продолжать, это только снизит эффект!
– Хиреадан… – с трудом проговорил он, все еще пытаясь бороться с магическим параличом. – Хиреадан поймет, что ты что-то замышляешь. Сообразит быстро, заподозрит в любой момент, потому что не доверяет тебе. Он не доверял с самого начала…
Чародейка повела рукой. Стены комнаты затуманились и окрасились однообразным мутно-серым тоном. Исчезли двери, исчезли окна, исчезли даже пыльные занавески и засиженные мухами картинки на стенах.
– Ну и что, если Хиреадан сообразит? – зловеще поморщилась она. – Помчится на помощь? Сквозь мой барьер не пройдет никто. Но, уверяю тебя, Хиреадан никуда не побежит, не сделает ничего мне во вред. Ничего. Он очарован мною. Нет, дело не в чернокнижии, я не привораживала его. Обычная химия организма. Он влюбился в меня, дурень. Ты не знал? Он даже хотел вызвать Бо на поединок, представляешь? Эльф, а ревнивый. Такое встречается редко. Геральт, я не случайно выбрала этот дом.
– Бо Берран, Хиреадан, Эррдиль, Лютик. Действительно, ты идешь к цели самым прямым путем. Но мною, Йеннифэр, не воспользуешься.
– Воспользуюсь, воспользуюсь. – Чародейка встала с кровати, подошла, старательно обходя начертанные на полу знаки. – Я же сказала, ты мне кое-что должен за излечение поэта. Так, мелочь, небольшую услугу. После того, что я сейчас собираюсь проделать, я сразу же исчезну из Ринды, а у меня в этом городишке еще есть кое-какие… неоплаченные долги, назовем это так. Некоторым людям я тут кое-что пообещала, а я всегда выполняю обещания. Однако поскольку сама я не успею, ты исполнишь мои обещания за меня.
Он боролся, боролся изо всех сил. Напрасно.
– Не дергайся, ведьмак, – ехидно усмехнулась она. – Впустую. У тебя сильная воля и хорошая сопротивляемость магии, но со мной и моими заклинаниями ты помериться не в состоянии. И не ломай комедию. Не пытайся покорить меня демонстрацией своей несгибаемой и гордой мужественности. Ты только самому себе кажешься несгибаемым и гордым. Ради друга ты сделал бы все и без чар, заплатил бы любую цену, вылизал бы мне туфли. А может, и еще кое-что, если б мне вдруг вздумалось повеселиться.
Он молчал. Йеннифэр стояла, усмехаясь и поигрывая пришпиленной к бархотке обсидиановой звездой, искрящейся бриллиантами.
– Уже в спальне Бо, – продолжала она, – перекинувшись с тобой несколькими словами, я поняла, кто ты такой. И знала, какой монетой взять с тебя плату. Рассчитаться за меня в Ринде мог бы любой, например, тот же Хиреадан. Но сделаешь это ты, ибо ты должен мне заплатить. За притворное высокомерие, за каменное лицо, за саркастический тон. За мнение, будто ты можешь стоять лицом к лицу с Йеннифэр из Венгерберга, считать ее самовлюбленной нахалкой, расчетливой ведьмой и одновременно таращиться на ее намыленные сиськи. Плати, Геральт из Ривии!
Она схватила его обеими руками за волосы и пылко поцеловала в губы, впившись в них словно вампир. Медальон на шее задергался, Геральту почудилось, что цепочка укорачивается и стискивает горло словно гаррота. В голове сверкнуло, в ушах дико зашумело. Фиалковые глаза чародейки исчезли, и он погрузился во тьму…
Геральт стоял на коленях. Йеннифэр обращалась к нему мягким, нежным голосом.
– Запомнил?
– Да, госпожа.
Это был его собственный голос.
– Так иди и выполни мое поручение.
– Слушаюсь, госпожа.
– Можешь поцеловать мне руку.
– Благодарю тебя, госпожа.
Он пополз к ней, не поднимаясь с колен. В голове гудели десятки тысяч пчел. Ее рука источала аромат сирени и крыжовника… Сирени и крыжовника… Вспышка. Тьма.
Балюстрада, ступени. Лицо Хиреадана.
– Геральт! Что с тобой! Геральт, ты куда?
– Я должен… – Его собственный голос. – Должен идти…
– О боги! Взгляните на его глаза!
Лицо Вратимира, искаженное изумлением. Лицо Эррдиля. И голос Хиреадана.
– Нет! Эррдиль, нет! Не прикасайся к нему и не пробуй задержать. С дороги, Эррдиль! Прочь с его дороги!
Запах сирени и крыжовника…
Дверь. Всплеск солнца. Жарко. Душно. Запах сирени и крыжовника. «Будет буря», – подумал он. И это была его последняя сознательная мысль.

6 

Тьма. Запах…
Запах? Нет – вонь. Вонь мочи, гнилой соломы и мокрых лохмотьев. Смрад коптящего факела, воткнутого в железный захват, закрепленный в стене из грубо отесанных каменных блоков. Отбрасываемая факелом тень на покрытом соломой земляном полу…
Тень решетки.
Ведьмак выругался.
– Наконец-то. – Он почувствовал, что кто-то приподнимает его, прислоняет спиной к влажной стене. – Я уже стал опасаться. Ты так долго не приходил в себя.
– Хиреадан? Где… Черт, голова разламывается… Где мы?
– А ты как думаешь?
Геральт отер лицо ладонью и осмотрелся. У противоположной стены сидели трое оборванцев. Он видел их смутно, они приткнулись как можно дальше от факела, почти в полной темноте. Под решеткой, отделяющей всех их от освещенного коридора, прикорнуло что-то, на первый взгляд напоминающее кучу тряпья. На самом деле это был старик с носом, похожим на клюв аиста. Длина висящих сосульками волос и состояние одежды говорили о том, что он находится здесь не первый день.
– Нас кинули в яму, – угрюмо сказал Геральт.
– Рад, что ты обрел способность логически мыслить и делать выводы, – бросил эльф.
– Дьявольщина… А Лютик? Давно мы здесь сидим? Сколько времени прошло с тех пор…
– Не знаю. Когда меня кинули, я тоже был без сознания. – Хиреадан подгреб солому, уселся поудобнее. – Разве это важно?
– Еще как, черт возьми. Йеннифэр… И Лютик. Лютик там, с ней, а она собирается… Эй, вы. Нас давно здесь заперли?
Оборванцы пошептались, но не ответили.
– Вы что, оглохли? – Геральт сплюнул, все еще не в состоянии отделаться от металлического привкуса во рту. – Я спрашиваю, какое сейчас время дня? Или ночи? Наверное, знаете, когда вам приносят жратву?
Оборванцы снова пошептались, покашляли.
– Милсдарь, – сказал наконец один, – оставьте нас в покое и, пожалуйста, не разговаривайте с нами. Мы – честные воры, мы не политические. Мы супротив власти не шли. Не… покушались. Мы токмо воровали.
– Угу, – сказал второй. – У вас свой угол, у нас свой. Кажному свое.
Хиреадан фыркнул. Ведьмак сплюнул.
– Так оно и есть, – промямлил заросший волосней старик с длинным носом. – В тюряге кажный стерегёт свой угол и держится своих.
– А ты, дедок, – насмешливо спросил эльф, – держишься их или нас? Ты к какой группе себя относишь? К честным или политическим?
– Ни к какой, – гордо ответил старик. – Ибо невинен есьм.
Геральт снова сплюнул.
– Хиреадан, – спросил он, массируя виски, – с этим покушением на власть… Верно?
– Абсолютно. Ты ничего не помнишь?
– Ну, вышел на улицу… Люди на меня поглядывали… Потом… Потом был какой-то магазин…
– Ломбард, – понизил голос эльф. – Ты вошел в ломбард. И сразу же дал по зубам ломбардщику. Крепко. Даже очень.
Ведьмак сдержал проклятие.
– Ломбардщик упал, – тихо продолжал Хиреадан. – Ты дал ему несколько раз ногой по весьма чувствительным местам. На помощь прибежал слуга. Ты выкинул его через окно на улицу.
– Боюсь, – буркнул Геральт, – этим дело не ограничилось.
– Опасение вполне обоснованное. Ты вышел из ломбарда и направился по середине улицы, расталкивая прохожих и выкрикивая какие-то глупости относительно чести дамы. За тобой тянулся солидный хвост. Там же были я, Эррдиль и Вратимир. Ты остановился перед домом аптекаря Лавроносика, вошел и через минуту снова вышел, волоча Лавроносика за ногу. Затем обратился к собравшейся толпе с чем-то вроде речи.
– Какой?
– Говоря наиболее доходчиво, ты сообщил, что уважающий себя мужчина не должен называть курвой даже профессиональную проститутку, ибо это низко и отвратительно. Что применять определение «курва» по отношению к женщине, которую ты никогда не… имел – ты выразился более красочно – и никогда ей за это не давал денег, дело грязное и абсолютно недопустимое. Экзекуция, сообщил ты всем и вся, будет произведена немедленно, и это будет наказание в самый раз для такого говнюка, как Лавроносик. После чего зажал голову аптекаря между колен, стащил с него портки и врезал по заднице ремнем.
– Продолжай, Хиреадан. Продолжай, не жалей меня.
– Лупцевал ты Лавроносика по заднице, не жалея сил, а аптекарь выл и верещал, плакал, взывал к помощи господней и людской, умолял сжалиться, обещал даже исправиться, но ты ему явно не верил. Тут подбежали несколько вооруженных бандитов, которых в Ринде почему-то принято именовать гвардией.
– А я, – покачал головой Геральт, – именно тогда и покусился на власть?
– Куда там! Ты покусился гораздо раньше. И ломбардщик, и Лавроносик числятся в городском совете. Вероятно, тебе интересно будет узнать, что оба требовали выкинуть Йеннифэр из города. Они не только голосовали за это в совете, но говорили о ней всякие гадости по корчмам и обсуждали ее весьма неизящным образом.
– Об этом я догадывался уже давно. Рассказывай. Ты остановился на гвардейцах. Это они бросили меня в яму?
– Хотели. Ох, Геральт, это было зрелище. Что ты с ними вытворял, описать невозможно. У них были мечи, дубины, палки, топоры, а у тебя только ясеневый стек с ручкой, который ты отобрал у какого-то франта. И когда все уже лежали на земле, ты пошел дальше. Большинство из нас знали, куда ты направляешься.
– Хотел бы знать и я.
– Ты шел в храм. Ибо богослужитель Крепп, тоже член совета, уделял Йеннифэр много места в своих проповедях. Впрочем, ты вовсе и не скрывал своего мнения относительно богослужителя Креппа. Ты обещал прочитать ему лекцию, касающуюся уважения к прекрасному полу. Говоря о нем, ты упускал его официальный титул, но добавлял иные эпитеты, вызывавшие заметное оживление у следовавшей за тобой детворы.
– Так, – проворчал Геральт. – Стало быть, прибавилось и богохульство. Что еще? Осквернение храма?
– Нет. Войти ты не успел. Перед храмом ждала рота городской стражи, вооруженная всем, что только нашлось в цейхгаузе, кроме катапульты, как мне кажется. Походило на то, что тебя просто-напросто изувечат. Но ты не дошел до них. Неожиданно схватился обеими руками за голову и потерял сознание.
– Можешь не заканчивать. Но, Хиреадан, ты-то как очутился в яме?
– Когда ты упал, несколько стражников подскочили, чтобы продырявить тебя копьями. Я вступил с ними в собеседование. Получил по голове алебардой и очутился здесь, в яме. Мне, несомненно, пришьют обвинение в участии в противолюдском заговоре.
– Ну, коли уж мы попали в обвиняемые, – заскрежетал зубами ведьмак, – то как думаешь, что нам грозит?
– Если Невилл, ипат, успел вернуться из столицы, – буркнул Хиреадан, – то кто знает… Мы знакомы. Но если не успел, приговор вынесут политики, в том числе, разумеется, Лавроносик и ломбардщик. А это значит…
Эльф сделал короткий жест в районе шеи. Несмотря на царящий в подвале полумрак, этот жест оставлял мало места для домыслов. Ведьмак помолчал. Воры шепотом переговаривались. Сидящий за «невинность» дедок, казалось, спал.
– Прекрасно, – сказал наконец Геральт и грязно выругался. – Мало того что я буду висеть, так еще зная, что оказался причиной твоей смерти, Хиреадан. И, вероятно, Лютиковой. Не прерывай. Я знаю, что это делишки Йеннифэр, но виноват все равно я. Моя дурь. Она окрутила меня, сделала из меня, как говорят краснолюды, дуба.
– Хм, – проворчал эльф. – Ни добавить, ни убавить. Я тебя предупреждал. Черт побери, тебя предупредил, а сам оказался таким же, пользуясь твоим выражением, дубом. Ты сетуешь на то, что я попал сюда из-за тебя. Я мог остановить тебя на улице, обезоружить, не допустить… Я этого не сделал. Боялся, что, когда развеются чары, которые она на тебя навела, ты вернешься и… причинишь ей зло. Прости.
– Прощаю великодушно. Потому как ты понятия не имеешь, какая сила была в ее заклинании. Я, дорогой эльф, обычный наговор перебиваю за несколько минут и при этом не теряю сознания. Заклинания Йеннифэр тебе бы не удалось сломать, а чтобы меня обезоружить… Вспомни гвардию.
– Повторяю, я думал не о тебе. Я думал о ней.
– Хиреадан?
– Да?
– Ты ее… Ты ее…
– Я не люблю возвышенных слов, – прервал эльф, грустно улыбнувшись. – Я ею, скажем так, сильно увлечен. Ты, вероятно, удивишься, как можно увлечься такой, как она?
Геральт прикрыл глаза, чтобы вызвать в памяти образ. Образ, который его необъяснимым образом, скажем так, не используя возвышенных слов, привлекал.
– Нет, Хиреадан, – сказал он. – Не удивлюсь.
В коридоре задуднили тяжелые шаги, послышался звон металла. На пол подвала легли тени четырех стражников. Проскрипел ключ, невинный старик резко отскочил от решетки и спрятался меж честных грабителей.
– Так быстро? – вполголоса удивился эльф. – Я думал, на то, чтобы поставить эшафот, потребуется больше времени…
Один из стражников, лысый как колено дылда с истинно кабаньей щетиной на морде, ткнул в ведьмака.
– Этот.
Двое других схватили Геральта, грубо подняли и приперли к стенке. Воришки вжались в угол, длинноносый дедок зарылся в солому. Хиреадан хотел вскочить, но упал на подстилку, отползая от приставленного к груди корда.
Лысый стражник остановился перед ведьмаком, подвернул рукава и помассировал кисть руки.
– Господин советник Лавроносик, – сказал он, – велели спросить, как тебе у нас в яме? Может, чего недостает? Может, холод докучает? А?
Геральт не счел нужным отвечать. Пнуть лысого он тоже не мог, потому что удерживавшие его стражники наступили ему на ноги тяжелыми ботинками.
Лысый коротко размахнулся и саданул его под дых. Не помогло защитное напряжение мышц. Геральт, с трудом хватая воздух, некоторое время рассматривал пряжку собственного пояса, потом стражники выпрямили его снова.
– Дык ничего тебе не надыть? – продолжал лысый, разя луком и гнилыми зубами. – Господин советник будет радый, что ты не жаловаешься.
Второй удар, туда же. Ведьмак закашлялся, и его наверняка бы вырвало, если б было чем. Лысый повернулся боком. Сменил руку. Удар! Геральт снова уставился на пряжку собственного пояса. Хоть это и казалось странным, но выше пряжки не появилась дыра, сквозь которую просвечивала бы стена.
– Ну как? – Лысый немного отступил, явно собираясь размахнуться сильнее. – Нету никаких пожеланиев? Господин Лавроносик велели спросить, нет ли каких? А чтой-то ты молчишь? Язык, что ль, свернулся? Щас я тебе его размотаю.
Удар!
Геральт и на этот раз не потерял сознания. А надо бы, потому что ему как-никак, а внутренние органы еще могли пригодиться. Однако, чтобы потерять сознание, надо было заставить лысого…
Стражник сплюнул, ощерился, снова помассировал пятерню.
– Ну как? Никаких желаниев?
– Есть одно… – простонал ведьмак, с трудом поднимая голову. – Чтоб ты лопнул, сволота поганая.
Лысый заскрежетал зубами, отступил и замахнулся, теперь уже, как и хотел Геральт, примеряясь к голове. Но удар не состоялся. Стражник вдруг забулькал, словно индюк, покраснел, схватился обеими руками за живот, взвыл, зарычал от боли…
И лопнул.

7 

– Ну и что мне с вами делать?
Потемневшее небо прорезала ослепительно яркая стрела молнии, после короткой паузы раздался хрупкий, протяжный гром. Ливень набирал силу, над Риндой проплывала дождевая туча.
Геральт и Хиреадан, сидевшие на лавке под большим гобеленом, изображающим Пророка Лебеду, пасущего овец, молчали, скромно потупившись. Ипат Невилл расхаживал по комнате, фыркая и гневно сопя.
– Вы, сволочные, засранные волшебники! – вдруг взорвался он, остановившись. – Невзлюбили мой город или как? Нет других городов на свете или что?
Эльф и ведьмак молчали.
– Чтобы такое… – захлебнулся ипат. – Чтобы ключника… Как помидор! Вдрызг! В красную жижу! Это бесчеловечно!
– Бесчеловечно и безбожно, – поддакнул присутствовавший в канцелярском покое ратуши богослужитель Крепп. – Так бесчеловечно, что любой дурак догадается, кто за этим стоит. Да, ипат. Хиреадана мы знаем оба, а этому, выдающему себя за ведьмака, недостало бы Силы, чтобы так уделать ключника. Это все работа Йеннифэр, богомерзкой ведьмы!
За окном, как бы подтверждая слова Креппа, громыхнуло.
– Она, и никто другой, – продолжал богослужитель. – Несомненно. Кто ж, если не Йеннифэр, вздумал бы отыграться на государевом советнике Лавроносике?
– Ха-ха-ха! – расхохотался ипат. – На это-то я как раз меньше всего злюсь. Лавроносик подкапывался под меня, на мое место метил. Теперь его уже люди слушать не станут. Как вспомнят, как он по заду отхватил…
– Недоставало еще, чтобы вы начали аплодировать сему преступлению, милсдарь Невилл, – поморщился Крепп. – Напоминаю, если б я на ведьмака не наслал бесогонного заклинания, то бишь экзорцизма, он поднял бы руку на меня и на достоинство храма…
– А ведь ты тоже скверно отзывался о ней в своих проповедях, Крепп. Даже Берран жаловался. Но что правда, то правда. Слышите, поганцы? – Ипат снова повернулся к Геральту и Хиреадану. – Нету вам прощения! Не подумаю потакать таким фокусам! Ну, давайте говорите, что у вас есть в свое оправдание, потому как если нет, то я начихаю на все ваши религии и устрою вам такое, что вы до смерти не забудете. А ну выкладывайте все немедля, как на духу!
Хиреадан тяжко вздохнул и глянул на ведьмака многозначительно и с вопросом. Геральт тоже вздохнул, откашлялся.
И рассказал все. Ну, скажем, почти все.
– Стало быть, вон какие пироги, – произнес богослужитель, немного помолчав. – Хорошенькая история. Злой гений, освобожденный от заклятия. И чародейка, которая заимела на этого гения зуб. Недурственная комбинация. Это может скверно кончиться, очень скверно.
– Что такое гений? – спросил Невилл. – И что надобно этой Йеннифэр?
– Волшебники, – пояснил Крепп, – черпают свою мощь из сил Природы, точнее, из так называемых Четырех Основ, сиречь элементов, популярно именуемых стихиями: Воздуха, Воды, Огня и Земли. У каждой из сих стихий имеется свое Измерение, на колдовском жаргоне Плоскостью именуемое. Существуют, стало быть, Плоскость Воды, Плоскость Огня и так далее. Измерения сии нам недоступны и заселены существами, именуемыми гениями…
– Именуемыми в легендах, – прервал ведьмак. – Потому что, насколько мне известно…
– Не прерывай, – обрезал его Крепп. – То, что тебе известно мало, было ясно уже с самого начала твоего рассказа, ведьмак. Так что помолчи и послушай тех, кто умнее тебя. Итак, гении. Их четыре рода, как и четыре Плоскости. Существуют д’йини, существа воздушные, мариды, связанные со стихией Воды, ифриты, кои есть гении Огня, и д’ао – гении Земли…
– Ну, тебя понесло, Крепп, это называется словесный понос, – вставил Невилл. – Тут тебе не воскресная школа, не учи нас. Говори кратко: чего Йеннифэр хочет от того гения?
– Такой гений, ипат, есть живой сборник магической энергии. Волшебник, имеющий возможность по желанию призывать гения, может эту энергию направлять в виде заклинаний. Ему не надо тяжким трудом вытягивать Силу из Природы, за него это делает гений. Тогда могущество такого чародея становится огромным, почти безграничным.
– Что-то я не слышал о всесильных магах, – поморщился Невилл. – Совсем даже наоборот, сила большинства из них явно преувеличена. Этого не могут, то не в силах.
– Волшебник Стаммельфорд, – прервал богослужитель, снова впадая в менторский тон и встав в позу лектора, – некогда передвинул гору, коя заслоняла ему вид с башни. Никому ни до, ни после не удавалось совершить подобное. Ибо Стаммельфорд, как гласит молва, пользовался услугами д’ао – гения Земли. Сохранились записи о подобных действиях других магиков. Гигантские волны и катастрофические проливные дожди, несомненно, дело рук маридов. Огненные столбы, пожары и взрывы – работа огненных ифритов…
– Смерчи, ураганы, полеты над землей, – проворчал Геральт. – Джеоффрей Монк.
– Верно. Однако, вижу, кое-что ты все-таки знаешь. – Крепп посмотрел на него благосклонней. – Говорят, старый Монк нашел способ заставить служить себе и д’йини – гения Воздуха. Ходили слухи, что не одного. Он якобы держал их в бутылях и использовал по мере надобности, по три желания от каждого гения. Потому что гении, дорогие мои, исполняют только три желания, а потом свободны и смываются в свои измерения.
– Тот, над рекой, ничего не исполнил, – решительно сказал Геральт, – сразу схватил Лютика за горло.
– Гении, – задрал нос Крепп, – существа зловредные и коварные. Не любят тех, кто загоняет их в бутылки и велит передвигать горы. Они делают все, чтобы не допустить произнесения желаний, и выполняют их таким способом, которым трудно овладеть. И предвидеть. Порою выполняют буквально, поэтому надо следить за тем, что говоришь. Чтобы гения захомутать, нужна железная воля, стальные нервы, могучая Сила и немалое умение. Из сказанного тобою следует, что твои умения, ведьмак, были невелики.
– Слишком малы, чтобы эту дрянь обуздать, – согласился Геральт. – Но все же я изгнал его, да так, что воздух выл. А это чего-нибудь да стоит, Йеннифэр, правда, высмеяла мой экзорцизм…
– Какой экзорцизм? А ну повтори.
Ведьмак повторил слово в слово.
– Что?! – Богослужитель побледнел, потом покраснел и наконец посинел. – Да как ты смеешь! Охальник!
– Простите, – пролепетал Геральт. – Честно-то говоря, я не знаю… значения этих слов.
– Так не повторяй, коли не знаешь! И где только ты мог их услышать!
– Ну, довольно, – махнул рукой ипат. – Напрасно теряем время. Ладно. Теперь мы знаем, зачем волшебнице понадобился ваш гений. Но вы говорили, Крепп, что это скверно. Что именно скверно? Да пусть она его поймает и убирается ко всем чертям, мне-то какое дело. Я думаю…
Никому не дано узнать, что в этот момент думал Невилл, если даже это не было хвастовством. На стене возле гобелена с Пророком Лебедой неожиданно возник светящийся четырехугольник, что-то сверкнуло – и на середину комнаты вывалился… Лютик.
– Он невиновен! – крикнул поэт чистейшим звучным тенором, сидя на полу и водя кругом дурным взглядом. – Невиновен! Ведьмак невиновен. Я желаю, чтобы в это поверили!
– Лютик, – ахнул Геральт, удерживая Креппа, явно собиравшегося выкрикивать экзорцизмы, а может, и заклятия. – Ты откуда свалился… Лютик?
– Геральт! – Бард вскочил с пола.
– Лютик!
– Это еще кто такой? – буркнул Невилл. – Черт побери, если вы не прекратите колдовать, я за себя не поручусь. Я сказал, здесь, в Ринде, колдовать нельзя! Сначала надо подать письменное прошение, потом оплатить пошлину и налог на имущество… Эй! А это, случайно, не певец, заложник ведьмы?
– Лютик, – повторил Геральт, держа поэта за руки. – Как ты сюда попал?
– Не знаю, – признался бард с глупейшим и обеспокоенным выражением на лице. – Честно говоря, я не совсем понимаю, что со мной творится. Помню немного, но провалиться мне, если знаю, что тут было явью, а что кошмаром. Однако припоминаю миленькую чернулечку с горящими глазами…
– Нашли время болтать о чернулечках, – прервал Невилл. – К делу, уважаемые, к делу. Ты кричал, что ведьмак невиновен. Как это понимать? Что, Лавроносик сам себя высек? Потому что ежели ведьмак невиновен, то иначе быть не могло. Разве что коллективная галлюцинация.
– Мне ничего не ведомо ни о… э… высечении, ни о галлюцинациях, – гордо проговорил Лютик, – ни о лавровых носиках. Повторяю: последнее, что я помню, была моднючая женщина, со вкусом одетая в черное и белое. Вышеупомянутая дама грубо кинула меня в светящуюся дыру явно магического портала. А до того дала четкое и ясное указание: по прибытии на место я должен был немедленно сообщить, цитирую: «Желаю, чтобы мне поверили, что ведьмак не виновен в том, что произошло. Таково, а не иное мое желание». Конец цитаты. Буквально так. Да, я спросил, в чем дело и зачем все это. Чернулечка не дала мне говорить. Обругала неизысканно, взяла за шиворот и кинула в портал. Это все. А теперь…
Лютик выпрямился, отряхнул куртку, поправил воротник и фантазийное, хотя и грязное жабо.
– …соблаговолите мне сказать, как называется и где находится лучший в этом городе кабак.
– В моем городе нет плохих кабаков, – медленно произнес Невилл. – Но прежде чем убедиться в этом, ты познакомишься с лучшей в моем городе ямой. Ты и твои дружки. Вы еще не на свободе, паршивцы, напоминаю! Гляньте-ка! Один плетет небылицы, другой выскакивает из стены и кричит о невиновности, чего-то желает, верещит, требует, чтоб ему поверили. Он имеет нахальство желать…
– О боги! – Богослужитель вдруг хлопнул себя по лысине. – Понял! Я понял! Желание! Последнее желание!
– Что с тобой, Крепп? – насупился ипат. – Прихворнул?
– Последнее желание! – повторил богослужитель. – Она заставила барда высказать последнее, третье желание. Гением нельзя было овладеть, пока он не исполнил этого желания. А Йеннифэр поставила магическую ловушку и, вероятно, поймала гения, прежде чем тот успел сбежать в свое измерение! Господин Невилл, необходимо обязательно…
За окном громыхнуло. Да так, что задрожали стены.
– Черт, – проворчал ипат, подходя к окну. – Близко громыхнуло. Только б не в какой-нибудь дом, мне еще пожара не хватает… Боги! Взгляните! Вы только взгляните на это! Крепп!!! Что это?
Все кинулись к окну.
– Мамочка! – воскликнул Лютик, хватаясь за горло. – Это он! Тот сукин сын, который меня удушил!
– Д’йини! – крикнул Крепп. – Гений Воздуха!
– Над корчмой Эррдиля! – закричал Хиреадан. – Над крышей!
– Она его сцапала! – Богослужитель высунулся так сильно, что чуть не вывалился. – Видите магический свет? Волшебница упекла гения в ловушку!
Геральт молча глядел.
Давным-давно, еще будучи совершенным сопляком, когда он обучался в Каэр Морхене, в Обиталище Ведьмаков, он и его дружок Эскель поймали большого лесного шмеля и привязали к стоявшему на столе кувшину длинной ниткой, вытянутой из рубашки. Глядя, какие штучки выделывает шмель на привязи, они надрывались от хохота до того момента, пока их не накрыл на этом деле Весемир, воспитатель, и не отделал ремнем.
Джинн, круживший над крышей будущего трактира Эррдиля, вел себя точно как тот шмель. Он взлетал и опускался, взмывал и пикировал, яростно гудя, носился по кругу. Потому что джинн, как и шмель из Каэр Морхена, был привязан скрученными нитями из ослепительно ярких разноцветных лучей света, плотно оплетающих его и оканчивающихся на крыше. Однако джинн располагал бульшими возможностями, нежели привязанный к кувшину шмель. Шмель не мог разрушать окрестных крыш, разваливать трубы, разносить в пыль и прах башенки и мансарды. Джинн мог. И делал это.
– Он уничтожает мой город! – взвыл Невилл. – Это чудовище уничтожает мой город!
– Хе-хе! – засмеялся богослужитель. – Сдается мне, нашла коса на камень! Это исключительно сильный д’йини! Воистину реку, не знаю, кто кого поймал, ведьма его или он ведьму! Ха, кончится тем, что д’йини сотрет ее в порошок, и очень хорошо сделает! Справедливость восторжествует!
– Наклал я на справедливость! – рявкнул ипат, не обращая внимания на то, что под окнами могли собраться потенциальные избиратели. – Гляди, Крепп, что творится! Паника, руины! Этого ты мне не сказал, лысый дурень! Умничал, языком трепал, а о самом главном ни-ни! Почему не сказал, что демон… Ведьмак! Сделай что-нибудь! Слышишь, невиновный колдун? Наведи порядок! Прощаю тебе все прегрешения, но…
– Тут ничего не сделаешь, господин Невилл, – фыркнул Крепп. – Вы не обращали внимания на то, что я говорил, вот и все. Никогда не прислушивались к моим словам. Это, повторяю, невероятно сильный д’йини, иначе б чародейка его уже взяла. Я вам говорю, ее заклятия сейчас ослабнут, и тогда д’йини раздавит ее и сбежит. И наступит покой.
– А тем временем город превратится в развалины?
– Надо ждать, – повторил богослужитель. – Но не сложа руки. Отдайте приказ, ипат. Пусть люди покинут окрестные дома и приготовятся тушить пожары. То, что там сейчас творится, пустяк по сравнению с адом, коий разверзнется, как только гений покончит с волшебницей.
Геральт поднял голову, встретил взгляд Хиреадана, опустил глаза.
– Господин Крепп, – решился он вдруг. – Мне необходима ваша помощь. Я говорю о портале, которым сюда прибыл Лютик. Портал все еще соединяет ратушу с…
– Портала уже и след простыл, – холодно проговорил богослужитель, указывая на стену. – Не видишь?
– Портал, даже невидимый, оставляет след. Заклинанием можно этот след стабилизировать. Я пройду по нему.
– Да ты никак не в своем уме! Даже если такой проход не разорвет тебя на куски, то чего ты хочешь добиться? Оказаться в центре циклона?
– Я спрашиваю, вы можете произнести заклинание, стабилизирующее след?
– Заклинание? – Богослужитель гордо поднял голову. – Я не безбожный колдун! Я не произношу заклинаний! Мое могущество проистекает из веры и молитв!
– Можете или нет?
– Могу.
– Так за дело! Время не ждет!
– Геральт, – вклинился Лютик, – ты и впрямь сбрендил! Держись подальше от этого чертова удушителя!
– Прошу тишины! – проговорил Крепп. – И серьезности. Я молюсь.
– Пропади ты со своими молитвами! – не выдержал Невилл. – Я бегу собирать народ! Надо что-то делать, а не стоять и впустую молотить языками. О боги, что за день! Что за отвратный день!
Ведьмак почувствовал, как Хиреадан тронул его рукой. Повернулся. Эльф посмотрел ему прямо в глаза, потом потупился.
– Ты идешь туда… потому что должен, правда?
Геральт замялся. Ему показалось, что он улавливает аромат сирени и крыжовника.
– Пожалуй, да, – помедлил он. – Должен. Прости, Хиреадан…
– Не извиняйся. Я знаю, что ты чувствуешь.
– Сомневаюсь. Потому как и сам этого не знаю.
Эльф улыбнулся. Улыбка получилась не очень радостной.
– В том-то и дело, Геральт. Именно в том.
Крепп выпрямился, глубоко вздохнул.
– Готово, – сказал он гордо, указав на едва видимый контур на стене. – Но портал неустойчив и долго не протянет. К тому же нет никакой уверенности в его прочности. Может разорваться. Прежде чем туда ступить, господин ведьмак, подумайте о своих прегрешениях. Могу, конечно, благословить, но отпустить грехи…
– Недостанет времени, – докончил Геральт. – Знаю, господин Крепп. На это всегда не хватает времени. Выйдите все из комнаты. Если портал взорвется, у вас лопнут барабанные перепонки.
– Я останусь, – сказал Крепп, когда за Лютиком и эльфом закрылась дверь. Он пошевелил в воздухе руками, создавая вокруг себя пульсирующую ауру. – На всякий случай небольшая защита. А если портал взорвется… Попытаюсь вытащить, господин ведьмак. Тоже мне великое дело – перепонки. Перепонки срастаются.
Геральт взглянул на него приветливей. Богослужитель улыбнулся.
– Мужественный вы человек, – сказал он, переходя на «вы». – Хоть и ведьмак. Хотите ее спасти, верно? Но мужество вам вряд ли поможет. Джинны – существа мстительные. Чародейке конец. Да и вы, если пойдете туда, тоже погибнете. Подумайте, чиста ли у вас совесть.
– Уже подумал. – Геральт встал перед слабо светящимся порталом. – Господин Крепп?
– Слушаю?
– Тот экзорцизм, который вас так взбудоражил… Что они значат, те слова?
– Да уж, самое подходящее время для шуток и забав…
– Прошу вас, господин Крепп.
– Что делать, – сказал богослужитель, прикрываясь тяжелым дубовым стулом ипата. – Ваше последнее желание. Отказать не могу. Это значило… Хм… Хм… «Топай отсюда и… оттрахай себя сам».
Геральт вступил в ничто, и холод приглушил сотрясающий его смех.

8 

Портал, ревя и бушуя, как ураган, стремительно выбросил его, выплюнул с разрывающей легкие силой. Ведьмак бессильно рухнул на пол, с трудом ловя воздух раскрытым ртом.
Пол дрожал. Вначале он подумал, что трясся он сам после путешествия сквозь разрывающий ад портала, но быстро понял ошибку. Вибрировал, трясся и трещал весь дом.
Он осмотрелся. Это была не та комнатка, в которой он последний раз видел Йеннифэр и Лютика, а большая общая зала ремонтируемой корчмы Эррдиля.
Увидел ее. Она стояла на коленях между стульями, склонившись над магическим шаром. Шар излучал сильное молочное сияние, просвечивая красным сквозь пальцы колдуньи. Свет, отбрасываемый шаром, создавал мигающую, колеблющуюся, но ясную картину. Геральт видел комнатку со звездой и раскалившейся сейчас добела пентаграммой, начертанной на полу. Видел вылетающие из пентаграммы разноцветные потрескивающие огненные струи, исчезающие вверху над крышей, откуда доносился яростный рев пойманного джинна.
Йеннифэр увидела его, вскочила и подняла руку.
– Нет! – крикнул он. – Не надо! Я хочу помочь тебе!
– Помочь? – зло фыркнула она. – Ты?
– Да.
– Несмотря на то, что я тебе сделала?
– Несмотря.
– Странно, но в принципе не важно. Мне не нужна твоя помощь. Убирайся немедленно.
– Нет!
– Убирайся! – взвизгнула чародейка, зловеще скривившись. – Тут становится опасно! Я не могу его взять, не понимаю, но мерзавец не слабеет. Я поймала его после того, как он выполнил третье желание трубадура. Ему уже полагается сидеть у меня в шаре. А он вообще не ослабевает. Похоже, становится еще сильнее! Но все равно я его… осилю, сломаю…
– Не осилишь, Йеннифэр. Он убьет тебя.
– Меня не так легко убить…
Она осеклась. Потолок корчмы вдруг разгорелся и заблестел. Картина, которую проецировал шар, расплылась. На бревенчатом потолке вырисовался большой огненный квадрат. Чародейка чертыхнулась, подняла руку, из ее пальцев посыпались искры.
– Беги, Геральт!
– Что происходит, Йеннифэр?
– Он нащупал меня… – простонала она, краснея от усилия. – Хочет до меня добраться. Создает собственный портал, чтобы пробиться сюда. Разорвать нити он не может, но сквозь портал пройдет. Я не могу… Не могу его удержать!
– Йеннифэр!
– Не отвлекай! Мне надо сосредоточиться… Геральт, беги. Я раскрою свой портал. Для тебя. Будь внимателен, это случайный портал, на другой у меня нет ни сил, ни времени… Не знаю, где ты опустишься… но ты будешь в безопасности… Приготовься…
Большой портал на потолке вдруг ослепительно разгорелся, раздался вширь и деформировался, из пустоты возникла знакомая ведьмаку бесформенная, хлопающая обвислыми губами пасть, воющая так, что заныло в ушах. Йеннифэр вскочила, замахала руками и выкрикнула заклинание. Из ее руки вырвалось полотнище света, охватившее джинна словно сеть. Джинн зарычал и выдал из себя длинные лапы, которые, словно нападающие кобры, потянулись к горлу чародейки. Йеннифэр не отступила.
Геральт кинулся к ней, оттолкнул и заслонил собою. Джинн, опутанный магическим светом, выскочил из портала, как пробка из бутылки, кинулся на них, разевая пасть. Ведьмак стиснул зубы и ударил его знаком, без видимого результата. Но гений не напал. Он повис под самым потолком, раздулся до гигантских размеров, вытаращил на Геральта белые глазищи и зарычал. В этом рыке был как бы приказ, распоряжение. Геральт не понял какое.
– Сюда! – крикнула Йеннифэр, указывая на портал, который она выколдовала на стене у лестницы. По сравнению с порталом гения ее портал выглядел бедно, невзрачно и даже кустарно. – Сюда, Геральт! Беги!
– Только с тобой!
Йеннифэр, водя в воздухе руками, выкрикнула заклинание, разноцветные нити с треском рассыпали искры. Джинн закружился, словно бочонок, напряг узы, растянул их. Медленно, но верно он приближался к чародейке. Йеннифэр не отступала.
Ведьмак подскочил, ловко подставил ей ногу, схватил за талию одной рукой, другой вцепился в волосы на затылке. Йеннифэр грязно выругалась и ударила его локтем по горлу. Он не отпустил. Резкий запах озона, порожденного заклинанием, не заглушил аромата сирени и крыжовника. Геральт подсек чародейке ногу и прыгнул, унося ее прямо в опалесцирующее и мигающее ничто меньшего портала.
Портала, ведущего в неведомое.
Они вылетели, слившись в объятиях, упали на мраморный пол, заскользили по нему, перевернув огромный канделябр, а затем стол, с которого с грохотом и звоном посыпались хрустальные кубки, вазы с фруктами и огромная миска, заполненная толченым льдом, водорослями и устрицами. Кто-то взвизгнул, кто-то запищал.
Они лежали в самом центре ярко освещенной бальной залы. Богато разодетые мужчины и блистающие драгоценностями дамы, прервав танец, ошарашенно глядели на них. Музыканты на галерке оборвали мелодию разрывающей уши какофонией.
– Ты кретин! – крикнула Йеннифэр, пытаясь выцарапать ему глаза. – Идиот! Ты мне все испоганил! Я его уже почти поймала!
– Хрен ты поймала! – крикнул в ответ он, не на шутку обозленный. – Я спас тебя, глупая ведьма!
Она взвизгнула, как взбесившийся кот, ее руки сыпанули искрами. Геральт, отвернувшись, вцепился ей в кисти рук, и они принялись кататься среди устриц, засахаренных фруктов и толченого льда.
– У вас есть приглашения? – спросил вальяжный мужчина с золотой цепью камергера на груди, глядя на них сверху с высокомерной миной.
– Прочь, идиот! – снова взвизгнула Йеннифэр, все еще пытаясь выцарапать Геральту глаза.
– Это безобразие! – укоризненно проговорил камергер. – Поверьте, вы немного переигрываете со своей телепортацией. Я буду вынужден подать жалобу в Совет Чародеев. Я потребую…
Никто не узнал, что потребует камергер. Йеннифэр вырвалась, раскрытой рукой влепила ведьмаку по уху, изо всех сил пнула в лодыжку и прыгнула в угасающий на стене портал. Геральт кинулся следом, уже опробованным на практике движением схватив ее за волосы и талию. Йеннифэр, тоже поднабравшаяся опыта, хватанула его по локтю. От резкого движения у нее лопнуло платье под мышкой, открыв красивую девичью грудь. Из роскошного декольте выскользнула устрица.
Они влетели в небытие портала. Геральт еще услышал слова камергера:
– Музыка! Продолжайте играть! Все в порядке. Прошу не обращать внимания на достойный сожаления инцидент.
Ведьмак был уверен, что с каждым очередным полетом через портал увеличивается вероятность несчастья, и он не ошибся. Они попали в цель, в корчму Эррдиля, но материализовались под самым потолком и, переломив поручни лестницы, с оглушительным грохотом свалились на стол. Стол не мог этого выдержать и не выдержал.
В момент падения Йеннифэр оказалась внизу. Геральт был уверен, что она потеряла сознание. Он ошибся.
Она ткнула его костяшками кулака в глаз и бросила прямо в лицо целую гроздь оскорблений, которых не постыдился бы краснолюдский могильщик, а краснолюдские могильщики были несравненными охальниками. Ругань сопровождалась яростными и беспорядочными ударами, наносимыми вслепую, куда попало. Геральт схватил ее за руки и, стараясь избежать удара лбом, вжался лицом в декольте чародейки, пахнущее сиренью, крыжовником и устрицами.
– Пусти, – крикнула она, извиваясь, словно угорь. – Идиот, глупец, насильник! Пусти, говорю! Привязь сейчас лопнет, ее надо усилить, иначе джинн сбежит.
Геральт не ответил, хотя очень хотелось. Он сжал ее сильнее, пытаясь притиснуть к полу. Йеннифэр отвратительно выругалась, рванулась изо всей силы и ударила его коленом в промежность. Прежде чем он сумел вздохнуть, она вырвалась, крикнула заклинание. Он почувствовал, как чудовищная сила поднимает его с пола и бросает через всю залу, а потом, не в силах вздохнуть, он саданулся о резной двухдверный шкаф и развалил его на мелкие кусочки.

9 

– Что там творится? – Лютик, вцепившись в подоконник, пытался пробить взглядом завесу ливня. – Скажите, черт побери, что там происходит?
– Дерутся, – крикнул один из глазеющих бродяг, отскакивая от окна корчмы словно ошпаренный. Его дружки-оборванцы тоже кинулись бежать, шлепая по грязи босыми ногами. – Колдун и ведьма дерутся!
– Дерутся? – удивился Невилл. – Они там дерутся, а этот затраханный демон тем временем превращает мой город в руины! Глядите, он повалил еще одну трубу! И раскидал черепицу. Эй, люди! Бегом туда! О боги, счастье, что дождь, был бы пожар как пить дать!
– Долго это не протянется, – угрюмо произнес богослужитель Крепп. – Магический свет ослабевает, привязь сейчас лопнет. Господин Невилл! Прикажите людям отступать! Там сейчас разверзнется пекло! От дома останутся развалины! Господин Эррдиль, над чем вы смеетесь? Это ж ваш дом. Что вас так развеселило?
– Я развалюху застраховал на кучу денег!
– С учетом магических и сверхъестественных случаев?
– Конечно.
– Разумно, господин эльф. Очень разумно. Поздравляю. Эй, люди, прячьтесь. Кому жизнь мила, не подходите близко!
Из Эррдильева хозяйства донесся оглушительный гул, сверкнула молния. Толпа попятилась, прячась за столбами.
– Зачем Геральт туда полез? – охнул Лютик. – На кой черт? Зачем уперся спасать колдунью? Зачем? Черт побери, Хиреадан, ты это понимаешь?
Эльф грустно улыбнулся.
– Понимаю, Лютик, понимаю.

10 

Геральт отскочил от очередной оранжево-огненной стрелы, вылетевшей из пальцев чародейки. Она явно утомилась, стрелы были слабые и медлительные, он увертывался от них без особого труда.
– Йеннифэр! – крикнул он. – Успокойся! Да пойми же ты наконец, что я хочу тебе сказать! Ты не сможешь…
Он не докончил. Из рук волшебницы вырвались тоненькие красные молнийки, впились в него в нескольких местах и буквально обмотали. Одежда зашипела и задымилась.
– Не смогу? – процедила она, встав над ним. – Сейчас увидишь, на что я способна. Достаточно, если ты просто полежишь и не будешь мне мешать.
– Сними это с меня! – зарычал он, пытаясь вырваться из огненной паутины. – Я горю, черт побери!
– Не шевелись, – посоветовала она, тяжело дыша. – Это жжет только когда двигаешься… Я не могу уделить тебе больше времени, ведьмак. Пошалили – и будет, хорошего понемножку. Я должна заняться джинном, он готов сбежать…
– Сбежать? – крикнул Геральт. – Это ты должна бежать! Джинн… Йеннифэр, послушай меня. Я должен тебе кое в чем признаться… Должен сказать тебе правду. Ты удивишься.

11 

Джинн рванулся на привязи, облетел круг, натянул удерживающие его нити и смел башенку с дома Бо Беррана.
– Ну и рычит! – поморщился Лютик, непроизвольно хватаясь за горло. – Как рычит! Жуть! Похоже, он чертовски взбешен!
– Ибо взбешен, – произнес богослужитель.
Хиреадан быстро взглянул на него.
– Что?
– Он взбешен, – повторил Крепп. – И неудивительно. Я бы тоже взбесился, доведись мне в точности выполнять первое желание, которое случайно высказал ведьмак…
– Что? – крикнул Лютик. – Геральт? Желание?
– Ведь у него в руке была печать, которая удерживала джинна в бутылке. Гений выполняет его желания. Поэтому волшебница и не может одолеть джинна. Но ведьмаку не следует ей об этом говорить, даже если он уже догадался. Не следует.
– Черт, – буркнул Хиреадан. – Я начинаю понимать. Ключник в подвале… Лопнул…
– Это было второе желание ведьмака. У него осталось еще одно. Последнее. Но, боги, он не должен выдавать этого Йеннифэр!

12 

Она стояла неподвижно, наклонившись к нему и не обращая никакого внимания на джинна, мечущегося на привязи над крышей корчмы. Дом сотрясался, с потолка сыпалась известка, мебель ползала по полу, лихорадочно тряслась.
– Вот оно что, – прошипела она. – Благодарю. Тебе удалось меня обмануть. Не Лютик, а ты! Так вот почему джинн так борется! Но я еще не проиграла, Геральт. Ты недооцениваешь моей силы. Пока что у меня в руках и джинн, и ты. У тебя есть еще одно, последнее желание? Так выскажи его. Освободи джинна, и тогда я загоню его в бутылку.
– Тебе не хватит сил, Йеннифэр.
– Ты недооцениваешь мои силы. Желание, Геральт, желание!
– Нет, Йеннифэр. Не могу… Джинн, может, и выполнит его, но тебя не простит. Освободившись, он убьет тебя, отыграется на тебе. Ты ослаблена, едва держишься на ногах. Ты погибнешь, Йеннифэр.
– Это мой риск! – яростно крикнула она. – Какое тебе дело до того, что станется со мной? Подумай лучше о том, что джинн может дать тебе! У тебя в запасе еще одно желание! Ты можешь пожелать что угодно! Воспользуйся возможностью! Используй ее, ведьмак! Ты можешь иметь все! Все!

13 

– Они погибнут оба? – завыл Лютик. – Как это? Господин Скрепп или как вас там… Почему? Ведь ведьмак… Почему, я просто слов не нахожу, он не бежит? Почему? Что его там держит? Это же глупо…
– Глупо и бессмысленно, – горько проговорил Хиреадан. – Совершенно.
– Самоубийство и обыкновенный идиотизм!
– Это его профессия, – вставил Невилл. – Ведьмак спасает мой город. Призываю богов в свидетели: если он победит волшебницу и прогонит демона, я щедро его вознагражу…
Лютик сорвал с головы шапочку, украшенную пером цапли, плюнул на нее, кинул в грязь и растоптал, повторяя при этом самые разные слова на самых разных языках.
– Но ведь он… – вдруг простонал бард. – У него же в запасе есть еще одно желание. Он мог бы спасти и ее, и себя! Господин Крепп!
– Все не так просто, – задумался богослужитель. – Но если бы он как-то связал свою судьбу с судьбой… Нет, не думаю, чтобы он догадался. И лучше, пожалуй, чтобы не догадался.

14 

– Желание, Геральт! Скорее! Чего ты желаешь? Бессмертия? Богатства? Славы? Власти? Могущества? Почестей? Скорее, у нас нет времени!
Он молчал.
– Ты хочешь стать человеком, – вдруг сказала она, мерзко усмехаясь. – Я угадала, верно? Вот чего ты хочешь, вот о чем мечтаешь! О высвобождении, о свободе, возможности быть тем, кем хочешь, а не тем, кем быть вынужден. Джинн исполнит это желание, Геральт. Выскажи его.
Геральт молчал.
Она стояла над ним в мигающем свете волшебного шара, в магическом свете, в розблесках удерживающих джинна лучей, с развевающимися волосами и горящими фиолетовым огнем глазами, выпрямившаяся, стройная, черная, страшная…
И прекрасная.
Она резко наклонилась, взглянула ему в глаза. Он почувствовал аромат сирени и крыжовника.
– Молчишь? Так вот чего ты желаешь, ведьмак! Вот каково твое самое потаенное желание! Ты не знаешь или не можешь решиться? Поищи в себе, поищи глубоко и тщательно, ибо, клянусь Силой, другой возможности тебе не представится!
А он вдруг обрел истину. Он знал. Знал, кем она была когда-то. О чем помнила, о чем не могла забыть, с чем жила. Кем была в действительности, прежде чем стала волшебницей.
Потому что на него смотрели холодные, пронизывающие, злые и мудрые глаза горбуньи.
Он ужаснулся. Нет, не от осознания правды. Он ужаснулся от того, что она читает его мысли, знает, что он угадал. И никогда ему этого не простит. Он приглушил в себе эту мысль, убил ее, выкинул из памяти навсегда, без следа, чувствуя при этом огромное облегчение. Чувствуя, что…
Потолок лопнул. Джинн, опутанный сетью уже угасающих лучей, повалился прямо на них, рыча, и в рычании этом было торжество и жажда убийства. Йеннифэр кинулась ему навстречу, из ее рук вырвался свет. Очень слабый свет.
Джинн разинул пасть и протянул к ней лапы. А ведьмак вдруг понял, чего хочет.
И выговорил желание.

15 

Дом взорвался, кирпичи, балки и доски взлетели вверх в туче дыма и искр. Из пыли выплыл джинн, огромный, как овин. Рыча и заливаясь торжествующим хохотом, гений Воздуха – д’йини, уже не связанный никакими обязательствами и ничьей волей, проделал над городом три круга, сорвал шпиль с башни ратуши, взмыл в небо и улетел, пропал, исчез.
– Убежал! Убежал! – воскликнул богослужитель Крепп. – Ведьмак добился своего! Гений улетел! Больше он никому не угрожает!
– Ах, – произнес Эррдиль с искренним восхищением. – Какие красочные развалины!
– Черт! Черт! – крикнул Лютик, скорчившись за стеной. – Развалился весь дом! Выжить не мог никто! Это говорю вам я, Лютик!
– Ведьмак Геральт из Ривии пожертвовал собой ради спасения города, – торжественно проговорил ипат Невилл. – Мы не забудем его, мы почтим его. Мы подумаем о памятнике…
Лютик стряхнул с рукава кусок заляпанного глиной тростникового мата, отряхнул курточку от хлопьев смоченной дождем штукатурки, взглянул на ипата и несколькими тщательно подобранными словами высказал свое мнение о жертве, почестях, памяти и всех памятниках мира.

16 

Геральт осмотрелся. Из дыры в потолке медленно капала вода. Кругом валялся хлам и кучи деревяшек. По странной случайности то место, где лежали они, было совершенно чистым. На них не упала ни одна доска, ни один кирпич. Все было так, словно их охранял невидимый щит.
Йеннифэр, слегка покрасневшая, опустилась рядом, уперев руки в колени.
– Ведьмак, – кашлянула она. – Ты жив?
– Жив. – Геральт отер пыль с лица, свистнул.
Йеннифэр медленным движением коснулась его запястья, нежно провела пальцами по ладони.
– Я тебя обожгла…
– Мелочь. Несколько пузырей…
– Прости. Знаешь, джинн убрался. Окончательно и бесповоротно.
– Ты жалеешь?
– Не очень.
– Ну и хорошо. Помоги мне встать, пожалуйста.
– Погоди, – прошептала она. – А твое желание… Я слышала, чего ты пожелал. Я одурела, просто одурела. Всего я могла ожидать, только… Что тебя заставило так поступить, Геральт? Почему… Почему я?
– Не знаешь?
Она наклонилась, он почувствовал на лице прикосновение ее волос, пахнущих сиренью и крыжовником, и вдруг понял, что никогда не забудет этого аромата, этого мягкого прикосновения, понял, что никогда уже не сможет сравнить их с другими запахами и другими прикосновениями. Йеннифэр поцеловала его, и он понял, что никогда не пожелает других губ, кроме этих мягких, влажных и сладких от помады. Он вдруг понял, что с этой минуты для него будет существовать только она, ее шея, ее руки и грудки, высвободившиеся из-под черного платья, ее нежная, прохладная кожа, не сравнимая ни с одной из тех, которых он касался. Он видел совсем рядом ее фиалковые глаза, прекраснейшие глаза в мире, глаза, которые, он так этого боялся, станут для него…
…всем. Он знал это.
– Твое желание, – шепнула она, приложив губы к самому его уху. – Не знаю, может ли вообще исполниться твое желание. Не знаю, существует ли в Природе Сила, способная исполнить такое желание. Но если может, то ты приговорил себя. Приговорил себя… ко мне.
Он прервал ее поцелуем, объятием, прикосновением, лаской, ласками, а потом уже всем, всем собою, каждою своей мыслью, единственной мыслью, всем, всем, всем. Они прервали тишину вздохами и шелестом раскидываемой по полу одежды, прервали тишину очень мягко и неторопливо, обстоятельно, заботливо и нежно, и хотя оба не очень-то знали, что такое заботливость и нежность, это свершилось, ибо они очень того хотели. И вообще они не спешили – и весь мир вокруг перестал существовать, перестал существовать на краткий, совсем краткий миг, а им казалось, что это была целая вечность, потому что это действительно была целая вечность.
А потом мир снова возник, но теперь он существовал уже совершенно по-другому.
– Геральт?
– Ммм…
– И что теперь?
– Не знаю.
– Я тоже не знаю. Потому что, понимаешь, я… Я не уверена, стоило ли тебе обрекать себя на меня. Я не умею… Подожди, что ты делаешь… Я хотела тебе сказать…
– Йеннифэр… Йен…
– Йен, – повторила она, полностью подчиняясь ему. – Никто никогда меня так не называл. Скажи еще раз, пожалуйста, ну скажи.
– Йен…
– Геральт…

17 

Дождь прекратился. Над Риндой загорелась радуга, она пересекла небо оборванной многоцветной дугой. Казалось, она вырастает прямо из разрушенной крыши корчмы.
– О боги, – буркнул Лютик. – Какая тишина… Они мертвы, говорю вам. Или поубивали друг друга, или мой джинн их прикончил.
– Надо бы взглянуть, – сказал Вратимир, вытирая лоб помятой шапкой. – Они могут быть ранены. Может, вызвать медика?
– Уж скорее могильщика, – сказал Крепп. – Знаю я этих колдуний, да и у ведьмака в глазах тоже чертики бегали. Что поделаешь, надо копать на жальнике две могилы. Правда, эту Йеннифэр я посоветовал бы перед захоронением проткнуть осиновым колом.
– Какая тишина, – повторил Лютик. – Только что доски летали, а теперь мертвая тишина, слышно, как муха пролетит.
Они подошли к развалинам будущей корчмы. Осторожно и медленно.
– Пусть столяр готовит гробы, – сказал Крепп. – Скажите столяру.
– Тише, – прервал Эррдиль. – Я что-то слышал. Что это было, Хиреадан?
Эльф откинул волосы с остроконечного уха, наклонил голову.
– Не уверен… Подойдем поближе.
– Йеннифэр жива, – вдруг сказал Лютик, напрягая свой музыкальный слух. – Я слышал, как она застонала. О, снова!
– Верно, – подтвердил Эррдиль. – Я тоже слышал. Застонала. Вероятно, ужасно страдает. Хиреадан, куда ты! Поберегись!
Эльф осторожно заглянул в разбитое окно и тут же отпрянул.
– Пошли отсюда, – сказал он кратко. – Не будем им мешать.
– Так они оба живы? Хиреадан? Что они там делают?
– Пошли отсюда, – повторил эльф. – Оставим их ненадолго вдвоем. Пусть останутся, она, он и его последнее желание. Переждем в какой-нибудь корчме, пройдет немного времени, и они к нам присоединятся. Оба.
– Нет, что они там делают? – заинтересовался Лютик. – Скажи же, черт побери!
Эльф улыбнулся. Очень, очень грустно.
– Не люблю громких слов, – сказал он. – Но другими словами этого не передать.

Глас рассудка VII

1 

На поляне в полном вооружении, без шлема, в откинутом на плечо карминовом плаще Ордена стоял Фальвик. Рядом, скрестив руки на груди, – плотный бородатый краснолюд в лисьей шубе, кольчуге и шлеме с бармицей из железных колец. Тайлес, без доспехов, в коротком стеганом камзоле, медленно прохаживался, время от времени помахивая обнаженным мечом.
Ведьмак осмотрелся, остановил коня. Кругом посверкивали полулаты и плоские каски окружавших поляну вооруженных пиками солдат.
– Дьявольщина, – проворчал Геральт. – Можно было ожидать.
Лютик развернул коня, тихо выругался, увидев отрезающих им отход пикинеров.
– В чем дело, Геральт?
– Ни в чем. Держи рот на замке и не встревай. Я попробую как-нибудь отбрехаться.
– Я спрашиваю, в чем дело? Снова приключение?
– Заткнись.
– Глупая была мыслишка съездить в город, – простонал трубадур, поглядывая на выступающие над лесом недалекие башенки храма. – Надо было сидеть у Нэннеке и не высовывать носа…
– Я же сказал, заткнись. Вот увидишь, все выяснится.
– Не похоже.
Лютик был прав. Не походило. Тайлес, размахивая мечом, продолжал расхаживать, не глядя на них. Солдаты, опершись на пики, глядели угрюмо и равнодушно, с минами профессионалов, у которых убийство не вызывает усиленного выделения адреналина.
Геральт и Лютик слезли с коней. Фальвик и краснолюд медленно подошли.
– Вы оскорбили благородного Тайлеса, ведьмак, – сказал граф без предисловий и требуемых обычаем приветствий. – А Тайлес, как вы, вероятно, помните, бросил вам перчатку. На территории храма не годилось настаивать, поэтому мы подождали, пока вы выглянете из-под юбки богослужительницы. Тайлес ждет. Вы должны биться.
– Должен?
– Должны.
– А вам не кажется, господин Фальвик, – криво усмехнулся Геральт, – что благородный Тайлес оказывает мне слишком много чести? Я не имел удовольствия быть посвященным в рыцари, а что до рождения, то уж лучше не вспоминать о сопутствовавших ему обстоятельствах. Боюсь, вряд ли я достоин того, чтобы… Как это говорится, Лютик?
– Недостаточно достоин того, чтобы дать сатисфакцию и сойтись на ристалище, – продекламировал поэт, раздувая щеки. – Рыцарский кодекс гласит…
– Капитул Ордена руководствуется собственным кодексом, – прервал Фальвик. – Если б рыцаря Ордена вызвали вы, он мог бы отказать вам в сатисфакции либо нет, в зависимости от своего желания. Однако дело обстоит иначе: рыцарь вызывает вас, а тем самым поднимает до своего уровня, разумеется, исключительно на время, необходимое для того, чтобы смыть оскорбление. Вы не можете отказаться. Отказ временно сравняться с ним в достоинстве делает вас недостойным.
– Весьма логично, – сказал Лютик, состроив чисто обезьянью рожицу. – Похоже, вы изучали философов, благородный рыцарь.
– Не лезь. – Геральт поднял голову, взглянул в глаза Фальвику. – Докончите, рыцарь. Я хотел бы знать, к чему вы клоните. Что произойдет, если я вдруг окажусь… недостойным?
– Что произойдет? – Фальвик ехидно усмехнулся. – А то произойдет, что я прикажу повесить тебя на суку, негодяй.
– Спокойнее, – вдруг хрипло проговорил краснолюд. – Без нервов, господин граф. И без оскорблений, лады?
– Не учи меня манерам, Кранмер, – процедил рыцарь. – И помни, князь отдал тебе приказания, которые ты должен исполнять скрупулезно.
– Это вы не учите меня, граф. – Краснолюд положил руку на засунутый за пояс обоюдоострый топор. – Я знаю, как исполнять приказы, обойдусь без поучений. Господин Геральт, разрешите. Я Деннис Кранмер, капитан стражи князя Эреварда.
Ведьмак чопорно поклонился, глядя краснолюду в глаза, светло-серые, отливающие сталью под палевыми кустистыми бровями.
– Удовлетворите желание Тайлеса, господин ведьмак, – спокойно продолжал Деннис Кранмер. – Так будет лучше. Цель – не убить, а лишь обезоружить противника. Примите вызов и позвольте ему вас обезоружить.
– Простите, что сделать? Не понял.
– Рыцарь Тайлес – любимец князя, – сказал Фальвик, зловеще улыбаясь. – Если ты, выродок, коснешься его в ходе поединка мечом, будешь наказан. Капитан Кранмер арестует тебя и доставит пред ясные очи его высочества. Для наказания. Таков приказ.
Краснолюд даже не взглянул на рыцаря, он не отрывал от Геральта своих холодных стальных глаз. Ведьмак слабо, но достаточно презрительно улыбнулся.
– Если я верно понял, – сказал он, – я должен согласиться на поединок, ибо, если откажусь, меня повесят. Если же буду драться, то должен позволить противнику меня искалечить, потому как ежели раню его я, то меня колесуют. Сплошь радостные перспективы. А может, облегчить вам дело? Удариться башкой о ствол сосны и самому себя… разоружить? Вас это устроит?
– Без шуточек, – прошипел Фальвик. – Не ухудшай своего положения. Ты оскорбил Орден, бродяга, и должен быть наказан, надеюсь, дошло? А юному Тайлесу нужна слава победителя ведьмака, поэтому Капитул решил предоставить ему такую возможность. Иначе бы ты уже висел. Дашь себя победить – сохранишь свою поганую жизнь. Нам не нужен твой труп, мы хотим, чтобы Тайлес оставил отметку на твоей шкуре. А твоя шкура, шкура мутанта, зарастает быстро. Ну, поехали. Решай, выбора у тебя нет.
– Вы так думаете, господин граф? – Геральт усмехнулся еще противнее, оглянулся, прошелся по солдатам оценивающим взглядом. – А я думаю, есть.
– Да, это правда, – признал Деннис Кранмер. – Есть. Но тогда прольется кровь, много крови. Как в Блавикене. Вы этого хотите? Вы хотите отяготить совесть кровью и смертью? Потому что выбор, о котором вы думаете, господин Геральт, это кровь и смерть.
– Аргументируете очаровательно, даже пленительно, – пошутил Геральт. – Человека, на которого напали в лесу, вы пытаетесь взять на гуманизм, обращаетесь к его высшим чувствам. Просите, как я понял, не проливать кровь напавших на меня разбойников? Гляжу я на ваших пикинеров и вижу, как дрожат у них коленки при одной только мысли о драке с Геральтом из Ривии, ведьмаком, который управляется с упырями голыми руками. Здесь не прольется ни капли крови, никто ничуть не пострадает. За исключением тех, кто сломает ноги, удирая в город.
– Я, – спокойно проговорил краснолюд и молодцевато задрал бороду, – не могу сказать ничего плохого о своих коленях. До сих пор я не убегал ни от кого и привычек не изменю. Я не женат, о детях ничего не знаю, да и мать, малознакомую мне женщину, предпочел бы не втягивать в эту историю. Но данные мне приказы выполняю. Как всегда, скрупулезно. Не обращаясь ни к каким чувствам, ни к высшим, ни к низшим, прошу вас, господин Геральт из Ривии, принять решение. Я соглашусь с любым и поведу себя соответственно.
Они глядели друг другу в глаза, краснолюд и ведьмак.
– Ну хорошо, – сказал наконец Геральт. – Давайте кончать. Жаль терять день.
– Стало быть, согласен. – Фальвик поднял голову, глаза у него заблестели. – Согласен на поединок с благородным Тайлесом из Дорндаля?
– Да.
– Прекрасно. Приготовьтесь.
– Я готов. – Геральт натянул перчатку. – Не будем терять времени. Лютик, сохраняй спокойствие. Ты к этому вообще не имеешь никакого отношения. Правда, господин Кранмер?
– Абсолютно, – твердо сказал краснолюд и поглядел на Фальвика. – Абсолютно, господин Геральт. Как бы там ни было, это касается только вас.
Ведьмак вытянул меч из-за спины.
– Нет, – сказал Фальвик, доставая свой. – Своей бритвой ты драться не будешь. Возьми мой.
Геральт пожал плечами. Взял оружие графа и махнул им для пробы.
– Тяжелый, – отметил он холодно. – С таким же успехом можно биться заступами.
– У Тайлеса такой же. Шансы равные.
– Ах, вы такой шутник, рыцарь Фальвик. Ну невероятный!
Солдаты окружили поляну редкой цепью. Тайлес и ведьмак встали друг против друга.
– Господин Тайлес? Не желаете ли извиниться?
Рыцаренок стиснул зубы, заложил левую руку за спину, замер в позиции фехтовальщика.
– Нет? – усмехнулся Геральт. – Не послушаетесь гласа рассудка? Жаль.
Тайлес присел, прыгнул, напал молниеносно, без предупреждения. Ведьмак даже не подумал парировать, отклонился от плоского удара быстрым полуоборотом. Рыцаренок широко размахнулся, клинок снова рассек воздух. Геральт ловким пируэтом вышел из-под острия, мягко отскочил, сделал короткий финт и выбил Тайлеса из ритма. Тайлес выругался, рубанул широко, справа, на мгновение потерял равновесие, попытался восстановить, неловко и высоко заслонившись мечом. Ведьмак ударил со скоростью и силой молнии, саданул напрямую, выбросил руку на всю длину. Тяжелое оружие со звоном столкнулось с клинком Тайлеса так, что тот сильно ударил рыцаря по лицу. Тайлес взвыл, упал на колени и коснулся лбом травы. Фальвик подбежал к нему. Геральт воткнул меч в землю и отвернулся.
– Стража! – выкрикнул Фальвик. – Взять его!
– Стоять! Ни с места! – крикнул Деннис Кранмер, кладя руку на топор.
Солдаты замерли.
– Нет, граф, – медленно сказал краснолюд. – Я всегда выполняю приказы… скрупулезно. Ведьмак не дотронулся до рыцаря Тайлеса. Мальчишка ударился о собственную сталь. Ему не повезло.
– У него ранено лицо! Он обезображен на всю жизнь!
– Кожа срастается. – Деннис Кранмер уставился на ведьмака стальными глазами и обнажил в улыбке зубы. – А рубец? Рубцы для рыцаря – почетная память, повод для славы и хвалы, которых так желал ему Капитул. Рыцарь без шрама – пшик, не рыцарь. Спросите его, граф, убедитесь, что он рад.
Тайлес крутился на земле, плевался кровью, стонал и выл, вовсе не походя на обрадованного.
– Кранмер! – рявкнул Фальвик, вырывая свой меч из земли. – Ты пожалеешь об этом, клянусь!
Краснолюд отвернулся, медленно вытащил из-за пояса топор, откашлялся и сочно поплевал в правую руку.
– Ох, господин граф, – проскрипел он. – Не клянитесь напрасно. Терпеть не могу клятвопреступников, а князь Эревард дал мне право карать таких с ходу. Я пропущу ваши глупые слова мимо ушей. Но не повторяйте их, убедительно прошу.
– Ведьмак, – Фальвик, задыхаясь от ярости, повернулся к Геральту, – убирайся из Элландера. Немедленно. Тотчас.
– Я редко когда соглашаюсь с ним, – буркнул Деннис, подходя к ведьмаку и отдавая ему меч, – но в данном случае он прав. Уезжайте отсюда как можно скорее.
– Принимаем ваш совет. – Геральт перекинул ремень через плечо. – Но сначала… Мне надо кое-что сказать благородному графу. Господин Фальвик!
Рыцарь Белой Розы нервно заморгал, вытер руки о плащ.
– Возвратимся на минутку к кодексу вашего Капитула, – продолжал ведьмак, стараясь не улыбаться. – Очень меня интересует одно дельце. Если б, положим, я почувствовал себя недовольным и оскорбленным вашим поведением во всей этой афере и если б, допустим, вызвал вас на бой здесь, сейчас, на месте, как бы вы поступили? Сочли бы меня достаточно… достойным того, чтобы скрестить со мной клинки? Или отказались бы, зная, что в таком случае я счел бы вас недостойным даже того, чтобы на вас плюнуть, отхлестать по морде и дать пинка под зад на глазах кнехтов? А? Граф Фальвик, будьте столь любезны, удовлетворите мое любопытство.
Фальвик побледнел, отступил на шаг, оглянулся. Солдаты избегали его взглядов, Деннис Кранмер скривился, высунул язык и плюнул на солидное расстояние.
– Молчите, – продолжал Геральт, – но я слышу в вашем молчании глас рассудка, господин Фальвик. Вы удовлетворили мое любопытство, а теперь я удовлетворю ваше. Если вас интересует, что будет, ежели Орден пожелает каким-либо образом досадить матери Нэннеке либо ее жрицам и послушницам или же слишком уж грубо обойдется с капитаном Кранмером, то знайте, граф, я отыщу вас и, не посмотрев ни на какой кодекс, выпущу из вас кровь, как из поросенка.
Рыцарь побледнел еще сильнее.
– Не забывайте о моем обещании, господин Фальвик. Пошли, Лютик. Нам пора. Бывай, Деннис.
– Успеха, Геральт, – широко улыбнулся краснолюд. – Бывай! Рад нашей встрече, надеюсь, не последней.
– Взаимно, Деннис. Стало быть, до свидания.
Они нарочито медленно, не оглядываясь, отъехали. На рысь перешли только когда скрылись в лесу.
– Геральт, – вдруг проговорил поэт, – полагаю, мы не поедем прямо на юг? Думаю, надо обойти стороной Элландер и владения Эреварда. А? Или ты намерен продолжать спектакль?
– Нет, Лютик, не намерен. Поедем лесами, потом свернем на Купеческий тракт. Помни, при Нэннеке о сегодняшней драке ни слова. Ни словечка.
– Надеюсь, мы отправимся сразу же?
– Немедленно.

2 

Геральт наклонился, проверил исправленную скобу стремени, подогнал еще не размявшийся и туго идущий в пряжке стременной ремень. Подправил подпругу, сумы, скатанную за седлом попону и притороченный к ней серебряный меч. Нэннеке неподвижно стояла рядом, скрестив руки на груди.
Подошел Лютик, ведя под уздцы своего темно-гнедого мерина.
– Благодарим за гостеприимство, уважаемая, – серьезно сказал он. – И уж не злись на меня. Я ведь все равно знаю, что ты меня любишь.
– Конечно, – серьезно ответила Нэннеке. – Люблю тебя, шалопая, хоть и сама не знаю, за что. Ну, будьте…
– До встречи, Нэннеке.
– До встречи, Геральт. Следи за собой.
Ведьмак горько улыбнулся.
– Предпочитаю следить за другими. Это вообще-то полезнее.
Из-за храма, из-за оплетенных плющом колонн вышла Иоля в сопровождении двух младших послушниц. Она несла сундучок ведьмака. Иоля неловко избегала его взгляда, смущенная улыбка то появлялась, то сбегала с ее веснушчатой, пухленькой, покрытой румянцем мордашки. Сопровождающие ее послушницы не скрывали многозначительных взглядов, с трудом удерживаясь, чтобы не рассмеяться.
– Великая Мелитэле, – вздохнула Нэннеке. – Целая прощальная процессия. Возьми сундучок, Геральт. Я пополнила запасы твоих эликсиров, там все, чего недоставало. И то лекарство, знаешь, о чем я. Принимай регулярно каждые две недели. Не забывай. Это важно.
– Не забуду. Благодарю, Иоля.
Девушка опустила голову, подала ему сундучок. Ей так сильно хотелось что-то сказать. Но она не знала, что именно, какие слова произнести. И не знала, что сказала бы, если б могла. Не знала. И хотела.
Их руки соприкоснулись.
Кровь. Кровь. Кровь. Кости словно белые поломанные прутики. Сухожилия словно белесые шпагаты, вырывающиеся из-под кожи, раздираемой огромными, ощетинившимися лапами и острыми зубами. Ужасный звук разрываемого тела и крик – бесстыдный и ужасающий в своем бесстыдстве. В бесстыдстве конца. Смерти. Кровь и крик. Крик. Кровь. Крик…
– Иоля!!!
Нэннеке с невероятной при ее комплекции скоростью припала к лежащей на земле, напрягшейся, сотрясаемой конвульсиями девушке, придерживая ее за плечи и волосы. Одна из послушниц остановилась словно громом пораженная, другая, более скорая, опустилась на колени в ногах Иоли. Иоля выгнулась дугой, раскрыв рот в беззвучном крике.
– Иоля! – кричала Нэннеке. – Иоля! Говори! Говори, детка! Говори!
Девушка напряглась еще сильнее, закусила губу, тонкая струйка потекла по ее щеке. Нэннеке, покраснев от усилия, крикнула что-то, чего ведьмак не понял, но его медальон рванул шею так, что он непроизвольно наклонился, согнутый, придавленный невидимым грузом.
Иоля застыла.
Лютик, бледный как полотно, громко вздохнул. Нэннеке поднялась с колен. С трудом. Медленно.
– Заберите ее, – бросила она послушницам. Их было уже больше, они сбежались, серьезные, изумленные и молчаливые.
– Заберите ее, – повторила жрица. – Осторожно. И не оставляйте одну. Я сейчас приду.
Она повернулась к Геральту. Ведьмак стоял неподвижно, теребя поводья вспотевшей рукой.
– Геральт… Иоля…
– Молчи, Нэннеке.
– Я тоже это видела… Мгновение. Геральт, не уезжай.
– Я должен.
– Ты видел… видел это?
– Да. Не в первый раз.
– И что?
– Нет смысла оглядываться назад.
– Не уезжай, прошу тебя.
– Я должен. Займись Иолей. До свидания, Нэннеке.
Жрица медленно покачала головой, хлюпнула носом и вытерла рукой слезу резким, отрывистым движением.
– Прощай, – шепнула она, глядя ему в глаза.

Меч предназначения

Предел возможного

1

– Повторяю: он оттуда не выйдет, – убежденно сказал прыщавый, качая головой. – Уже час с четвертью, как залез. Ему конец.
Столпившиеся у развалин жители молчали, уставившись на чернеющее в руинах отверстие – заваленный камнями вход в подземелье. Толстяк в желтой суконной куртке переступил с ноги на ногу, кашлянул, снял с головы берет.
– Погодим еще, – сказал он, вытирая пот с реденьких бровей.
– А чего годить-то? – фыркнул прыщавый. – Там в подвалах он и сидит, василиск-то, аль забыли, солтыс? Кто войдет, тому и конец. Мало людей, что ль, погибало? Чего ждать-то?
– Мы ж договаривались, – неуверенно проворчал толстяк. – Как же так?
– С живым договаривались-то, солтыс, – проговорил спутник прыщавого, гигант в кожаном фартуке резника. – А теперича он мертв, это уж как пить дать. Сызначала было ведомо, на смерть идет, как и другие до него. Он и зеркала не прихватил, с одним мечом полез. А без зеркала – знамо дело – василиска не прибьешь.
– Считайте, сэкономили гроши, – добавил прыщавый. – Потому как платить за василиска теперя некому. Идите спокойно домой. А коня и колдуньино хозяйство мы возьмем, не пропадать же добру.
– Оно, конечно, так, – сказал резник. – Упитанная кобыла, да и вьюки плотно набиты. Глянем, что внутри.
– Как же так? Разве ж можно?
– Молчите, солтыс, и не встревайте, а то шишку заработаете, – предостерег прыщавый.
– Упитанная кобылка-то, – повторил резник.
– Оставь коня в покое, дорогуша.
Резник медленно обернулся к чужаку, который вышел из-за излома стены, из-за спин людей, скопившихся вокруг входа в подземелье.
У чужака были густые вьющиеся каштановые волосы, коричневая накидка поверх посаженного на вату кафтана, высокие сапоги верхового. И никакого оружия.
– Отойди от коня, – повторил он, ядовито усмехаясь. – Это как же? Чужой конь, чужая собственность, а ты уставился на нее своими слезящимися глазенками, тянешься к ней паршивой лапой? Это порядок?
Прыщавый, медленно засовывая руку за пазуху куртки, глянул на резника. Резник кивнул, указал головой на группку, из которой вышли еще двое. Плотные, стриженые. У обоих в руках дубинки, которыми на бойнях оглушают животных.
– Это кто ж ты такой, – спросил прыщавый, не вынимая руки из-за пазухи, – чтобы указывать нам, что порядок, а что нет?
– А тебе какое дело, дорогуша?
– Оружия не носишь?
– Верно. – Чужак усмехнулся еще ядовитее. – Не ношу.
– А зря. – Прыщавый вытащил руку из-за пазухи. В руке был длинный нож. – Вовсе даже зря не носишь-то.
Резник тоже вытащил нож, похожий на охотничий. Те двое шагнули вперед, поднимая дубинки.
– А мне как-то ни к чему, – сказал чужак, не двигаясь с места. – Мое оружие ходит следом.
Из-за развалин, мягко, уверенно ступая, вышли две девушки. Толпа незамедлительно расступилась, попятилась, поредела.
Девушки улыбались, сверкая зубами, щуря глаза, от уголков которых к ушам бежали широкие синие полосы татуировки. Мускулы играли на крепких бедрах, вырисовывающихся под рысьими шкурами, и на нагих круглых предплечьях повыше перчаток из кольчужной сетки. За спинами, тоже прикрытыми кольчужкой, торчали рукояти сабель.
Прыщавый постепенно, медленно согнул ноги в коленях, упустил нож на землю.
Из дыры в развалинах донесся грохот камней, скрежет, затем из тьмы вынырнули две руки, вцепившиеся в выщербленный край стены. Вслед за руками появилась голова с белыми, припорошенными кирпичной пылью волосами, затем бледное лицо и наконец рукоять меча, выступающая над плечом. Толпа шумела.
Белоголовый, горбатясь, вытащил из дыры удивительное существо – странное тело, покрытое пылью, напитавшейся кровью. Держа существо за длинный ящерный хвост, он молча бросил его к ногам тучного солтыса. Солтыс отскочил, споткнувшись о валяющийся кусок стены и не сводя глаз с искривленного птичьего клюва, перепончатых крыльев и серповидных когтей на чешуйчатых лапах.
– Василиск, – произнес белоголовый, отряхивая брюки от пыли. – Как договаривались. Извольте мои двести линтаров. Настоящих линтаров, не шибко фальшивых! Предупреждаю – проверю.
Солтыс дрожащими руками извлек мешочек. Белоголовый осмотрелся, на мгновение задержал взгляд на прыщавом, на валяющемся у его ног ноже, потом перевел взгляд на мужчину в коричневой накидке, на девушек в рысьих шкурах.
– Как всегда, – сказал он, принимая кошель из дрожащих рук солтыса. – Я для вас жизнью рискую ради паршивых денег, а вы тем временем подбираетесь к моим вещичкам. Никогда, пропади вы пропадом, не изменитесь.
– Мы не трогали, – забормотал резник, пятясь. Двое с дубинками уже давно растворились в толпе. – Не трогали мы ваши вещи, милсдарь.
– Весьма рад, – усмехнулся белоголовый. При виде его улыбки, расцветающей на бледном лице как распускающаяся роза, толпа стала быстро рассеиваться. – И потому, братец, я тебя тоже не трону. Иди с миром. Только быстро.
Прыщавый, пятясь, собрался бежать. Прыщи неприятно выделялись на его побледневшей физиономии.
– Эй, погоди-ка, – бросил ему человек в коричневой накидке. – Ты кое о чем забыл.
– О чем, милсдарь?
– Ты поднял на меня нож.
Одна из девушек, та, что повыше, вдруг качнулась на широко расставленных ногах и развернулась. Сабля, выхваченная неведомо когда, резко просвистела в воздухе. Голова прыщавого взмыла и по крутой дуге упала в зияющий провал, ведущий в подземелья. Тело быстро и тяжело, как срубленный ствол, рухнуло в кирпичный бой. Толпа ахнула. Вторая девушка, держа руку на рукояти сабли, ловко обернулась, защищая тыл. Это было ни к чему. Люди, спотыкаясь и кувыркаясь на развалинах, мчались что было сил к городку. Впереди внушающими уважение прыжками несся солтыс, всего на несколько сажен опережая огромного резника.
– Прекрасный удар, – холодно прокомментировал белоголовый, рукой в черной перчатке прикрывая глаза от солнца. – Прекрасный удар зерриканской саблей. Склоняю голову пред ловкостью и красотой свободных воительниц. Я – Геральт из Ривии.
– А я, – незнакомец в коричневой накидке указал на грудь, где красовался выцветший герб в виде трех черных птиц, сидящих рядком на однотонном золотом поле, – Борх по прозвищу Три Галки. А это мои девочки, Тэя и Вэя. Так их называю я, об их настоящие имена можно язык сломать. Обе, как вы догадались, зерриканки.
– Если б не они, я, похоже, остался бы и без коня, и без имущества. Благодарю вас, воительницы. Благодарю и вас, благородный господин Борх.
– Три Галки. И никаких господ. Тебя что-нибудь держит в здешних краях, Геральт из Ривии?
– Отнюдь.
– Прекрасно. Предлагаю: тут неподалеку, на перекрестье дороги к речному порту, есть трактир, «Под Задумчивым Драконом» называется. Тамошней кухне нет равных на сто верст окрест. Я как раз направляюсь туда перекусить и заночевать. Буду рад, если составишь компанию.
– Борх, – белоголовый отвернулся от коня, глянул в светлые глаза незнакомца, – не хочу, чтобы между нами вкралась какая-либо неясность. Я – ведьмак.
– Догадываюсь. А произнес ты это так, будто сообщил: я – прокаженный.
– Встречаются и такие, – медленно проговорил Геральт, – что предпочитают компанию прокаженных обществу ведьмака.
– Есть и такие, – засмеялся Три Галки, – которые предпочитают овец девушкам. Что ж, им можно только посочувствовать. И тем и другим. Повторяю предложение.
Геральт снял перчатку, пожал протянутую ему руку.
– Принимаю. Рад знакомству.
– Ну так в путь. Я голоден как волк.

2 

Трактирщик протер тряпкой шершавые доски стола, поклонился и улыбнулся. У него недоставало двух передних зубов.
– Та-а-ак. – Три Галки какое-то время разглядывал закопченный потолок и копошащихся под ним пауков. – Та-а-ак… Для начала… Для начала пиво. Ну, чтобы дважды не ходить, полный бочонок. А к пиву… Что можешь предложить к пиву, дорогуша?
– Сыр? – рискнул трактирщик.
– Не-а, – поморщился Борх. – Сыр будет на десерт. К пиву надо бы что-нибудь кисленького и остренького.
– Тогда так. – Трактирщик улыбнулся еще шире. Два передних зуба были не единственными, которых у него недоставало. – Угорьки с чесноком в масле и уксусе либо маринованные стручки зеленого перца.
– Порядок. И то и другое. А потом суп, такой, как я когда-то тут едал, в нем еще плавали разные там улиточки, рыбки и другая шикарная дрянь.
– Уха плотогонов?
– Во-во. А потом печенку с яичницей и луком. А потом кучу раков. Укропу засыпь в котел сколько влезет. А потом сыр и салат. А потом… ну, там видно будет.
– К вашим услугам. Для всех? Четыре раза, стало быть?
Зерриканка что повыше отрицательно покачала головой, многозначительно похлопала себя по талии, обернутой плотно прилегающей льняной рубашкой.
– Забыл! – Три Галки подмигнул Геральту. – Девочки блюдут линию. Хозяин, печенку только для нас. Пиво давай сразу, вместе с угорьками. С остальным маленько повремени, чтоб не стыло. Мы пришли не обжираться, а просто провести время в приятной беседе.
– Понято. – Трактирщик снова поклонился.
– Расторопность – важная штука в твоем деле. Давай руку, дорогуша.
Звякнули золотые монеты. Трактирщик разинул рот до предела возможного.
– Это не аванс, – сообщил Три Галки. – Это за понятливость. А теперь жми на кухню, парень.
В эркере было тепло. Геральт расстегнул пояс, сбросил кафтан и закатал рукава рубахи.
– Похоже, – сказал он, – ты не страдаешь отсутствием наличных. Живешь привилегиями рыцарства?
– Частично, – усмехнулся Три Галки, не входя в детали. – Частично.
Быстро управились с угорьками и четвертью бочонка. Зерриканки тоже не скромничали, явно повеселели и начали перешептываться. Вэя, та, что повыше, вдруг рассмеялась.
– Девочки говорят на всеобщем? – тихо спросил Геральт, косясь на них краешком глаза.
– Слабо. И не болтливы. Что похвально. Ну как тебе суп, Геральт?
– Угу…
– Выпьем?
– Угу…
– Геральт, – Три Галки отложил ложку и воспитанно рыгнул, – вернемся ненадолго к нашему дорожному разговору. Я понял, что ты, ведьмак, путешествуешь с одного конца света на другой, а по пути, если попадется какое-нибудь чудовище, убиваешь. И на это живешь. В том и состоит ведьмачья профессия?
– Более-менее.
– А случается, что тебя специально куда-нибудь вызывают? Ну, скажем, по особому заказу. И ты едешь и выполняешь?
– Зависит от того, кто вызывает и зачем.
– И за сколько?
– Тоже верно. – Ведьмак пожал плечами. – Все дорожает, а жить надо, как говаривала одна моя знакомая колдунья.
– Довольно четкий подход, я бы сказал, очень практичный. А ведь в основе лежит какая-то идея, а, Геральт? Конфликт сил Порядка с силами Хаоса, как говаривал один мой знакомый колдун. Полагаю, ты выполняешь некую миссию, защищаешь людей от зла всегда и везде. Без разбора. Стоишь по четко определенную сторону… частокола.
– Силы Порядка, силы Хаоса. Какие громкие слова, Борх. Тебе обязательно надо поставить меня по какую-то сторону частокола в конфликте, который, как считается, извечен, начался задолго до нас и продлится, когда нас уже не будет. На чьей стороне стоит кузнец, когда подковывает коней? Или наш трактирщик, который уже мчится сюда с чугуном баранины? Что, по-твоему, определяет границу между Хаосом и Порядком?
– Все очень просто. – Три Галки посмотрел ему в глаза. – Хаос есть угроза, сторона агрессивная, Порядок же – сторона, которой угрожают, требуя защиты. Давай выпьем. И возьмемся за агнца.
– Верно!
Блюдущие линию зерриканки устроили перерыв, который в ускоренном темпе заполнили пивом. Вэя, наклонившись к плечу подруги, снова что-то шепнула, касаясь косичкой столешницы. Тэя, та, что пониже, громко рассмеялась, весело прищурив татуированные веки.
– Да, – сказал Борх, обгладывая кость. – Продолжим беседу, если не возражаешь. Я понял, ты не стремишься встать на сторону какой-либо из Сил. Просто делаешь свое дело.
– Делаю.
– Но от конфликта между Хаосом и Порядком не убежишь. Ты – не кузнец, хоть и использовал такое сравнение. Я видел, как ты работаешь. Входишь в подземелье в руинах и выносишь оттуда усекновенного василиска. Есть, дорогуша, разница между подковыванием лошадей и уничтожением василисков. Ты сказал, что за соответствующую плату помчишься на край света и прикончишь чудовище, на которое тебе укажут. Предположим, свирепого дракона, опустошающего…
– Неудачный пример, – прервал Геральт. – Видишь ли, ты с самого начала напутал с Хаосом и Порядком. Драконов, которые, несомненно, представляют Хаос, я не убиваю.
– Как же так? – Три Галки облизнул пальцы. – Чего это вдруг? Ведь среди всех чудовищ дракон, пожалуй, самый вредный, самый жестокий и самый яростный. Самый что ни на есть отвратный гад. Нападает на людей, пышет огнем и похищает этих, как их, ну, девиц, ежели такие найдутся. Мало, что ли, рассказов слышал? Не может быть, чтобы ты, ведьмак, не записал на свой счет парочку драконов.
– Я не охочусь на драконов, – сухо сказал Геральт. – Вилохвостов, ослизгов, летюг. И на истинных драконов тоже – зеленых, черных, красных. Прими это к сведению, и все тут.
– Ты меня удивил, – сказал Три Галки. – Ну ладно, принял к сведению. Впрочем, повременим с драконами, я вижу на горизонте нечто красное, это, несомненно, наши раки. Выпьем!
Они с хрустом рвали зубами красные панцири, высасывали белое мясо. Сильно щекочущая губы соленая вода бежала даже по кистям рук. Борх наливал пиво, уже задевая черпаком дно бочонка. Зерриканки еще больше развеселились, зыркали глазами по трактиру, зловеще ухмыляясь, ведьмак был уверен, что они ищут повода учинить скандал. Три Галки тоже, видимо, это заметил, потому что вдруг пригрозил им раком, взятым за хвост. Девушки захихикали, а Тэя, выпятив губки будто для поцелуя, сделала глазки – при ее татуированной физиономии картинка была довольно жутенькая.
– Дикие, ну прям лесные коты, – буркнул Три Галки. – За ними нужен глаз да глаз. У них, дорогуша, раз-два – и на полу куча кишок. Но стоят любых денег. Если бы ты знал, на что они способны…
– Знаю, – кивнул Геральт. – Лучшего эскорта не сыскать. Зерриканки – прирожденные воины, их с детства натаскивают на драку.
– Я не о том. – Борх сплюнул на стол рачью лапку. – Я имел в виду, какие они в постели.
Геральт беспокойно глянул на девушек. Обе улыбались. Вэя молниеносным, почти незаметным движением потянулась к тарелке. Глядя на ведьмака прищуренными глазами, с хрустом разгрызла панцирь. Ее губы блестели от соленой воды. Три Галки опять громко рыгнул и сказал:
– Итак, Геральт, на драконов ты не охотишься, ни на зеленых, ни на черных, ни на красных. Принял к сведению. А почему, позволь поинтересоваться, только на эти три цвета?
– Четыре, если быть точным.
– Ты упоминал три.
– Тебя интересуют драконы, Борх? Есть какая-то особая причина?
– Нет, просто любопытство.
– Угу. А что до цветов, то так принято классифицировать истинных драконов. Хоть это и не совсем точно. Зеленые драконы, самые распространенные, скорее серые, как обычные ослизги. У красных фактически красноватый или кирпичный цвет. Больших драконов темно-коричневого цвета принято называть черными. Самые редкие – белые драконы, мне такой никогда не встречался. Они держатся далеко на севере. Якобы.
– Интересно. А знаешь, о каких драконах я еще слышал?
– Знаю. – Геральт отхлебнул пива. – О тех же, о которых слышал и я. О золотых. Таких нет.
– Почему ты так утверждаешь? Только потому, что никогда не видел? Белого ты тоже не видел.
– Не в том дело. За морями, в Офире и Зангвебаре, есть белые лошади в черную полоску. Их я тоже никогда не видел, но знаю, что они существуют. А вот золотой дракон – существо мифическое. Легендарное. Как, скажем, феникс. Фениксов и золотых драконов не бывает.
Вэя, поставив локти на стол, с интересом глядела на него.
– Надо думать, ты знаешь, о чем говоришь. Ты же ведьмак. – Борх набрал пива из бочки. – Однако, я думаю, у каждого мифа, у каждой легенды должны быть какие-то корни. И у этих корней что-то лежит.
– Лежит, – согласился Геральт. – Чаще всего мечта, желание, тоска. Уверенность, что нет предела возможному. А иногда – случай.
– Именно что случай. Может, когда-то и был золотой дракон, единичная, неповторимая мутация?
– Если и так, то его постигла судьба всех мутантов, – отвернулся ведьмак. – Он чересчур отличался от других, чтобы выжить.
– Ха! – произнес Три Галки. – Теперь ты противоречишь законам природы, Геральт. Мой знакомый колдун говаривал, что в природе у каждого существа есть продолжение, и оно, существо, стало быть, выдюжит тем или иным образом. Конец одного – это начало другого, нет предела возможному, во всяком случае, природе таковые не знакомы.
– Крупным оптимистом был твой знакомый колдун. Только одного он не принял во внимание: ошибки, которую совершила природа. Или те, кто с ней играл. Золотой дракон и другие подобные мутанты если и существовали, то сохраниться не могли. Ибо мешала тому сама природа, предел возможного.
– Что еще за предел?
– Мутанты, – на скулах Геральта заиграли желваки, – мутанты стерильны, Борх. Только в легендах может выжить то, что в природе выжить не может. Только легенде и мифу не ведомы пределы возможного.
Три Галки молчал. Геральт взглянул на девушек, на их вдруг посерьезневшие лица. Вэя неожиданно наклонилась к нему, охватила его шею жесткой мускулистой рукой, прикоснулась к щеке губами, влажными от пива.
– Любят они тебя, – медленно проговорил Три Галки. – Пусть меня скособочит, они тебя любят!
– Что тут странного? – грустно улыбнулся ведьмак.
– Ничего. Но это надо обмыть. Хозяин! Еще бочонок!
– Куда ты! Ну, разве что кувшин.
– Два кувшина! – рявкнул Три Галки. – Тэя, я на минуточку выйду.
Зерриканка встала, подняла с лавки саблю, окинула зал тоскливым взглядом. Хоть до того, как заметил ведьмак, несколько пар глаз хищновато разгорелись при виде пухлого кошеля, никто не решился выйти вслед за Борхом, нетвердой походкой направлявшимся к выходу во двор. Тэя пожала плечами и последовала за работодателем.
– Как тебя по-настоящему зовут? – спросил Геральт оставшуюся за столом Вэю. Девушка сверкнула белыми зубами. Рубаха у нее была расшнурована почти до пределов возможного. Ведьмак не сомневался, что это очередной вызов залу.
– Альвэаэнэрле.
– Красиво. – Ведьмак был уверен, что зерриканка сложит губки бантиком и подмигнет. И не ошибся. – Вэя?
– А?
– Почему вы ездите с Борхом? Вы, свободные воительницы? Ты можешь ответить?
– Хм…
– Что «хм»?
– Он… – Зерриканка собрала лоб в складки, пытаясь отыскать слово. – Он… самый… красивый.
Ведьмак кивнул. Критерии, на основании которых женщины оценивали привлекательность мужчин, не впервой ставили его в тупик.
Три Галки ввалился в эркер, на ходу застегивая штаны и громко отдавая распоряжения трактирщику. Державшаяся в двух шагах позади Тэя, прикидываясь утомленной, осматривала залу, купцы и плотогоны старательно избегали ее взглядов. Вэя высасывала очередного рака, то и дело бросая на ведьмака многозначительные взгляды.
– Я заказал еще по угрю, теперь жареному. – Три Галки тяжело опустился на стул, позвякивая незастегнутым поясом. – Намучился я с этими раками и вроде бы проголодался. И договорился тут для тебя о ночлеге. Какой смысл тащиться ночью. Еще повеселимся. Ваше здоровье, девочки.
– Vessekheal, – сказала Вэя, подняв кубок. Тэя подмигнула и потянулась, при этом ее захватывающий дух бюст, против ожиданий Геральта, не разорвал рубаху.
– Повеселимся. – Три Галки перегнулся через стол и шлепнул Тэю по заду. – Повеселимся, ведьмак. Эй, хозяин, а ну жми сюда!
Трактирщик быстро прибежал, вытирая руки фартуком.
– Бадья у тебя найдется? Такая, для стирки, крепкая и большая?
– Сколь большая, господин?
– На четверых…
– На… четверых… – Трактирщик разинул рот.
– На четверых, – сказал Три Галки, вынимая из кармана пузатый мешочек.
– Найдется, – облизнулся трактирщик.
– Ну и чудно, – рассмеялся Борх. – Вели отнести ее наверх в мою комнату и наполнить горячей водой. Быстро, дорогуша. И пива вели тоже туда отнести, три кувшина.
Зерриканки захохотали и одновременно подмигнули.
– Которую хочешь? – спросил Три Галки. – Ну? Которую?
Ведьмак поскреб затылок.
– Знаю, трудно выбрать, – с пониманием сказал Три Галки. – Я и сам порой колеблюсь. Ладно, разберемся в бадье. Эй, девочки! Помогите подняться по лестнице!

3 

На мосту был заслон. Дорогу перегораживало длинное крепкое бревно, лежащее на деревянных козлах. Перед ним и за ним стояли алебардисты в кожаных, украшенных шишками куртках и островерхих шлемах с прикрывающими шею кольчугами. Над дорогой лениво шевелилось пурпурное полотнище со знаком серебряного грифа.
– Что за черт? – удивился Три Галки, шагом подъезжая к бревну. – Проезда нет?
– Грамота есть? – спросил стоявший ближе других алебардист, не вынимая изо рта прутик, который жевал то ли с голоду, то ли ради того, чтобы убить время.
– Какая грамота? Что такое, мор, что ли? Иль война? Кто приказал перекрыть дорогу?
– Король Недамир, властитель Каингорна. – Стражник перебросил прутик в другой угол рта и указал на хоругвь. – Без грамоты в горы не можно.
– Идиотизм какой-то, – сказал Геральт утомленным голосом. – Здесь же не Каингорн, а Голопольские владения. Голополье, а не Каингорн взимает пошлину с мостов через Браа. При чем тут Недамир?
– Не ко мне вопрос. – Стражник выплюнул прутик. – Не мое дело. Мне только грамоту проверить. Хочите – говорите с десятником.
– А где он?
– Вона там, за хозяйством сборщика пошлины на солнышке греется, – сказал алебардист, глядя не на Геральта, а на голые бедра зерриканок, лениво потягивающихся в седлах.
За домом сборщика пошлины на сохнущих бревнах сидел стражник, концом древка алебарды выводящий на песке женщину, вернее, ее фрагмент в весьма своеобразном ракурсе. Рядом, нежно касаясь струн лютни, полулежал худощавый мужчина в надвинутой на глаза фантазийной шапочке сливового цвета, украшенной серебряной пряжкой и длинным, нервно покачивающимся пером цапли.
Геральту были знакомы и эта шапочка, и это перо, известные от Буйны до Яруги в замках, молельнях, на постоялых дворах, в корчмах и борделях. Особенно в борделях.
– Лютик!
– Ведьмак Геральт! – Из-под сдвинутой шапочки выглянули веселые синие глаза. – Надо же! И ты здесь? У тебя, случайно, грамоты нет?
– Да что вы все носитесь с этой грамотой? – соскочил с седла ведьмак. – Что тут происходит, Лютик? Мы хотели перебраться на другой берег Браа, я, рыцарь Борх Три Галки и наше сопровождение. И, оказывается, не можем.
– Я тоже не могу. – Лютик встал, снял шапочку, с преувеличенной учтивостью поклонился зерриканкам. – Меня тоже не желают пропустить на другой берег. Меня, Лютика, известнейшего в радиусе тысячи верст менестреля и поэта, не пропускает этот вот десятник, тоже, как видите, жрец искусства.
– Никого без грамоты не пущу, – понуро проговорил десятник, после чего дополнил рисунок последней, завершающей деталью, ткнув концом древка в песок.
– Ну и лады, – сказал ведьмак. – Проедем левым берегом. Правда, так до Хенгфорса дорога будет подальше, но что делать, на нет и суда нет.
– До Хенгфорса? – удивился бард. – Так ты, Геральт, не с Недамиром едешь? Не за драконом?
– За каким таким драконом? – заинтересовался Три Галки.
– Не знаете? Нет, серьезно? Ну, так надо вам обо всем рассказать, господа хорошие. Я все равно тут жду, может, проедет с грамотой кто-нибудь из тех, кто меня знает, и позволит присоединиться. Присаживайтесь.
– Сейчас, – сказал Три Галки. – Солнце на три четверти от зенита, а у меня жажда, мочи нет. Не болтать же на сухую. Тэя, Вэя, вернитесь-ка рысью в городок и купите бочонок.
– Вы нравитесь мне, господин…
– Борх по прозвищу Три Галки.
– Лютик, именуемый Несравненным. Некоторыми девушками.
– Рассказывай, Лютик, – нетерпеливо бросил ведьмак. – Не торчать же тут до вечера.
Бард ухватил пальцами гриф лютни, резко ударил по струнам.
– Как предпочитаете, стихотворной речью или нормальной?
– Нормальной.
– Извольте. – Лютик тем не менее не отложил лютни. – Послушайте же, благородные господа, что случилось неделю тому непоодаль города вольного, Голопольем нареченного. Так вот, ранним утром, едва поднимающееся солнышко зарумянило висящие над полями и лугами покровы туманов…
– Ведь решили – нормальной! – напомнил Геральт.
– А разве нет? Ну ладно, ладно. Понимаю. Кратко, без метафор. На пастбища под Голопольем повадился прилетать дракон.
– Э-э-э, – протянул ведьмак. – Что-то не верится. Уж сколько лет никто в тех местах не видывал драконов. А не был ли это обычный ослизг? Попадаются ослизги почти такие же большие…
– Не обижай, ведьмак. Я знаю, что говорю. Видел. Понимаешь, мне повезло, я как раз был в Голополье на ярмарке и видел все своими глазами. Баллада уже готова, но вы не хотели…
– Рассказывай. Большой был?
– В три конских тулова. В холке не выше лошади, но гораздо толще. Серый, как песок.
– Зеленый, стало быть.
– Ну да. Прилетел неожиданно, свалился прямо на отару овец, разогнал пастухов, задавил с дюжину животных, четырех зарезал и улетел.
– Улетел… – Геральт покачал головой. – И все? Конец?
– Не конец. На следующее утро прилетел снова, теперь уже поближе к городку. Спикировал на группу баб, стиравших белье на берегу Браа. Ух и драпали же они! В жизни своей так не смеялся. А дракон проделал три круга над Голопольем и полетел на пастбища, там снова взялся за овец. Тут-то и началась паника и неразбериха, потому как до того мало кто верил пастухам. Ипат скликал местную милицию и цеховиков, но не успели они собраться, как народ взял дело в свои руки и прикончил дракона.
– Как?
– Весьма народным способом. Местный сапожник, Козоед, придумал, как доконать гадину. Забили овцу, напихали в нее чемерицы, волчьей ягоды, собачьей петрушки, серы и сапожного дегтя. Для верности местный аптекарь влил две кварты своей микстуры от чирьяков, а богослужитель из святилища Кревы прочитал над всей этой пакостью молитву. Потом поставили приготовленную таким образом овечку посреди стада и подперли колышками. По правде говоря, никто не верил, что дракон клюнет на это за версту смердящее дерьмо, но реальность превзошла все ожидания. Не удостоив вниманием живых и блеющих овечек, гад заглотал приманку вместе с колом.
– И что? Ну же, Лютик, говори.
– А я что? Ну вот. Прошло ровно столько времени, сколько требуется сноровистому мужику, чтобы расшнуровать дамский корсет, и дракон как примется рычать да пускать дымы передом и задом, подпрыгивать да пытаться взлететь. Потом вдруг словно бы осовел и замер. Двое добровольцев отправились проверить, дышит ли еще отравленный гад, – местный могильщик и здешний дурачок, зачатый чокнутой дочкой дровосека и ротой кнехтов, проходивших через Голополье еще во времена правления воеводы Щукобоба.
– Ох и заливаешь ты, Лютик!
– Не заливаю, а украшаю, а это разные вещи.
– Почти. Рассказывай, время уходит.
– Итак, как я сказал, могильщик и храбрый идиот отправились на разведку. Потом мы насыпали над ними небольшой, но радующий глаз курганчик.
– Так, – сказал Борх. – Стало быть, дракон еще жил?
– Эге, – весело сказал Лютик. – Жил. Но так ослаб, что не сожрал ни могильщика, ни полуидиота, а только слизал с них кровь. А потом, ко всеобщему удивлению, улетел, поднявшись с немалым трудом. Взлетит локтей на полтораста – и хрясть об землю, да с грохотом, потом взлетит снова. Иногда брел, волоча лапы. Те, что посмелее, пошли за ним следом, не теряя его из виду. И знаете что?
– Ну, Лютик?
– Дракон скрылся в ущельях Пустульских гор, в районе истоков Браа, и как в воду канул в тамошних пещерах.
– Все ясно, – сказал Геральт. – Дракон, вероятно, спал в тех пещерах несколько столетий летаргическим сном. Слышал я о таких случаях. Там же скорее всего хранятся его сокровища. Теперь понятно, почему алебардисты блокируют мост. Кому-то не терпится наложить лапу на его богатства. А этот «кто-то» – Недамир из Каингорна.
– Точно, – подтвердил трубадур. – Голополье аж бурлит, потому как там считают, что дракон и сокровища принадлежат им. Но боятся поссориться с Недамиром. Недамир – сопляк, еще даже бриться не начал, а уже успел показать, что с ним ссориться не с руки. А дракон, видать, ему потребен до зарезу, потому-то он так быстро и среагировал.
– Ты хотел сказать, не дракон, а сокровища.
– В том-то и дело, что больше дракон, чем сокровища. Потому что, понимаете, Недамир положил глаз на соседнее княжество, Маллеору. Там после неожиданной и странной смерти князя осталась княжна в возрасте, я бы сказал так: предпостельном. Вельможи из Маллеоры с неприязнью смотрят на Недамира и других претендентов, потому как знают, что новый властитель быстренько их обуздает, не то что малолетняя княжна. Вот они и раскопали где-то старое и пылью покрытое предсказание, будто митра и рука девушки положены тому, кто победит дракона. Поскольку дракона здесь никто давным-давно не видел, постольку все думали, что могут спать спокойно. Ясное дело, Недамир начихал бы на легенду и взял Маллеору силой, но когда разошлась весть о Голопольском драконе, он сообразил, что может побить маллеорских дворян их собственным оружием. Явись он с драконьей башкой в руках, народ встретил бы его как ниспосланного богами монарха, а вельможи не посмели бы и пикнуть. И после сказанного вы еще удивляетесь, что Недамир помчался за драконом, как кот с полным пузырем? К тому же за таким драконом, который уже и так еле ноги волочит? Для него это чистый подарок, улыбка судьбы, черт бы его побрал.
– А дороги перекрыл от конкурентов.
– Пожалуй. И от голопольцев. Но при этом по всей округе разослал конных с грамотами, адресованными тем, кто должен дракона прихлопнуть, потому как Недамир не горит желанием лично лезть в пещеру с мечом. Мигом собрали самых известных драконьеров. Многие тебе, вероятно, знакомы, Геральт.
– Возможно. Кто приехал?
– Эйк из Денесле – это раз.
– Скажите… – Ведьмак тихо свистнул. – Богобоязненный и добродетельный Эйк, рыцарь без страха и упрека, собственной персоной.
– Ты его знаешь, Геральт? – спросил Борх. – Он что, действительно такой спец по драконам?
– Не только по драконам. Эйк управится с любым чудовищем. Он убивал даже мантихоров и грифов. Говорят, прикончил нескольких драконов. Силен рыцарь. Но здорово портит мне дело, курицын сын, потому как даже денег не берет. Кто еще, Лютик?
– Рубайлы из Кринфрида.
– Ну, значит, дракону конец. Даже если он выкарабкался. Эта троица – та еще банда, дерутся не часто, но эффективно. Вымордовали всех ослизгов и вилохвостов в Редании, а попутно покончили с тремя красными и одним черным драконом, а это уже говорит о многом. Ну, все?
– Нет. Присоединилась шестерка краснолюдов под командой Ярпена Зигрина.
– Его не знаю.
– Но о драконе Оквисте с Кварцевой горы слыхал?
– Слыхал. И видел камни из его сокровищницы. Были там сапфиры редчайшего оттенка и алмазы размером с черешню.
– Ну так знай, именно Ярпен Зигрин и его краснолюды уделали Оквиста. Об этом была сложена баллада, но слабенькая, не моя. Ежели не слышал, ничего не потерял.
– Все?
– Да. Не считая тебя. Ты утверждал, будто не знаешь о драконе, может, и верно. Ну, теперь знаешь. И что?
– А ничего. Дракон меня не интересует.
– Ха! Хитер, Геральт. Все равно грамоты-то у тебя нету.
– Повторяю, дракон меня не интересует. А ты, Лютик? Тебя-то что так тянет в те края?
– А как же иначе? – пожал плечами трубадур. – Надобно быть при событиях и зрелищах. О битве с драконом будут говорить. Но одно дело – сложить балладу на основе рассказов и совсем другое – если видел бой своими глазами.
– Бой? – засмеялся Три Галки. – И-эх! Что-то вроде забоя свиньи или разделки падали. Слушаю я вас и не могу в толк взять – знаменитые вояки мчатся сломя голову только для того, чтобы добить полудохлого дракона, отравленного каким-то хамом. Смех и слезы.
– Ошибаешься, – сказал Геральт. – Если дракон не пал от отравы на месте, значит, его организм уже нейтрализовал яд и дракон полностью восстановил силы. Впрочем, это не столь важно. Рубайлы из Кринфрида в любом случае его прикончат, но без боя, если хочешь знать, не обойдется.
– Значит, ставишь на рубайл, Геральт?
– Конечно.
– Как же, – усомнился молчавший до того стражник. – Драконище – существо магическое, и его иначе как колдовством не возьмешь. Уж если кто с ним и управится, так та волшебница, что проезжала тута вчерась.
– Кто? – наклонил голову Геральт.
– Волшебница, – повторил стражник. – Я же сказал.
– Имя назвала?
– Угу. Только я позабыл. Грамота у нее была. Молодая, красивая, на свой манер, но глазищи… Сами знаете. Человека аж в дрожь кидает, когда такая на него зыркнет.
– Ты что-нибудь знаешь, Лютик? Кто это может быть?
– Нет, – поморщился бард. – Молодая, красивая, да еще и глаза. Тоже мне – приметы. Все они такие. Ни одна из тех, кого я знаю, а знаю я, поверь, многих, не выглядит старше двадцати пяти – тридцати, а ведь некоторые из них, слышал я, еще помнят те времена, когда бор шумел там, где теперь стоит Новиград. В конце концов, зачем существуют эликсиры из мандрагоры? Да и в глаза они себе тоже этот поскрип накапывают, чтобы блестели. Баба, она и есть баба.
– Не рыжая? – спросил ведьмак.
– Нет, господин, – ответил десятник. – Черная.
– А конь какой масти? Гнедой с белой звездочкой?
– Нет. Вороной. Как она. И вообще, говорю вам, она дракона прикончит. Дракон – работа для колдуна. Человеческая сила супротив него слаба.
– Интересно, что б на это сказал Козоед, – рассмеялся Лютик. – Сыщись у него под рукой что-нибудь покрепче чемерицы и волчьей ягоды, сегодня драконья шкура уже сушилась бы на голопольском частоколе, баллада была бы сложена, а я не парился бы здесь на солнце…
– Как получилось, что Недамир не взял тебя с собой? – спросил Геральт, искоса поглядывая на поэта. – Ты же был в Голополье, когда они отправлялись. Или король не любит артистов? Как вышло, что ты тут жаришься, вместо того чтобы тренькать при королевском стремени?
– Виной тому некая юная вдова, – грустно сказал Лютик. – Черт бы ее побрал. Загулял я, а на другой день Недамир и прочие были уже за рекой. Прихватили даже Козоеда и лазутчиков из голопольской милиции, только обо мне забыли. Я толкую десятнику, а он свое…
– Есть грамота – пускаю, – равнодушно проговорил алебардист, отливая на стену дома сборщика пошлины. – Нет грамоты – не пускаю. Приказ такой…
– О, – прервал его Три Галки. – Девочки возвращаются с пивом.
– И не одни, – добавил, вставая, Лютик. – Гляньте, какой конь. Сущий дракон!
Со стороны березовой рощицы галопом мчались зерриканки, а между ними всадник на крупном боевом беспокойном жеребце.
Ведьмак тоже поднялся.
На наезднике был фиолетовый бархатный кафтан с серебряными галунами и короткий плащ, отороченный собольим мехом. Выпрямившись в седле, он гордо глядел на них. Геральту были знакомы такие взгляды. И не сказать, чтобы нравились.
– Приветствую вас. Я – Доррегарай, – представился наездник, медленно и с достоинством слезая с коня. – Мэтр Доррегарай. Чернокнижник.
– Мэтр Геральт. Ведьмак.
– Мэтр Лютик. Поэт.
– Борх по прозвищу Три Галки. А с моими девочками – они вон там вынимают пробку из бочонка – ты уже познакомился, мэтр Доррегарай.
– Действительно, – не улыбнувшись, проговорил чародей. – Мы обменялись поклонами, я и прелестные воительницы из Зеррикании.
– Ну и славно. – Лютик роздал кожаные кубки, которые принесла Вэя. – Выпейте с нами, мэтр чародей. Господин Борх, десятнику тоже налить?
– Конечно. Иди к нам, вояка.
– Я думаю, – проговорил чернокнижник, благовоспитанно отхлебнув небольшой глоток, – что к заставе на мосту вас привела та же цель, что и меня?
– Если вы имеете в виду дракона, мэтр, – сказал Лютик, – то так и есть. Я собираюсь сложить балладу на месте. Увы, вот этот десятник, человек, видно, неотесанный, не желает пропускать. Требует грамоты. И все тут.
– Прощения просим. – Алебардист выпил свое пиво, причмокнул. – У меня приказ никого без грамоты не пропускать. А похоже, уже все Голополье скучилось тута с телегами и готово отправиться в горы за драконом. У меня приказ…
– Твой приказ, солдат, – насупился Доррегарай, – касается только орущей голытьбы, распутных девок, которые распространяют болезни, воров, подонков общества и гуляк. Но не меня.
– Без грамоты никого не пропущу, – нахмурился десятник. – Клянусь…
– Не клянись, – прервал Три Галки. – Лучше выпей-ка еще. Тэя, налей этому мужественному воину. И давайте присядем, милостивые государи. Пить стоя, торопливо и без соответствующей торжественности не пристало благородным людям.
Расселись на тюках вокруг бочонка. Алебардист, свежевозведенный в благородные, покраснел от удовольствия.
– Пей, боевой сотник, – поторапливал Три Галки.
– Я вроде бы десятник, не сотник. – Алебардист еще больше покраснел.
– Но будешь сотник, пренепременно, – осклабился Борх. – Парень ты хват, башковитый, мигом дорастешь.
Доррегарай, отказавшись от добавки, повернулся к Геральту.
– В городишке все еще толкуют о василиске, уважаемый ведьмак, а ты, вижу, уже на дракона замахнулся, – тихо сказал он. – Интересно, тебе позарез нужны наличные или ты из чистого удовольствия забиваешь существа, которым угрожает вымирание?
– Странное любопытство, – ответил Геральт, – в устах того, кто сломя голову мчится, чтобы успеть выбить у зарезанного дракона зубы, столь ценные при изготовлении колдовских снадобий и эликсиров. А правда ли, уважаемый мэтр, что лучшие зубы те, которые выбивают у живого дракона?
– Ты уверен, что я еду ради этого?
– Уверен. Но тебя уже опередили, Доррегарай. Тут успела проследовать твоя коллега с грамотой, каковой ты, к примеру, не имеешь. Черноволосая, ежели тебя это интересует.
– На вороном коне?
– Кажется.
– Йеннифэр, – недовольно буркнул Доррегарай. Ведьмак незаметно для всех вздрогнул.
Наступившую тишину прервала отрыжка будущего сотника.
– Никого… этта… без грамоты…
– Двести линтаров хватит? – Геральт спокойно вытащил мешочек, полученный за василиска от тучного солтыса.
– Геральт, – загадочно улыбнулся Три Галки. – Так все-таки…
– Прости, Борх. Сожалею, но я не поеду с вами в Хенгфорс. Может, другим разом. Может, еще встретимся.
– Ничего не влечет меня в Хенгфорс, – медленно произнес Три Галки. – Ну вовсе ничего, Геральт.
– Спрячьте свой мешок, милсдарь, – грозно произнес будущий сотник. – Это взятка и ничего боле. И за триста не пропущу.
– А за пятьсот? – Борх вынул свой мешочек. – Спрячь мешок, Геральт. Я заплачу пошлину. Меня это начало забавлять. Пятьсот, господин солдат. По сто со штуки, считая моих девочек за одну прелестную штуку. А?
– Ой-ей-ей, – запричитал будущий сотник, пряча под курточку мешочек Борха. – Что я королю скажу?
– Скажешь, – молвил Доррегарай, выпрямляясь и вынимая из-за пояса изящную костяную палочку, – что удар тебя хватил, как только ты увидел.
– Что, господин?
Чародей взмахнул палочкой, выкрикнул заклинание. Сосну, росшую на прибрежном откосе, моментально охватило бушующее пламя.
– По коням! – Лютик запрыгнул в седло, закинул лютню за спину. – По коням, господа! И… дамы!
– Убирай шлагбаум! – рявкнул на алебардистов разом разбогатевший десятник, имеющий солидные шансы стать сотником.
На мосту, за заслоном, Вэя натянула поводья, конь загарцевал, застучал копытами по бревнам. Девушка, размахивая косичками, что-то пронзительно крикнула.
– Верно, Вэя! – отозвался Три Галки. – Вперед, милсдари, по коням! Поедем по-зеррикански, с грохотом и свистом!

4 

– Ну, гляньте-ка, – сказал старший из рубайл, Богольт, кряжистый и грузный, словно ствол старого дуба. – Недамир не прогнал вас на все четыре стороны, а ведь я был уверен, что поступит именно так. Ну что ж, не нам, худородным, оспаривать королевские решения. Просим к костру. Устраивайте лежанки, парни. А так, между нами, ведьмак, о чем ты с королем болтал?
– Ни о чем, – сказал Геральт, удобнее пристраиваясь спиной к подтянутому ближе к костру седлу. – Он даже из палатки не вышел. Послал только своего фактотума, как там его…
– Гилленстерна, – подсказал Ярпен Зигрин, крепкий, бородатый краснолюд, подкладывая в костер огромный смолистый пень, который приволок из зарослей. – Фанфарон надутый. Жирный хряк. Когда мы присоединились, он явился, нос до неба, фу-фу, говорит, не забывайте, говорит, краснолюды, кому тут подчиняться следовает, говорит, здесь король Недамир распоряжается, а его слово – закон, ну и так далее. Я стоял, слушал и думал: велю своим парням повалить его на землю и сдеру с него плащ. А потом раздумал: ну его, снова шум пойдет, мол, краснолюды зловредные, агрессивные, мол, сукины дети, и с ними невозможно это, ну как его, состу… стосуществовать… или как там. И обратно где-нито учинят погром, в городишке каком-нибудь. Ну и стал я вежливенько слушать, головой кивать.
– Похоже, господин Гилленстерн ничего другого и не умеет, – вставил Геральт, – потому что и нам сказал то же самое, и нам тоже оставалось только кивать.
– А по-моему, – проговорил второй из рубайл, расстилая попону на куче хвороста, – лучше б вас Недамир прогнал. Народищу прется на того дракона страх сколько. Это уже не экспендиция, а поход на жальник. Я, к примеру, в толкучке биться не обожаю.
– Успокойся, Нищука, – сказал Богольт. – С народом топать лучше. Ты, что ль, никогда на драконов не ходил? На них завсегда тьма народу тянется, целая ярманка, прям-таки бурдель на колесах. А как только гад нос высунет, сам знаешь, кто на поле остается. Мы, и никто боле.
Богольт на минуту замолчал, как следует хлебнул из большой оплетенной бутыли, шумно высморкался, откашлялся.
– Другое дело, известно, что порой только апосля того, как дракона прикончат, начинается потеха и резня, и головы летят, как груши. Как начнут сокровища делить, тут уж охотники прут друг на друга. Ну что, Геральт? Эй! Я прав? Ведьмак, с тобой говорю-то.
– Известны мне такие случаи, – сухо подтвердил Геральт.
– Известны, говоришь? Не иначе как с чужих слов, потому как не слышал я, чтоб ты когда на драконов охотился. Сколь ни живу, не слыхал, чтобы ведьмак на дракона ходил. Тем более странно, что ты сюда явился.
– Верно, – процедил сквозь зубы Кеннет по прозвищу Живодер, самый младший из рубайл. – Чудно чтой-то. А мы…
– Погодь, Живодер. Сейчас я говорю, – прервал его Богольт. – Впрочем, шибко-то разводить не собираюсь. Ведьмак и так понял, что к чему. Я его знаю, и он меня знает, пока-то мы друг дружке дорогу не перебегали и, мыслю, не будем. Потому как, заметьте, парни, ежели б, к примеру, я захотел ведьмаку в деле помешать либо добычу из-под носа увести, то ведьмак-то с ходу б меня своей ведьмачьей бритвой секанул и имел бы право. Я верно говорю?
Никто не подтвердил, но и не отрицал. Похоже, Богольту не очень-то это и нужно было.
– Ну, само собой, кучей-то топать весельше, как я сказал. И ведьмак могет в кумпании сгодиться. Округа дикая, безлюдная, а вдруг да выскочит на нас какая-никакая химера аль жряк какой, а то и упырь, и могут дел наделать. А ежели тута Геральт будет, то никаких хлопот не жди, потому как это его специальность. А вот дракон – не его специальность. Я верно говорю?
Снова никто не подтвердил и не отрицал.
– Господин Три Галки, – продолжал Богольт, передавая бутыль краснолюду, – едет с Геральтом, и мне этого достаточно. Рекомендация вполне… Так кто вам мешает, Нищука, Живодер? Не Лютик же?
– Лютик, – сказал Ярпен Зигрин, подавая барду бутыль, – завсегда пришлепает где чего интересного творится, и все знают, что он не помешает, не поможет и не задержит. Он что-то вроде репья на собачьем хвосте. Нет, ребяты?
«Ребяты», бородатые и квадратные краснолюды, захохотали, тряся бородами. Лютик сдвинул шапочку на затылок и хлебнул из бутыли.
– О-о-ох, зараза, – хватил он ртом воздух. – Дух перехватывает. Из чего вы ее гоните, из скорпионов?
– Одно мне не нравится, Геральт, – сказал Живодер, принимая бутыль от менестреля. – То, что ты колдуна сюды притащил. Тут уж от колдунов скоро продыху не будет.
– Верно, – подхватил краснолюд. – Живодер верно толкует. Этот Доррегарай нужен нам как свинье седло. У нас уже есть своя ведьма, собственная, благородная Йеннифэр, тьфу, тьфу.
– Угу, – проворчал Богольт, почесывая бычью шею, с которой только что снял ошейник, утыканный железными шипами. – Колдунов-то тут уже по горлышко. Аккурат на две штуки больше, чем надыть. И что-то уж больно липнут они к нашему Недамиру. Гляньте только, мы тут под звездочками, у костра, а они, изволите видеть, в тепле, в королевской палатке уже шушукаются, умники. Недамир, ведьма, колдун и этот, Гилленстерн. А похуже всех – Йеннифэр. И чего они шушукаются? А того, как нас объегорить, вот чего.
– И мясо косулье жрут, – угрюмо вставил Живодер. – А мы чего ели-то? Сурка. А сурок, он чего? Он крыса и ничего боле. Так чего мы жрали? Крысу!
– Не беда, – сказал Нищука. – Скоро драконьего хвоста отведаем. Ничего нету лучше, как драконий хвост, запеченный на угольях.
– Йеннифэр, – продолжал Богольт, – паршивая, зловредная и зубастая баба. Не то что твои девочки, милсдарь Борх. Энти тихие и милые, вона, гляньте, сидят себе рядышком с лошадьми, сабли вострят, а я проходил, шутку кинул – улыбнулись, зубки показали. Да, им-то я рад, не то что Йеннифэрихе, та все чегой-то затевает, надумывает… Говорю вам, парни, надыть присматриваться, а то весь наш уговор коту под хвост пойдет.
– Какой уговор, Богольт?
– Ну что, Ярпен, сказать ведьмаку-то?
– Не вижу супротив показатиев, – учено выразился краснолюд.
– Водяра кончилась, – вставил Живодер, переворачивая бутыль вверх дном.
– Так тащи еще. Ты самый молодой. А уговор-то, Геральт, мы придумали, потому как мы не наемники и никакие там не платные холопы, и не пошлет нас Недамир на дракона, кинув под ноги пару штук золота. Правда такова, что мы одолеем дракона без Недамира, а вот Недамир без нас не одолеет. А отседова следовает, кто стоит больше и чья доля должна быть больше. И мы, сталбыть, решили честно – те, кто врукопашную пойдут и дракона уложат, берут половину. Недамир, учитывая благородное происхождение и титул, берет четверть. В любом случае. А остальные, ежели будут помогать, поровну поделят оставшуюся четверть промежду собой. Что ты об этом думаешь?
– А что об этом думает Недамир?
– Не сказал ни да, ни нет. Но лучше пусть уж не лезет, хлюст. Я ему, дескать, сам он на дракона не пойдет, должен положиться на профессионалов, то бишь на нас, рубайл, да на Ярпена с парнями. Мы, а не кто иной, сойдемся с драконом на длину меча. Остальные, в том числе и колдуны, если помогут, поделят меж собой четверть сокровищев.
– Кроме колдунов, вы кого еще включаете в число остальных? – заинтересовался Лютик.
– Уж конечно, не музыкантов и рифмоплетов, – хохотнул Ярпен Зигрин. – Тех, кто работает топором, а не лютней.
– Та-а-ак, – протянул Три Галки, глядя в звездное небо. – А чем поработает сапожник Козоед и его сброд?
Ярпен Зигрин сплюнул в костер и проворчал что-то по-краснолюдски.
– Милиция из Голополья знает тутошние горы и сойдет за провожатых, – тихо сказал Богольт, – потому справедливо будет допустить их к дележке. А вот с сапожником-то дело другое. Понимаете, будет паршиво, ежели хамы решат, что как только в округе появится дракон, то заместо того, чтобы слать за спецами, можно просто сунуть ему отраву и продолжать с девками в кустах озоровать. Ежели такой порядок распространится, то нам не иначе как на побирушки придется идти. Э?
– Правда, – добавил Ярпен. – Потому, говорю вам, с энтим сапожником должно случиться что-нибудь, пока он, трахнутый, в легенду не попал.
– Должно случиться, стало быть, случится, – убежденно сказал Нищука. – Это на мне.
– А Лютик, – подхватил краснолюд, – задницу ему в балладе обработает, на смех подымет. Чтоб осрамить во веки веков.
– Об одном вы забыли, – сказал Геральт. – Есть тут один, кто может вам все попутать. Который ни на какие дележки и договора не пойдет. Я об Эйке из Денесле. С ним вы говорили?
– О чем? – проскрипел Богольт, поправляя палкой поленья в костре. – С Эйком, Геральт, не поговоришь. Его дела не интересуют.
– Подъезжая к вашему лагерю, – сказал Три Галки, – мы встретили его. Он в полном вооружении стоял коленями на камнях и не отрывал глаз от неба.
– Он завсегда так, – сказал Живодер. – Размышляет или молится. Говорит, так надо, потому как боги наказали ему людей от худа оберегать.
– У нас в Кринфриде, – буркнул Богольт, – таких в телятнике держат на цепи и дают куски угля, тогда они на стенах разные разности малюют. Но довольно о ближних сплетничать, поговорим об интересе.
В круг света беззвучно ступила закутанная в шелковый плащ невысокая молодая женщина с черными волосами, покрытыми золотой сеточкой.
– Чем это тут так несет? – спросил Ярпен Зигрин, прикидываясь, будто ее не видит. – Не серой ли?
– Нет. – Богольт демонстративно потянул носом, глядя в сторону. – Мускус или что-то вроде.
– Нет, пожалуй, это… – поморщился краснолюд. – Ах! Так это ж благородная госпожа Йеннифэр! Здрасьте, здрасьте!
Чародейка медленно обвела взглядом собравшихся, на мгновение задержала блестящие глаза на ведьмаке. Геральт еле заметно улыбнулся.
– Позвольте присесть?
– Что за вопрос, благодетельница вы наша, – сказал Богольт и икнул. – Присядьте вот тут, на седле. Сдвинь зад, Кеннет, и подай благородной колдунье седло.
– Вы тут о делах, я слышу. – Йеннифэр уселась, вытянув стройные ноги в черных чулках. – Без меня?
– Не смели, – сказал Ярпен Зигрин, – беспокоить столь важную особу.
– Ты, Ярпен, – прищурилась Йеннифэр, повернувшись к краснолюду, – лучше б помолчал. С первого дня ты делаешь вид, будто меня вообще не существует, так уж и продолжай в том же духе, не утруждай себя.
– Да что вы, госпожа! – Ярпен показал в улыбке неровные зубы. – Как можно! Да пусть меня клещи лесные покусают, ежели я не трактирую, нет, не тракую вас лучше, чем нежели воздух. Воздух, к примеру, мне случается испортить, а касательно вас я б себе этого ни в коем разе не позволил.
Бородатые «ребяты» зашлись хохотом, но тут же замолкли, увидев синее мерцание, вдруг охватившее чародейку.
– Еще одно слово – и от тебя останется лишь испорченный воздух, – сказала Йеннифэр, и в ее голосе прозвучал металл. – И грязное пятно на траве.
– И верно, – кашлянул Богольт, разряжая обстановку. – Помолчи, Зигрин. Послушаем лучше, что нам скажет госпожа Йеннифэр. Она только что заметила, будто мы тут болтаем о делах без нее. Отседова вывод, что у нее есть какое-то предложение. Послушаем. Только б не предложила собственными чарами уделать дракона.
– А что? – подняла голову Йеннифэр. – Думаешь, невозможно, Богольт?
– Может, и возможно. Но нам не окупится, потому как вы тогда потребуете половину драконьего богатства.
– Как минимум, – холодно сказала чародейка.
– Ну вот, сами видите, нас это ну никак не устраивает. Мы, милсдарыня чародейка, бедные солдаты – если добыча пройдет мимо нашего носа, то голодать нам как пить дать. Мы щавелем и лебедой пробиваемся…
– Разве что в праздник сурок какой аль суслик попадется, – грустно вставил Ярпен Зигрин.
– …водой колодезной запиваем. – Богольт отхлебнул из бутыли и слегка встряхнул ее. – У нас, госпожа Йеннифэр, нету другого выхода, как только получить свою долю или зимой под забором коченеть. А постоялый двор денег стоит.
– И пиво, – добавил Нищука.
– И девки распутные, – размечтался Живодер.
– Потому, – Богольт взглянул на небо, – мы сами, без чар и вашей помощи дракона уделаем.
– Ты уверен? Запомни, существует предел возможного, Богольт.
– Может, он и существует, только я ни разу не встречал. Нет, госпожа, повторяю, мы сами дракона прикончим, без всяких там чар.
– Тем более, – добавил Ярпен Зигрин, – что у чар тожить наверняка есть свои пределы возможного, которые, в противу наших, нам неведомы.
– Ты сам придумал, – медленно спросила Йеннифэр, – или тебе подсказали? Уж не присутствие ли ведьмака в вашем глубокоуважаемом обществе позволяет вам так задираться?
– Не-а, – сказал Богольт, глядя на Геральта, который, казалось, дремал, лениво растянувшись на попоне и положив голову на седло. – Ведьмак тут ни при чем. Послушайте, благородная Йеннифэр. Мы сделали королю предложение, он отмолчался. Ну ничего, мы народ терпеливый, до утра погодим. Ежели король предложение примет, едем дальше разом, нет – мы возвращаемся.
– Мы тоже, – буркнул краснолюд.
– Никакой торговли не будет, – продолжал Богольт, – так сказать, на нет и суда нет. Передайте наши слова Недамиру, милсдарыня Йеннифэр. А вам скажу, предложение выгодно и вам, и Доррегараю, ежели вы с ним столкуетесь. Нам, учтите, драконий труп до фени, токмо хвост возьмем. Остальное ваше будет, бери, выбирай! Не пожалеем для вас ни зубов, ни мозга, ничего, что вам потребно для колдовства.
– Конечно, – добавил, хихикая, Зигрин, – падаль будет ваша, чародейская. Никто не отберет. Разве что другие трупоеды.
Йеннифэр встала, закинула плащ на плечо.
– Недамир не намерен ждать утра, – сказала она резко. – Он уже сейчас согласен на ваши условия. Наперекор, чтоб вы знали, моим и Доррегараевым советам.
– Недамир, – медленно процедил Богольт, – проявляет мудрость, удивительную для столь недозрелого короля. Потому как по мне, госпожа Йеннифэр, мудрость – это, в частности, умение пропускать мимо ушей глупые или неискренние советы.
Ярпен Зигрин хмыкнул в бороду.
– Запоете иначе, – чародейка уперлась руками в бока, – когда завтра дракон вас исхлещет, изрешетит и раздолбает ваши кости. Станете мне туфли лизать и скулить, моля о помощи. Как всегда. Я достаточно хорошо знаю вас и вообще таких, как вы. До тошноты.
Она повернулась и ушла во мрак, не попрощавшись.
– В мое время, – сказал Ярпен Зигрин, – чародейки сидели в башнях, читали умные книги и помешивали лопатками в тиглях. Не путались у воинов под ногами, не лезли в наши дела. И не крутили задом у мужчин перед глазами.
– А задок-то, честно говоря, ничего себе, – сказал Лютик, настраивая лютню. – А, Геральт? Геральт! Эй, куда ведьмак запропастился?
– А нам-то что? – буркнул Богольт, подбрасывая поленья в костер. – Ушел. Может, по нужде. Его дело.
– Конечно, – согласился бард и ударил по струнам. – Спеть вам чего-нибудь?
– А что, спой, – сказал Ярпен Зигрин и сплюнул. – Только не думай, будто за твое блеяние я дам тебе хоть шелонг. Тут, парень, не королевский двор.
– Оно и видно, – кивнул трубадур.

5 

– Йеннифэр.
Она обернулась, точно удивленная, хотя ведьмак не сомневался, что она уже давно слышала его шаги. Поставила на землю деревянный ушат, выпрямилась, откинула со лба волосы, высвобожденные из-под золотой сеточки и теперь крутыми локонами спадающие на плечи.
– Геральт.
Как обычно, она носила только два своих цвета – черное и белое. Черные волосы, черные длинные ресницы, позволяющие только гадать о цвете скрытых ими глаз. Черная юбка, черный короткий кафтанчик с белым меховым воротником. Белая рубашка из тончайшего льна. На шее – черная бархотка, украшенная усеянной бриллиантами обсидиановой звездой.
– Ты ничуть не изменилась.
– Ты тоже, – поморщилась она. – И в обоих случаях это одинаково нормально. Однако напоминать об этом, хоть, может, это и не самый скверный способ начать разговор, бессмысленно. Правда?
– Правда, – кивнул он, глядя туда, где стояла палатка Недамира и горели костры королевских лучников, частично загороженные темными квадратами фургонов. Со стороны дальнего костра долетал звучный голос Лютика, напевающего «Звездным трактом», одну из своих самых удачных любовных баллад.
– Ну что ж, со вступлением покончено, – сказала волшебница. – Что дальше? Слушаю.
– Видишь ли, Йеннифэр…
– Вижу, – резко прервала она. – Но не понимаю. Зачем ты приехал? Ведь не ради же дракона? В этом-то, думаю, ничего не изменилось?
– Нет. Ничего.
– Так зачем же, спрашиваю, ты присоединился к нам?
– Если я скажу, что из-за тебя, поверишь?
Она молча глядела на него, и в ее блестящих глазах было что-то, что никак не могло понравиться.
– Поверю, почему бы нет, – сказала она наконец. – Мужчины любят встречаться с бывшими любовницами, любят освежать воспоминания. Любят думать, будто давние любовные игры дают им что-то вроде пожизненного права собственности на партнершу. Это хорошо влияет на их самочувствие. Ты не исключение. Несмотря ни на что.
– Несмотря ни на что, – усмехнулся он, – ты права, Йеннифэр. Твоя внешность прекрасно влияет на мое самочувствие. Иначе говоря, я рад, что вижу тебя.
– И это все? Ну, допустим, я тоже рада. Нарадовавшись, желаю спокойной ночи. Видишь, я отправляюсь на отдых. А предварительно намерена смыть с себя пыль и грязь. Но при этом привыкла раздеваться. Посему удались и с присущим тебе тактом обеспечь мне минимум удобств.
– Йен, – протянул он к ней руки.
– Не называй меня так! – яростно прошипела она, отскакивая, а из пальцев, протянутых в его сторону, посыпались голубые и красные искры. – Если коснешься, выжгу глаза, прохвост.
Ведьмак попятился. Чародейка, немного остыв, снова откинула волосы со лба, встала перед ним, упершись руками в бока.
– Ты что думаешь? Что мы весело поболтаем, вспомним давние времена? А может, в завершение всего пойдем вместе на воз и подзаймемся любовью на овчинах, так просто, чтобы освежить воспоминания? Да?
Геральт, не зная, читает ли чародейка его мысли или удачно угадывает, молчал, криво улыбаясь.
– Эти четыре года сделали свое, Геральт. У меня все прошло, и только исключительно поэтому я не наплевала тебе в глаза при сегодняшней встрече. Но пусть тебя не обманывает моя сдержанность.
– Йеннифэр…
– Молчи! Я дала тебе больше, чем кому-либо из мужчин, паршивец. Сама не знаю, почему именно тебе. А ты… О нет, дорогой мой. Я не девка и не случайно прихваченная в лесу эльфка, которую можно в одно прекрасное утро бросить, оставить на столе букетик фиалок и уйти, не разбудив. Которую можно выставить на посмешище. Осторожней! Если сейчас ты скажешь хоть слово, пожалеешь!
Геральт не произнес ни слова, безошибочно чувствуя бурлящую в Йеннифэр злобу. Чародейка снова смахнула со лба непослушные локоны, взглянула ему в глаза.
– Что ж, мы встретились, – тихо сказала она. – Не надо выставлять себя на посмешище. Сохраним лицо. Прикинемся хорошими знакомыми. Но не ошибись, Геральт. Между нами уже нет ничего. Ничего, понимаешь? И радуйся, ибо это означает, что я уже отказалась от некоторых проектов, еще совсем недавно касавшихся тебя. Однако отсюда вовсе не следует, что простила. Я тебя никогда не прощу, ведьмак. Никогда.
Она резко повернулась, схватила ушат, расплескивая воду, и ушла за воз.
Геральт отогнал бренчавшего над ухом комара и медленно пошел к костру, у которого в этот момент редкими хлопками награждали выступление Лютика. Он посмотрел на темно-синее небо по-над черной пилой вершин. Хотелось смеяться. Неведомо чему.

6 

– Эй, там, осторожней! Следите! – крикнул Богольт, оборачиваясь на козлах назад, к колонне. – Ближе к скале! Следите!
Возы катились, подскакивая на камнях. Возницы ругались, хлестали лошадей кнутами, наклонившись, беспокойно следили, достаточно ли далеко колеса проходят от края каньона, вдоль которого бежала узкая неровная дорога. Внизу, на дне пропасти, белой пеной среди валунов бурлила река Браа.
Геральт придержал коня, прижимаясь к каменной стене, покрытой редким коричневым мхом и белым налетом, напоминающим лишайник. Он дал фургону рубайл опередить себя. От головы приплелся Живодер, ведущий колонну совместно с разведчиками из Голополья.
– Добро! – крикнул он. – Двигайтесь скорее. Дальше просторней!
Король Недамир и Гилленстерн, оба верхом, в сопровождении нескольких конных лучников, поравнялись с Геральтом. Следом за ними громыхали по камням телеги королевского обоза. Еще дальше катился воз краснолюдов, которым, без передыху ругаясь, правил Ярпен Зигрин.
Недамир, худощавый и веснушчатый подросток в белом кожушке, миновал ведьмака, окинув его величественным, хоть и явно утомленным взглядом. Гилленстерн распрямился, придержал коня.
– Позвольте вас, господин ведьмак, – произнес он властно.
– Слушаю. – Геральт прижал лошадь каблуками, медленно двинулся рядом с канцлером за обозом. Его удивляло, что при своем солидном животе Гилленстерн предпочитал седло более удобной телеге.
– Вчера, – Гилленстерн, слегка натянув поводья, украшенные золотыми шишечками, откинул с плеча бирюзовый плащ, – вчера вы сказали, будто вас дракон не интересует. А что же в таком случае интересует, господин ведьмак? Зачем вы едете с нами?
– Мы в свободной стране, милсдарь канцлер.
– Пока что. Но в нашем кортеже каждый, господин Геральт, должен знать свое место. И роль, кою будет исполнять, выполняя волю короля Недамира. Вам понятно?
– В чем дело, милсдарь Гилленстерн?
– Скажу. Говорят, последнее время с вами, ведьмаками, трудно договориться. Вроде бы, если ведьмаку укажут чудовище, подлежащее убиению, он, вместо того чтобы хватать меч и рубить, начинает рассуждать, следует ли это делать, не выходит ли это за пределы возможного, не противоречит ли кодексу и действительно ли данное чудовище – чудовище, словно этого не видно с первого же взгляда. Похоже, вам просто стало здорово везти. В мое время ведьмаки не брезговали деньгами. Не рассуждали, рубили, что им скажут, им было все едино, что оборотень, что дракон, что сборщик податей. Важно было как следует рубануть. Ну как, Геральт?
– У вас есть для меня какое-то задание, Гилленстерн? – сухо спросил ведьмак. – Так говорите. Подумаем. А ежели нет, то чего ради впустую языком молоть, не правда ль?
– Задание? – вздохнул канцлер. – Нет. Речь идет о драконе, а это явно превышает пределы твоих возможностей, ведьмак. Уж предпочитаю рубайл. Тебя же я хотел лишь предупредить. Предостеречь. Ведьмачьи причуды, в основе которых лежит деление чудовищ на добрых и злых, я и король Недамир можем терпеть, но не желаем о них слышать, а тем более видеть, как их претворяют в жизнь. Не лезьте в королевские дела, ведьмак. И не якшайтесь с Доррегараем.
– Я не привык, как вы выразились, якшаться с чародеями. Откуда такие мысли?
– Доррегарай, – сказал Гилленстерн, – переплюнет своими причудами даже ведьмаков. Не ограничивается делением чудовищ на хороших и плохих. Считает, что все они хорошие.
– Немного преувеличивает.
– Несомненно. Но отстаивает свои взгляды с яростным упорством. Я, честно говоря, не удивлюсь, если с ним что-нибудь приключится. А то, что он присоединился к нам в странном обществе…
– Я не спутник Доррегарая. И он не мой спутник.
– Не прерывай. Общество довольно странное. Ведьмак, напичканный принципами, словно лисья шуба блохами. Чародей, повторяющий друидские бредни о равновесии в природе. Молчаливый рыцарь Борх Три Галки и его эскорт из Зеррикании, в которой, как известно, складывают жертвы к лапам статуи дракона. И все они ни с того ни с сего присоединяются к охоте. Странно, верно?
– Пусть будет странно.
– Так знай, – сказал канцлер, – что у самых загадочных проблем бывают, как говорит практика, самые простейшие решения. Не заставляй меня, ведьмак, прибегать к ним.
– Не понял?
– Понял, понял. Благодарю за беседу, Геральт.
Геральт остановился. Гилленстерн послал коня вперед, догнал обоз и присоединился к королю. Мимо проехал Эйк из Денесле в стеганом кафтане из светлой кожи и с вмятинами от снятых лат, ведя за собой вьючного коня, нагруженного оружием, цельным серебряным щитом и огромной пикой. Геральт приветливо поднял руку, но странствующий рыцарь отвернулся, сжав тонкие губы, и пришпорил коня.
– Не очень-то он тебя любит, – сказал Доррегарай, подъезжая. – А, Геральт?
– Оно и видно.
– Конкурент? Оба вы работаете в одной области, так сказать, только Эйк – идеалист, а ты – профессионал. Почти никакой разницы, особенно для тех, кого убиваете.
– Не надо сравнивать меня с Эйком, Доррегарай. Неизвестно, кого ты обижаешь таким сравнением, его или меня, но сравнивать не надо.
– Как хочешь. По мне, честно говоря, оба вы одинаково отвратны.
– Благодарю.
– Не за что. – Чародей похлопал по шее коня, напуганного воплями Ярпена и его краснолюдов. – Я считаю, что называть убийство призванием отвратительно, низко и глупо. Наш мир пребывает в равновесии. Уничтожение, избиение каких-либо существ, заселяющих этот мир, нарушает равновесие. А это, в свою очередь, приближает гибель, гибель и конец того света, который мы знаем.
– Друидская теория, – отметил Геральт. – Знаком. Однажды мне ее изложил один старый гиерофант, еще в Ривии. Спустя два дня после беседы его разорвали на куски крысолаки. Нарушения равновесия не наблюдалось.
– Мир, повторяю, – Доррегарай равнодушно посмотрел на него, – пребывает в равновесии. Природном. У каждого вида есть свои естественные враги, и каждый является естественным врагом для других видов. К людям это тоже относится. Уничтожение естественных врагов человека, чему ты посвятил свою жизнь и что уже становится заметно, грозит вырождением расы.
– Знаешь что, колдун, – занервничал Геральт, – подойди как-нибудь к матери, у которой василиск сожрал ребенка, и скажи ей, что она должна радоваться, потому как благодаря этому человеческая раса избежала вырождения. Посмотришь, что она тебе ответит.
– Прекрасный аргумент, ведьмак, – сказала Йеннифэр, подъехав к ним сзади на своем вороном. – А ты, Доррегарай, следи за словами.
– Я не привык скрывать свои взгляды.
Йеннифэр въехала между ними. Ведьмак заметил, что золотую сеточку на волосах она сменила на ленту из скрученного белого платочка.
– Так поскорее начни скрывать, Доррегарай, – сказала она. – Особенно перед Недамиром и рубайлами, которые подозревают, что ты намерен помешать им прикончить дракона. Пока ты лишь болтаешь, они смотрят на тебя как на неопасного маньяка. Но как только попытаешься что-либо предпринять, они свернут тебе шею, ты и охнуть не успеешь.
Чародей пренебрежительно усмехнулся.
– Кроме того, – продолжала Йеннифэр, – проповедуя такие взгляды, ты подрываешь основы нашей профессии и призвания.
– Это чем же?
– Свои теории ты можешь прилагать к любым существам и червям, Доррегарай, но только не к драконам, ибо драконы – естественные наисквернейшие враги человека. И речь идет не о деградации человеческой расы, а о самом ее существовании. Чтобы выжить, надо расправиться с врагами, с теми, кто может свести на нет самое возможность выживания.
– Драконы – не враги человека, – вставил Геральт. Чародейка взглянула на него и улыбнулась. Одними губами.
– Об этом, – сказала она, – предоставь судить нам, людям. Ты, ведьмак, создан не для оценок. Ты создан для работы.
– Как заводная, безвольная игрушка?
– Это твои слова, не мои, – холодно ответила Йеннифэр. – Но сравнение точное.
– Йеннифэр, – сказал Доррегарай, – для женщины с твоим образованием и твоего возраста ты высказываешь поразительные глупости. Почему именно драконов ты считаешь основными врагами людей? Почему не других, во сто крат более страшных существ, на совести которых гораздо больше жертв, чем у драконов? Почему не хирикки, вилохвосты, мантихоры, амфисбены или грифы? Почему не волки?
– Скажу почему. Преимущество человека перед другими расами и видами в том, что его борьба за соответствующее место в природе, за жизненное пространство может быть выиграна лишь тогда, когда он окончательно исключит кочевой образ жизни – переходы с места на место в поисках пищи, следуя календарю природы. Иначе он не достигнет нужного темпа прироста, человеческое дитя слишком долго не обретает самостоятельности. Только находящаяся в безопасности за стенами города или крепости женщина может рожать в нужном темпе, то есть ежегодно. Плодовитость, Доррегарай, – это прогресс, условие выживания и доминирования. И тут мы подходим к драконам. Ни одно чудовище, кроме дракона, не может угрожать городу или крепости. Если драконов не уничтожить, люди ради безопасности станут распыляться, вместо того чтобы объединяться, потому как драконье пламя в густозастроенном поселке – это кошмар, это сотни жертв, это ужасающая гибель. Поэтому драконы должны быть выбиты до последнего, Доррегарай.
Доррегарай взглянул на нее, странно улыбнулся.
– Знаешь, Йеннифэр, не хотел бы я дожить до того часа, когда осуществится твоя идея о царстве человека, когда тебе подобные займут надлежащее им место в природе. К счастью, до этого дело никогда не дойдет. Уж скорее вы все друг другу глотки перегрызете, перетравите, передохнете от дурмана и тифа, ибо грязь и вши, а не драконы угрожают вашим изумительным городам, в которых женщины рожают ежегодно, но только один новорожденный из десяти доживает до одиннадцатого дня! Да, Йеннифэр, плодовитость, плодовитость и еще раз плодовитость. Займись, дорогая моя, деторождением, это более естественное для тебя занятие. Оно займет у тебя время, которое сейчас ты бесплодно тратишь на придумывание глупостей. Прощай.
Пришпорив коня, чародей направился к голове колонны. Геральт, кинув взгляд на бледное и искаженное яростью лицо Йеннифэр, заранее посочувствовал колдуну. Он знал, в чем дело. Йеннифэр, как и большинство чародеек, была стерильна. Но, как многие чародейки, страдала от этого факта и на упоминание о нем реагировала совершенно дико. Доррегарай, вероятно, знал об этом. Однако скорее всего не предполагал, насколько она мстительна.
– Накличет он себе хлопот на голову, – прошипела Йеннифэр. – Ох накличет. Будь осторожнее, Геральт. Не думай, что, ежели в случае чего ты не проявишь рассудительности, я стану тебя защищать.
– Не волнуйся, – усмехнулся он. – Мы, то есть ведьмаки и безвольные игрушки, всегда действуем рассудительно. Поскольку однозначно и четко помечены границы возможного, в пределах которых мы можем действовать.
– Ну, ну, смотри. – Йеннифэр, все еще бледная, взглянула на него. – Ты обиделся, как девочка, которую обвинили в утрате невинности. Ты – ведьмак, и этого ничем не изменить. Твое призвание…
– Прекрати, Йен, меня начинает мутить.
– Не говори со мной так, ведьмак. А твои тошноты меня мало интересуют. Как и прочие реакции из ограниченного ведьмачьего ассортимента.
– Тем не менее некоторые из них тебе придется увидеть, если ты не перестанешь потчевать меня байками о возвышенных предназначениях и борьбе во благо людей, и о драконах, ужасных врагах племени человеческого, я знаю больше.
– Да? – прищурилась чародейка. – И что же ты такое знаешь, ведьмак?
– А хотя бы то, – Геральт не обратил внимания на резкое, предостерегающее дрожание медальона на шее, – что если б у драконов не было сокровищ, то никакая собака, не говоря уж о чародеях, не заинтересовалась бы ими. Даже странно, что при каждой охоте на дракона неподалеку обязательно крутится какой-нибудь чародей, крепко связанный с гильдией ювелиров. Например, ты, и позже, хотя на рынок должны, казалось бы, посыпаться камни и камушки, они почему-то туда не попадают, и их цена не падает. Не рассказывай мне сказочки о призвании и борьбе за выживание расы. Я слишком хорошо и слишком долго тебя знаю.
– Слишком долго, – повторила она, зловеще скривив губы, – это уж точно. Но не думай, что слишком хорошо. Ты, сукин сын. Черт, до чего ж я была глупа. А, иди к дьяволу! Видеть тебя не могу!
Она хлестнула вороного, помчалась вдоль колонны. Ведьмак сдержал коня, пропустил телегу краснолюдов, рычащих, ругающихся, высвистывающих что-то на костяных свирелях. Между ними, развалившись на мешках с овсом и побрякивая на лютне, возлежал Лютик.
– Эгей! – орал Ярпен Зигрин, сидевший на козлах, указывая на Йеннифэр. – Чтой-то там чернеет на дороге? Интересно что? Похоже на кобылу.
– Несомненно! – ответствовал Лютик, сдвигая на затылок сливового цвета шапочку. – Кобыла! Верхом на мерине! Невероятно!
Ярпеновы парни затрясли бородами в хохоте. Йеннифэр сделала вид, будто не слышит.
Геральт остановил коня, пропустил лучников Недамира. За ними, на некотором удалении, ехал Борх, а следом – зерриканки, образуя арьергард колонны. Геральт дождался, пока они подъедут, повел свою кобылу бок о бок с лошадью Борха. Ехали молча.
– Ведьмак, – вдруг проговорил Три Галки. – Хочу тебя спросить.
– Спрашивай.
– Почему ты не завернешь?
Ведьмак какое-то время глядел на него.
– Ты действительно хочешь знать?
– Хочу, – сказал Три Галки, поворачиваясь к нему лицом.
– Я еду с ними, потому что я безвольная игрушка. Потому что я – пучок пакли, гонимый ветром вдоль дорог. Куда, скажи мне, я должен ехать? И зачем? Здесь по крайней мере собрались те, с кем есть о чем поговорить. Те, кто не замолкает, когда я подхожу. Те, кто, даже не любя меня, говорят мне это прямо в глаза, не кидают камни из-за заборов. Я еду с ними по той же причине, по какой поехал с тобой в трактир плотогонов. Потому что мне все равно. У меня нет места, куда я мог бы стремиться. У меня нет цели, которая должна быть в конце пути.
Три Галки откашлялся.
– Цель есть в конце любого пути. Она есть у каждого. Даже у тебя, хоть тебе и кажется, будто ты не такой, как все.
– Теперь я тебя спрошу.
– Спрашивай.
– А в конце твоего пути есть цель?
– Есть.
– Счастливец.
– Дело не в счастье, Геральт. Дело в том, во что ты веришь и чему отдаешь себя. В чем твое призвание. Никто не может знать об этом лучше, чем… чем ведьмак.
– Я сегодня то и дело слышу о призвании, – вздохнул Геральт. – Призвание Недамира – захватить Маллеору. Призвание Эйка из Денесле – защищать людей от драконов. Доррегарай чувствует призвание к совершенно обратному. Йеннифэр, учитывая определенные изменения в организме, не может исполнить своего призвания и мечется из стороны в сторону. Черт побери, только рубайлы да краснолюды не чувствуют никакого призвания, а просто хотят нахапать как можно больше. Может, поэтому меня к ним так тянет?
– Не к ним тебя тянет, Геральт из Ривии. Я не слеп и не глух. Не при звуке их имен ты схватился тогда за мешочек. Но кажется мне…
– Напрасно кажется, – беззлобно сказал ведьмак.
– Прости.
– Напрасно извиняешься.
Они сдержали лошадей в самое время, чтобы не налететь на резко остановившуюся колонну лучников из Каингорна.
– Что случилось? – поднялся на стременах Геральт. – Почему остановились?
– Не знаю, – повернул голову Борх. Вэя с удивительно сосредоточенным лицом быстро произнесла несколько слов.
– Поскачу в голову, – сказал ведьмак. – Узнаю.
– Останься.
– Почему?
Три Галки минуту помолчал, глядя в землю.
– Почему? – повторил Геральт.
– Поезжай, – бросил Борх. – Может, так-то оно и лучше.
– Что – лучше?
– Поезжай.
Мост, связывающий два берега каньона, выглядел солидно, был построен из толстых сосновых бревен, опирался на четырехугольный столб, о который поток, шумя, разбивался на длинные полосы пены.
– Эй! Живодер! – рявкнул Богольт, подводя телегу. – Ты чего остановился?
– Черт его знает, что это за мост!
– А чего ради нам на него лезть? – спросил Гилленстерн, подъезжая ближе. – Что-то не светит мне лезть с телегами на эту кладку. Эй, сапожник! Ты почему ведешь туда, а не по тракту? Ведь тракт идет дальше к западу?
Героический отравитель из Голополья приблизился, скинул барашковую шапку. Выглядел он презабавно, облаченный в натянутый на сермягу старомодный полупанцирь, который выковали еще, почитай, при короле Самбуке.
– Тут дорога короче, государь, – пояснил он не канцлеру, а непосредственно Недамиру, лицо которого по-прежнему выражало прямо-таки болезненную усталость.
– Чем какая? – спросил, поморщившись, Гилленстерн. Недамир не удостоил сапожника даже взглядом.
– Это, – сказал Козоед, указывая на три вздымающиеся над округой щербатые вершины, – Хиява, Пустула и Скочий Зуб. Дорога ведет к руинам старой крепости, обходит Хияву с севера, за истоками реки. А по мосту мы можем дорогу срезать. По ущелью выйдем на равнину меж горами. А если тама драконьих следов не найдем, пойдем дале на восток, осмотрим яры. А еще дале на восток лежат ровнютенькие луговины, оттедова прямая дорога в Каингорн, к вашим, государь, владениям.
– И где это ты, Козоед, такого ума об энтих горах поднабрался? – спросил Богольт. – У колодок сапожных аль как?
– Нет, милсдарь. В ребячестве овец тута пас.
– А мост выдюжит? – Богольт приподнялся на козлах, глянул вниз, на пенящуюся реку. – Пропасть сажен сорок.
– Выдюжит.
– А откуда вообще взялся такой мост в этой глуши?
– Его, – сказал Козоед, – в давние времена тролли срубили, а кто тута ездил, крепко им платить должен был. А так как редко кто тута ездил, то тролли по миру пошли. А мост остался.
– Повторяю, – гневно сказал Гилленстерн, – у нас телеги с грузом и фуражом, на бездорожье мы можем застрять. Не лучше ли трактом ехать?
– Можно и трактом, – пожал плечами сапожник, – но дорога дальняя. А король говорил, что ему надыть к дракону срочно, потому как он высматривает его, словно коршун падь.
– Падаль, – поправил канцлер.
– Пусть падаль, не все едино? – согласился Козоед. – А мостом все равно ближее.
– Ну так вперед, Козоед, – решил Богольт. – Жми передом, ты и твое войско. У нас такой обычай – вперед пускать самого боевитого.
– Не больше одной телеги сразу, – предостерег Гилленстерн.
– Лады. – Богольт стегнул лошадей, телега задуднила по бревнам моста. – За нами, Живодер! Глянь-ка, колеса ровно идут?
Геральт придержал коня, дорогу ему загородили лучники Недамира в пурпурно-желтых кафтанах, столпившиеся на каменистой площадке.
Кобыла ведьмака фыркнула.
Дрогнула земля. Горы загудели, зубчатый край каменной стены вдруг затуманился на фоне неба, а сама стена неожиданно заговорила глухим ощутимым гулом.
– Внимание! – зарычал Богольт уже с другой стороны моста. – Эй, там, внимание!
Первые камни, пока еще мелкие, зашуршали и застучали по лихорадочно дрожащему обрыву. На глазах у Геральта часть дороги, раскрываясь в черную, чудовищно быстро увеличивающуюся щель, оборвалась и с оглушительным грохотом рухнула в пропасть.
– По коням! – рявкнул Гилленстерн. – Ваше величество! На другую сторону!
Недамир, вжавшись головой в гриву коня, рванулся на мост, за ним прыгнул Гилленстерн и несколько лучников. Следом, грохоча, ввалился на трясущиеся бревна королевский фургон с полощущимся на ветру прапором с грифом.
– Лавина! С дороги! – взвыл сзади Ярпен Зигрин, хлеща бичом по конским крупам, опережая второй воз Недамира и раскидывая по сторонам лучников. – С дороги, ведьмак! С дороги!
Рядом с телегой краснолюдов прогарцевал Эйк из Денесле, выпрямившийся и чопорный. Если б не смертельно бледное лицо и сжатые в гримасе дрожащие губы, можно было подумать, что странствующий рыцарь не замечает сыплющихся на дорогу камней и обломков. Сзади, в группе лучников, кто-то дико кричал, ржали кони. Геральт рванул поводья, пришпорил коня, в тот же момент земля перед ним запылила от летящих сверху камней. Телега краснолюдов с грохотом протарахтела по камням, перед самым мостом подскочила и с треском осела набок, на сломанную ось. Колесо отбилось от огородки, полетело вниз, в кипень.
Лошадь ведьмака, по которой били острые обломки камней, встала на дыбы. Геральт хотел соскочить, но зацепился застежкой башмака за стремя и упал на бок, на дорогу. Лошадь заржала и понесла прямо на пляшущий над пропастью мост. По мосту бежали краснолюды, вереща и проклиная кого-то.
– Быстрей, Геральт! – крикнул бегущий за ним Лютик, оглянувшись.
– Вставай, ведьмак! – крикнул Доррегарай, мечась в седле и с трудом удерживая взбесившегося коня.
Позади них дорога тонула в клубах пыли, вздымаемой летящими обломками, разбивающими в щепы телеги Недамира. Ведьмак уцепился за ремни вьюков, притороченных за седлом чародея. Услышал крик.
Йеннифэр свалилась вместе с лошадью, отползла в сторону, подальше от бьющих вслепую копыт, припала к земле, заслоняя руками голову. Ведьмак отпустил седло, побежал к ней, ныряя в поток камней, перескакивая через разверзающиеся под ногами провалы. Рванул Йеннифэр за плечо, она поднялась на колени. Ее глаза были широко раскрыты, из рассеченной брови текла кровь. Струйка уже доходила до мочки.
– Вставай! Йен!
– Геральт! Осторожно!
Огромная плоская каменная глыба, с грохотом скользя по стене обрыва, двигалась прямо на них. Геральт упал, прикрыв собой чародейку. В этот момент блок взорвался, развалился на миллиарды осколков, посыпавшихся на них и жалящих, словно осы.
– Быстрей! – крикнул Доррегарай. Сидя на пляшущем коне и размахивая палочкой, он дробил в пыль летевшие с обрыва камни. – На мост, ведьмак!
Йеннифэр, изогнув пальцы, махнула рукой, крикнула что-то непонятное. Камни, сталкиваясь с голубоватой полусферой, неожиданно выросшей над их головами, испарялись, как капли воды, падающие на раскаленное железо.
– На мост, Геральт! – крикнула чародейка. – За мной!
Они побежали, догоняя Доррегарая и нескольких спешившихся лучников. Мост качался и трещал, бревна изгибались, кидая их от перил к перилам.
– Скорее!
Мост вдруг осел с пронзительным треском, та половина, которую они уже оставили позади, с грохотом рухнула в пропасть, вместе с ней телега краснолюдов, разваливаясь на части при ударах о каменные острия, под сумасшедшее ржание коней. Часть моста, на которой они находились, выдержала, но Геральт вдруг сообразил, что они уже бегут вверх, по быстро увеличивающейся крутизне. Йеннифэр, тяжело дыша, выругалась.
– Йен, держись!
Остатки моста заскрежетали и опустились. Они упали, уцепившись за щели между бревнами. Йеннифэр не удержалась, пискнула, словно девчонка, и поехала вниз. Геральт, уцепившись одной рукой, другой выхватил кинжал, всадил острие между бревнами и теперь уже обеими руками ухватился за рукоять. Суставы в локтях затрещали, когда Йеннифэр рванула его, повиснув на ремне и ножнах меча. Помост снова хрустнул и наклонился еще больше, став почти вертикальным.
– Йен, – простонал ведьмак. – Сделай что-нибудь… Дьявольщина, кинь заклинание!
– Как? – услышал он злое приглушенное ворчание. – Ведь я же вишу!
– Освободи одну руку!
– Не могу!
– Эй! – крикнул сверху Лютик. – Держитесь? Эй!
Геральт не счел нужным подтверждать очевидное.
– Давайте веревку! – орал Лютик. – Быстрее, мать вашу…
Около трубадура возникли рубайлы, краснолюды и Гилленстерн. Геральт услышал тихие слова Богольта:
– Погоди, певун. Она сейчас отвалится. Тогда вытянем ведьмака.
Йеннифэр зашипела, словно змея, повиснув на спине Геральта. Ремень болезненно впился ему в грудь.
– Йен! Ты можешь нащупать опору? Ногами? Можешь что-нибудь сделать ногами?
– Да, – простонала она. – Подрыгать…
Геральт глянул вниз на реку, кипящую меж острых камней, о которые бились крутящиеся, немногочисленные бревна моста, на лошадь и труп в ярких одеждах Каингорна. За камнями в изумрудной прозрачной пучине лениво двигались против течения веретенообразные тела огромных форелей.
– Держишься, Йен?
– Еще… да…
– Подтянись. Надо найти опору.
– Не могу…
– Веревку! Дайте веревку! – кричал Лютик. – Вы что, сдурели? Ведь свалятся оба!
– Может, оно и к лучшему? – задумчиво проговорил невидимый Гилленстерн.
Мост затрещал, просел еще больше. Пальцы Геральта, стиснутые на рукояти, начали неметь.
– Йен…
– Заткнись… и перестань верещать…
– Йен…
– Не называй меня так…
– Выдержишь?
– Нет, – холодно сказала чародейка. Она уже не боролась, просто висела у него на спине мертвым, инертным грузом.
– Йен?
– Заткнись.
– Йен. Прости меня.
– Никогда.
Что-то ползло по бревнам вниз. Быстро. Словно змея.
Излучающая синий свет веревка, извиваясь и свиваясь, будто живая, нащупала подвижным концом шею Геральта, передвинулась под мышки, замоталась в свободный узел. Чародейка застонала. Он был уверен, что она заплачет. Но ошибся.
– Внимание! – крикнул сверху Лютик. – Мы вытаскиваем вас! Нищука! Кеннет! Наверх их! Тяните!
Болезненный рывок, удушающая хватка натянутой веревки. Йеннифэр тяжело вздохнула. Они поехали вверх, быстро, скребя животом по шероховатым доскам настила.
Наверху Йеннифэр встала на ноги первой.

7 

– Из всего обоза, король, – сказал Гилленстерн, – мы спасли лишь фургон, не считая рубайловых телег. От отряда осталось семеро лучников. По той стороне пропасти дороги уже нет, только щебень да гладкая стена, насколько позволяет видеть излом. Неизвестно, уцелел ли кто-нибудь из оставшихся, когда мост рухнул.
Недамир не ответил. Эйк из Денесле, выпрямившись, стоял перед королем, вперив в него взор блестящих, лихорадочно горящих глаз.
– Нас преследует гнев богов, – сказал он, вздымая руки. – Видать, согрешили мы, король. Это был священный поход, поход против зла. Ибо дракон есть зло, да, любой дракон есть воплощение зла. Я не прохожу безразлично мимо зла, я давлю его ногами… Уничтожаю. Как велят боги и Святая Книга.
– Что он мелет? – поморщился Богольт.
– Не знаю, – сказал Геральт, поправляя упряжь. – Не понял ни слова.
– Тихо, – сказал Лютик. – Я пытаюсь запомнить, может, удастся использовать, когда подберу рифмы.
– Святая Книга гласит, – окончательно разошелся Эйк, – что изойдет из бездны змий, дракон отвратный, семь глав и десять рог имеющий! А на спине у него усядется дева в пурпуре и багрянце, и кубок златой будет у нее в руце, а на челе выписан будет знак всякого и полного распутства!
– Я ее знаю! – обрадовался Лютик. – Это Чилия, жена солтыса Зоммерхальдера!
– Успокойтесь, господин поэт, – произнес Гилленстерн. – А вы, рыцарь из Денесле, говорите ясней, если можете.
– Противу зла, король, – завопил Эйк, – надобно поспешать с чистым сердцем и совестью, с поднятой главою! А кого мы видим здесь? Краснолюдов, кои есть поганцы, рождаются в темностях и темным силам поклоняются! Чародеев-богохульников, присваивающих себе божеские права, силы и привилегии! Ведьмака, коий есть отвратный проклятый извращенец, противуестественное творение. И вы еще удивляетесь, что на наши головы пала кара? Мы дошли до предела возможного! Не надо испытывать божескую милость. Призываю вас, король, очистить от нечисти наши ряды, прежде чем…
– Обо мне ни слова, – жалостно вставил Лютик. – Ни слова о поэтах. А вообще-то я стараюсь…
Геральт ухмыльнулся Ярпену Зигрину, ласково поглаживающему острие засунутого за пояс топора. Краснолюд, развеселившись, осклабился. Йеннифэр демонстративно отвернулась, притворившись, будто разорванная до самого бедра юбка занимает ее больше, нежели слова Эйка.
– Вы немного переборщили, милсдарь Эйк, – резко проговорил Доррегарай. – Впрочем, уверен, из благородных побуждений. Я считаю совершенно никчемным ваше мнение о чародеях, краснолюдах и ведьмаках. Хотя, мне кажется, все мы уже привыкли к таким речам, все же говорить так невежливо и не по-рыцарски, милсдарь Эйк. И уж вовсе не понятно после того, как вы, а не кто другой, бежите и подаете волшебную эльфову веревку ведьмаку и чародейке, которым угрожает смерть. Из сказанного вами следует, что вам скорее следовало бы молиться, чтобы они упали.
– Черт возьми, – шепнул Геральт Лютику. – Так это он подал веревку? Эйк? А не Доррегарай?
– Нет, – буркнул бард. – Эйк. Именно он.
Геральт недоверчиво покачал головой. Йеннифэр чертыхнулась себе под нос и выпрямилась.
– Рыцарь Эйк, – сказала она с улыбкой, которую любой, кроме Геральта, мог счесть любезной. – Как же так? Я – нечисть, а вы спасаете мне жизнь?
– Вы дама, госпожа Йеннифэр. – Рыцарь чопорно поклонился. – А ваше красивое и искреннее лицо позволяет думать, что вы когда-нибудь отречетесь от чернокнижничества.
– Чернокнижия, хотели вы сказать.
Богольт фыркнул.
– Благодарю вас, рыцарь, – сухо сказала Йеннифэр. – И ведьмак Геральт также вас благодарит. Поблагодари его, Геральт.
– Да меня скорее удар хватит. – Ведьмак обезоруживающе искренне вздохнул. – За что же? Я мерзкий извращенец. А моя безобразная и лживая физиономия не сулит никаких надежд на исправление. Рыцарь Эйк вытащил меня из пропасти случайно, только потому, что я лихорадочно цеплялся за красивую даму. Виси я там один, Эйк и пальцем бы не шевельнул. Я не ошибаюсь, рыцарь?
– Ошибаетесь, господин Геральт, – спокойно отозвался странствующий рыцарь. – Никому из нуждающихся в помощи я не отказываю. Даже ведьмаку.
– Поблагодари, Геральт. И извинись, – резко сказала чародейка. – В противном случае ты подтвердишь, что по крайней мере в отношении тебя Эйк был совершенно прав. Ты не можешь сосуществовать с людьми. Потому что ты – иной. Твое участие в экспедиции – ошибка. Тебя сюда пригнала бессмысленная цель. Поэтому будет целесообразно отделиться. Я считаю, что ты и сам это понял. А если нет, то пойми наконец.
– О какой цели вы говорите, госпожа? – вклинился Гилленстерн.
Чародейка взглянула на него, но не ответила. Лютик и Ярпен Зигрин усмехнулись многозначительно, но так, чтобы чародейка этого не заметила.
Ведьмак взглянул в глаза Йеннифэр. Они были холодны как лед.
– Прошу прощения и благодарю, рыцарь из Денесле, – наклонил он голову. – Благодарю всех присутствующих за мое непреднамеренное и поспешное спасение. Я слышал, когда висел, как вы наперегонки рвались мне на помощь. Прошу всех присутствующих простить меня. За исключением благородной Йеннифэр, которую я благодарю, ни о чем не прося. Прощайте. Мерзость по собственной воле покидает благородную компанию. Ибо вы у мерзости уже вот где сидите! Бывай, Лютик.
– Эй, Геральт! – крикнул Богольт. – Не разыгрывай из себя целочку. Не делай из мухи слона. К черту…
– Лю-ю-юди!
Со стороны устья ущелья бежали Козоед и несколько голопольских милиционеров, высланных на разведку.
– Что такое? Чего он орет? – поднял голову Нищука.
– Люди… Ваши милости… – задыхался сапожник.
– Отдышись, человече, – сказал Гилленстерн, засовывая большие пальцы за золотой пояс.
– Дракон! Там дракон!
– Где?
– За ущельем… На равнине… Господин, он…
– По коням! – скомандовал Гилленстерн.
– Нищука! – рявкнул Богольт. – На телегу! Живодер, на коня и за мной!
– В галоп, парни! – завопил Ярпен Зигрин. – Галопом, мать вашу так!
– Эй, погодите! – Лютик забросил лютню за спину. – Геральт, возьми меня на коня!
– Прыгай!
Ущелье окончилось россыпью светлых камней, все более редких, образующих неправильную окружность. За ними местность мягко понижалась, переходя в поросшую травой, слегка холмистую луговину, со всех сторон замкнутую известняковыми стенами, в которых зияли тысячи отверстий. Три узких каньона, устья высохших потоков, выходили на луговину.
Богольт первым доскакал до каменного барьера, резко осадил коня, поднялся на стременах.
– О, зараза, – сказал он. – О, чертова зараза. Этого… этого не может быть!
– Чего? – спросил Доррегарай, подъезжая. Рядом с ним Йеннифэр, спрыгнув с телеги, налегла грудью на каменную глыбу, выглянула, попятилась, протерла глаза.
– Что? Что такое? – крикнул Лютик, выглядывая из-за спины Геральта. – Что такое, Богольт?
– Дракон-то… дракон… золотой.
Не больше чем в ста шагах от каменной горловины ущелья, из которого они только что вышли, у дороги, ведущей к северной части каньона, на куполообразном невысоком холме сидело существо. Оно сидело, изогнув правильной дугой длинную изящную шею, склонив узкую голову на выпуклую грудь, оплетя хвостом передние выпрямленные лапы.
Было в этом существе, в его позе что-то невообразимо грациозное, что-то кошачье, что-то противоречащее его явно змеиной родословной. Несомненно, змеиной. Ибо существо было покрыто слепящей глаза золотой чешуей с четким рисунком. Да, существо, сидящее на холме, было золотым – золотым от острых, зарывшихся в землю когтей до конца длинного хвоста, слегка шевелящегося меж покрывающих холмик растений. Глядя на них огромными золотыми глазами, существо расправило широкие золотистые нетопыриные крылья и так сидело, неподвижное, как бы требуя, чтобы им любовались.
– Золотой дракон, – шепнул Доррегарай. – Невероятно… Живая легенда!
– Не существует в мире, чертова мать, золотых драконов, – заявил Нищука и сплюнул. – Я-то знаю, что говорю.
– А что же в таком случае сидит на холме? – трезво спросил Лютик.
– Обман какой-то…
– Иллюзия…
– Это не иллюзия, – сказала Йеннифэр.
– Это золотой дракон, – проговорил Гилленстерн. – Самый настоящий золотой дракон.
– Золотые драконы бывают только в легендах!
– Перестаньте, – вклинился Богольт. – Нечего дергаться! Любому болвану ясно, что это золотой дракон. Да и какая разница, милсдари, золотой, синий, пегий в крапинку или клетчатый? Он невелик, уделаем его в момент. Живодер, Нищука, разгружайте телегу, вытаскивайте снаряжение. Тоже мне разница – золотой не золотой.
– Есть разница, Богольт, – сказал Живодер, – и большая. Это не тот дракон, на которого мы охотимся. Не тот, подтравленный под Голопольем, который сидит в яме на драгоценностях и золоте. А этот сидит только на собственной заднице. Так на кой он нам ляд?
– Это золотой дракон, Кеннет, – буркнул Ярпен Зигрин. – Ты когда-нибудь такого видел? Не понимаешь? За его шкуру мы возьмем больше, чем вытащили бы из обычного сундучища с сокровищами.
– И к тому же это не ухудшает ситуации на рынке драгоценных камней, – добавила Йеннифэр, нехорошо усмехаясь. – Ярпен прав. Договор действует. Есть что делить, разве нет?
– Эй, Богольт? – крикнул Нищука с воза, с грохотом копаясь в снаряжении. – Что надеваем на себя и лошадей? Чем эта золотая гадина может ударить? Огнем? Кислотой? Паром?
– А хрен ее знает, – задумался Богольт. – Эй, чародеи! Легенды о золотых драконах говорят, как такое чудо уделать?
– Как? А проще простого! – крикнул Козоед. – Чего тут мурыжить, а ну давайте-ка сюда животягу какую-никакую. Напихаем в нее чего-нибудь ядовитого и подкинем гаду, пусть сожрет и того…
Доррегарай искоса глянул на сапожника. Богольт сплюнул. Лютик отвернулся. На его лице читалось отвращение. Ярпен Зигрин усмехнулся, уперев руки в бока.
– Чего глазеете? – спросил Козоед. – За работу, надо решить, чем труп нафаршировать, чтобы гад поживее его заглотнул. Чем-нибудь жутко ядовитым, отравой какой смердящей или гнилью.
– Ага, – проговорил краснолюд, не переставая усмехаться. – Ядовитое, паскудное и смердящее. Ясно. Знаешь что, Козоед? Получается – ты.
– Что?
– Дерьмо ты, вот что. Мотай отседова, халтурщик, чтоб глаза мои тебя не видели.
– Господин Доррегарай, – проговорил Богольт, подходя к чародею, – оправдайте хоть чем-нибудь свое присутствие. Припомните легенды и сказания. Что вам известно о золотых драконах?
Чародей улыбнулся, гордо выпрямился.
– Что мне известно о золотых драконах, говоришь? Мало, но все-таки…
– Так слушаю.
– И слушайте, слушайте внимательно. Вон там, перед нами, сидит золотой дракон. Живая легенда, последнее, быть может, и единственное в своем роде существо, уцелевшее от вашего неудержимого стремления убивать. Легенду не убивают. Я, Доррегарай, не позволю вам тронуть этого дракона. Понятно? Можете собирать шмотки, приторачивать вьюки и возвращаться по домам.
Геральт был уверен, что начнется суматоха. Он ошибался.
– Уважаемый чародей, – прервал тишину Гилленстерн, – следите за тем, что и кому вы говорите. Король Недамир может приказать вам, Доррегарай, приторочить вьюки и убираться к черту. Но не наоборот. Вам это ясно?
– Нет, – гордо ответил чародей. – Неясно. Ибо я – Доррегарай, и мне не может приказывать король, владения которого можно охватить взглядом с высоты частокола, огораживающего паршивую, грязную, прости Господи, засранную крепость. Известно вам, милсдарь Гилленстерн, что стоит мне произнести заклинание и шевельнуть рукой, как вы превратитесь в коровью лепешку, а ваш недозрелый король – в нечто непроизносимо худшее? Вам ясно?
Гилленстерн не успел ответить, потому что Богольт, подскочив к Доррегараю, схватил его за плечи и повернул к себе лицом. Нищука и Живодер, молчаливые и угрюмые, высунулись из-за спины Богольта.
– Послушай-ка, господин магик, – тихо сказал огромный рубайла, – прежде чем шевелить руками-то. Я мог бы долго толковать тебе, уважаемый, что обычно делаю с такими засратыми легендами и дурацкими трепачами, как ты. Но мне чтой-то не хотца. Вот тебе заместо ответа. Тебе это ясно?
Богольт кашлянул, приложил палец к носу и с близкого расстояния сморканул чародею на мыски ботинок.
Доррегарай побледнел, но не пошевелился. Он видел – как и все – цепной шестопёр на рукояти длиной в локоть, который держал Нищука в низко опущенной руке. Он знал – как и все, – что время, нужное для заклинания, несравненно большее, чем то, какое требуется Нищуке, чтобы раскроить ему череп.
– Ну, – сказал Богольт. – А теперь аккуратненько отойди в сторонку. А ежели тебе придет охота снова раскрыть пасть, то быстренько засунь в нее пук травы. Потому как если я еще раз услышу твой вой, ты меня запомнишь.
Богольт отвернулся, потер руки.
– А ну, Нищука, Живодер, за работу, а то эта гадина еще, чего доброго, сбежит.
– Не похоже, чтобы он собирался бежать, – сказал Лютик, рассматривая поле предполагаемой битвы. – Посмотрите.
Сидевший на холмике золотой дракон зевнул, задрал голову, махнул крыльями и хлестнул по земле хвостом.
– Король Недамир и вы, рыцари! – зарычал он так, словно это была латунная труба. – Я дракон Виллентретенмерт! Похоже, не всех остановила лавина, которую, не сочтите это похвальбой, я спустил вам на головы. Вы смогли добраться аж сюда. Вам известно, что отсюда есть три выхода. Дорогами на восток, к Голополью, и на запад, к Каингорну, можете воспользоваться. Но по северному каньону не пойдете, ибо я, Виллентретенмерт, запрещаю. Если же кто-либо не желает послушаться моего приказа, того я вызываю на бой, на честный рыцарский поединок. На конвенционном оружии, без колдовства, без полыхания огнем. Бой до полной капитуляции одной из сторон. Жду ответа через вашего герольда, как того требует обычай!
Все стояли, широко раскрыв рты.
– Он умеет говорить! – просипел Богольт. – Невероятно!
– К тому же жуть как мудро, – сказал Ярпен Зигрин. – Кто-нибудь из вас знает, что такое конфессионное оружие?
– Конвенционное, а не конфессионное. Обычное, а не магическое, – сказала Йеннифэр насупившись. – Однако меня удивляет другое. Невозможно членораздельно говорить, если у тебя раздвоенный язык. Этот стервец пользуется телепатией. Будьте внимательны, это действует двусторонне. Он может читать ваши мысли.
– Он что, вконец спятил или как? – заволновался Кеннет Живодер. – Честный поединок? С дурным-то гадом? Еще чего! А ну пошли на него кучей! В куче – сила.
– Нет!
Они оглянулись.
Эйк из Денесле, уже на коне, в полном вооружении, с пикой при стремени, выглядел гораздо солиднее, чем пеший. Из-под поднятого забрала лихорадочно блестели глаза, светилось бледное лицо.
– Нет, господин Кеннет, – повторил рыцарь. – Только через мой труп. Я не допущу, чтобы в моем присутствии оскорбляли рыцарскую честь. Тот, кто рискнет нарушить принципы рыцарского поединка…
Эйк говорил все громче, его возбужденный голос то и дело ломался и дрожал от волнения.
– …кто оскорбляет честь, тот оскорбляет и меня, и кровь его либо моя прольется на сию измученную землю. Скотина требует поединка? Хорошо! Пусть герольд протрубит мое имя! Да исполнится воля богов! У дракона сила клыков, когтей и дьявольская злоба, а у меня…
– Ну кретин, – буркнул Ярпен Зигрин.
– А у меня благородство, у меня вера, у меня слезы девушек, которых этот гад…
– Кончай, Эйк, тошнит! – рыкнул Богольт. – Дальше, в поле! Принимайся за дракона, чем болтать-то!
– Эй, Богольт, погоди, – вдруг сказал краснолюд, почесав бороду. – Забыл об уговоре? Если Эйк положит гадину, он возьмет себе половину…
– Эйк ничего не возьмет, – ощерился Богольт, – я его знаю. Ему достаточно, если Лютик сложит о нем песенку.
– Тихо! – крикнул Гилленстерн. – Да будет так. Против дракона выступит благородный странствующий рыцарь Эйк из Денесле, бьющийся в цветах Каингорна и тем самым олицетворяющий копье и меч короля Недамира. Таково королевское решение.
– Извольте! – заскрежетал зубами Ярпен Зигрин. – Копье и меч Недамира. Уделал нас каингорнский кролик. И что теперь?
– А ничего, – сплюнул Богольт. – Надеюсь, ты не думаешь связываться с Эйком, Ярпен? Он болтает ерунду, но уж коли забрался на кобылу и его понесло, то лучше отойти с дороги. Пусть идет, зараза, и пусть укокошит дракона. А там посмотрим.
– Кто будет герольдом? – спросил Лютик. – Дракон требовал герольда. Может, я?
– Нет. Это тебе не песенки распевать, Лютик, – поморщился Богольт. – Пусть герольдом будет Ярпен Зигрин. У него голос как у бугая.
– Лады. А чего? – сказал Ярпен. – Давайте сюда знаменщика со знаком, чтобы все было как положено.
– Только говорите вежливо, господин краснолюд. И изысканно, – напомнил Гилленстерн.
– Не учите меня жить, – гордо выпятил живот краснолюд. – Я ходил послом, когда вы еще хлеб называли «ням-ням», а мух – «муф-муф».
Дракон по-прежнему спокойно сидел на холме, весело помахивая хвостом. Краснолюд вскарабкался на самый большой валун, откашлялся и сплюнул.
– Эй, ты там! – заорал он, взявшись за бока. – Дракон поиметый! Слушай, чего тебе герольд скажет. Я, сталбыть! Первым за тебя благородно примется странствующий, мать его так, рыцарь Эйк из Денесле! И всадит тебе пику в брюхо, как того требовает священный обычай, на погибель тебе и на радость бедненьким девицам и королю Недамиру! Драка должна быть честной и по правилам, пыхать огнем не можно, а только конфессионально дубасить друг дружку, пока энтот другой лапти не откинет, не помрет, сталбыть! Чего тебе от души и сердца желаем. Усек, дракон?
Дракон зевнул, взмахнул крыльями, потом, припав к земле, быстро спустился с холма на ровное место.
– Понял, уважаемый герольд! – прорычал он. – Так пусть же выйдет на поле боя благородный Эйк из Денесле. Я готов!
– Ну прям цирк, да и только. – Богольт сплюнул, угрюмым взглядом проводил Эйка, шагом выезжавшего из-за барьера камней. – Уссаться можно…
– Заткнись, Богольт! – крикнул Лютик, потирая руки. – Смотри, Эйк намерен атаковать! Черт побери, вот будет баллада – всем балладам баллада!
– Уррра! Хвала Эйку! – крикнул кто-то из группы лучников Недамира.
– А я, – угрюмо бросил Козоед, – я б его все ж для верности начинил серой.
Эйк, уже в поле, отсалютовал дракону поднятой пикой, опустил забрало и пришпорил коня.
– Ну-ну, – сказал краснолюд. – Глуп-то он, может, и глуп, но в атаках сечет. Гляньте только!
Эйк, наклонившись и укрепившись в седле, на полном скаку опустил пику. Дракон, против ожидания Геральта, не отскочил, не пошел полукругом, а, прижавшись к земле, кинулся прямо на атакующего рыцаря.
– Бей его! Бей, Эйк! – рявкнул Ярпен.
Эйк, хоть и мчался галопом, не ударил вслепую, куда попало. В последний момент он ловко изменил направление, перекинул пику над головой лошади. Проносясь мимо дракона, ударил изо всей силы, привстав на стременах. Все крикнули в один голос. Геральт к хору не присоединился.
Дракон ушел от удара мягким, ловким, полным грации поворотом и, свернувшись, словно живая золотая лента, молниеносно, но тоже мягко, истинно по-кошачьи, достал лапой живот коня. Конь споткнулся, высоко подкинул круп, рыцарь качнулся в седле, но пики не выпустил. В тот момент, когда лошадь почти зарылась ноздрями в землю, дракон резким движением лапы смел Эйка с седла. Все увидели взлетевшие в воздух, кружащие пластины лат, услышали грохот и звон, с которым рыцарь свалился на землю.
Дракон, присев, придавил коня лапой, опустил зубастую пасть. Конь душераздирающе взвизгнул, рванулся и утих.
В наступившей тишине прозвучал глубокий голос Виллентретенмерта:
– Мужественного Эйка из Денесле можно убрать с поля, он не способен к дальнейшему бою. Следующий.
– Ну, курва, – бросил Ярпен Зигрин в наступившей тишине.

8 

– Обе ноги, – сказала Йеннифэр, вытирая руки льняной тряпкой. – И кажется, что-то с позвоночником. Латы на спине вмяты, словно он получил железной палицей. А ноги – ну, это из-за собственной пики. Не скоро он снова сядет в седло, если сядет вообще.
– Профессиональный риск, – буркнул Геральт.
– Это все, что ты можешь сказать? – поморщилась чародейка.
– А что бы ты хотела услышать?
– Дракон невероятно скор, Геральт. Слишком скор, чтобы с ним мог тягаться человек.
– Понял. Нет, Йен. Я – пас.
– Принципы? – ядовито усмехнулась чародейка. – Или самый обычнейший страх? Это единственная человеческая эмоция, которую в тебе не уничтожили?
– И то и другое, – равнодушно согласился ведьмак. – Какая разница?
– Вот именно. – Йеннифэр подошла поближе. – Никакой. Принципы можно нарушить, страх – преодолеть. Убей дракона. Ради меня.
– Ради тебя?
– Ради меня. Мне нужен этот дракон, Геральт. Весь. Я хочу получить его только для себя одной.
– Используй чары и убей.
– Нет. Убей его ты. А я чарами сдержу рубайл и остальных, чтобы не мешали.
– Будут трупы, Йеннифэр.
– С каких пор тебе это мешает? Займись драконом, я беру на себя людей.
– Йеннифэр, – холодно сказал Геральт, – не понимаю. Зачем тебе дракон? Неужто тебя до такой степени ослепил золотой блеск его чешуи? Ты же не бедствуешь, у тебя неисчерпаемый источник прокорма, ты знаменита. В чем же дело? Только не говори мне о призвании, прошу тебя.
Йеннифэр молчала, наконец, скривив губы, с размаху пнула лежащий в траве камень.
– Существует человек, который может мне помочь. Кажется, это… ты знаешь, о чем я… Кажется… это не необратимо. Есть шанс. Я еще могу иметь… Понимаешь?
– Понимаю.
– Это очень сложная операция, очень дорогая. Но взамен за золотого дракона… Геральт?
Ведьмак молчал.
– Когда мы висели на мосту, – проговорила чародейка, – ты просил меня кое о чем. Я исполню твою просьбу. Несмотря ни на что.
Ведьмак грустно улыбнулся, указательным пальцем коснулся обсидиановой звезды на шее Йеннифэр.
– Слишком поздно, Йен. Мы уже не висим. Я раздумал. Несмотря ни на что.
Он ожидал самого худшего, клубов огня, молнии, удара в лицо, оскорблений, проклятий. И удивился, видя только сдерживаемую дрожь губ. Йеннифэр медленно отвернулась. Геральт пожалел о сказанном. Ему было стыдно за прорвавшиеся эмоции. Предел возможного, который он переступил, лопнул, словно струна лютни. Он взглянул на Лютика, успел заметить, как трубадур быстро отвернулся, избегая его взгляда.
– Ну так, с проблемами рыцарской чести покончено! – воскликнул уже нацепивший латы Богольт, встав перед Недамиром, все еще сидевшим на камне. – Рыцарская честь все еще валяется там и стонет. – Выражение скуки не покидало лица короля. – Глупо было, милсдарь Гилленстерн, выпускать Эйка в качестве вашего рыцаря и вассала. Я не собираюсь указывать пальцем, но знаю, кому Эйк обязан сломанными ногами. Выходит, мы быстренько, одним махом, отделались от двух проблем. От одного психа, собиравшегося по-идиотски оживлять легенды о смелом рыцаре, в поединке побеждающем дракона, и одного пройдохи, который думал на этом подзаработать. Вы знаете, о ком я говорю, Гилленстерн? Ну и лады. А теперь наш черед. Теперь дракон наш. Теперь мы, рубайлы, прикончим его. Но уже для себя.
– А уговор, Богольт? – процедил канцлер. – Как с уговором?
– В заднице у меня ваш уговор, многоуважаемый Гилленстерн.
– Это кощунство! Это измывательство над королем! – топнул ногой канцлер. – Королем Недамиром…
– Ну что король? Что король-то? – крикнул Богольт, опираясь на огромный двуручный меч. – Может, король желает самолично пойти на дракона? А может, вы, его верный слуга, упихаете в латы свое брюхо и выйдете в поле? Почему бы нет, извольте, мы подождем, ваша милость. У вас был шанс, Гилленстерн. Если бы Эйк прикончил дракона, вы получили бы его целиком, нам не досталось бы ничего, ни единой золотой чешуйки с его хребта. А теперь поздно. Протрите глаза. Некому биться в цветах Каингорна. Второй такой дурень, как Эйк, не сыщется!
– Неправда! – Сапожник Козоед припал к королю, все еще занятому рассматриванием только ему одному ведомой точки на горизонте. – Ваше величество, милсдарь король! Погодите малость, скоро подойдут наши из Голополья! Наплюйте вы на выпендривающихся дворян, гоните их взашей! Увидите, как действуют те, кто силен рукой, а не словами!
– Закрой хайло, – спокойно бросил Богольт, стирая пятнышко ржавчины с нагрудника. – Заткни хайло, хам, не то я заткну тебе его так, что зубы в горле застрянут.
Козоед, видя приближающихся Кеннета и Нищуку, попятился за спины голопольских милиционеров.
– Король! – крикнул Гилленстерн. – Что прикажешь, король?
Гримаса безразличия вдруг сползла с лица Недамира. Несовершеннолетний монарх сморщил веснушчатый нос и встал.
– Что прикажу? – тоненько произнес он. – Наконец-то ты спросил об этом, Гилленстерн, вместо того чтобы решать за меня и говорить за меня и от моего имени. Очень рад. Отныне пусть так и будет. С этой минуты ты будешь молчать, Гилленстерн, и слушать приказы. И вот первый: собирай людей, вели положить на телегу Эйка из Денесле. Мы возвращаемся в Каингорн.
– Ваше…
– Ни слова, Гилленстерн. Госпожа Йеннифэр, благородные господа, я прощаюсь с вами. Я потерял на этой экспедиции немного времени, но и получил многое. Многому научился. Благодарю вас за слова, госпожа Йеннифэр, господин Доррегарай, господин Богольт. И благодарю за молчание, господин Геральт.
– Король, – сказал Гилленстерн. – Как же это? Что же это? Дракон уже вот-вот. Руку протянуть. Король, твоя мечта…
– Моя мечта, – задумчиво повторил Недамир. – У меня ее еще нет. А если я здесь останусь… Может, тогда ее у меня уже не будет никогда.
– А Маллеора? А рука княжны? – не сдавался канцлер, размахивая руками. – А трон? Король, тамошний народ признает тебя…
– В задницу тамошний народ, как любит говорить господин Богольт, – засмеялся Недамир. – Трон Маллеоры и без того мой, потому что у меня в Каингорне триста латников и полторы тысячи пеших против их тысячи зазнавшихся щитников. А признать меня они и без того признают. Я до тех пор буду вешать, сносить головы и волочить по улицам лошадьми, пока меня не признают. А их княжна – это жирная телка, и плевать мне на ее руку, мне нужна только ее… короче, пусть родит наследника, а потом я ее все равно отравлю. Методом мэтра Козоеда. Довольно болтать, Гилленстерн. Приступай к выполнению полученного приказа.
– Воистину, – шепнул Лютик Геральту, – он многому научился.
– Многому, – подтвердил Геральт, глядя на холмик, на котором золотой дракон, опустив узкую треугольную голову, лизал ярко-красным раздвоенным языком что-то такое, что сидело в траве около него. – Но не хотел бы я быть его подданным, Лютик.
– И что теперь с нами будет, как думаешь?
Ведьмак спокойно смотрел на маленькое серо-зеленое существо, трепыхавшее крылышками летучей мыши рядом с золотыми когтями наклонившегося дракона.
– А как тебе все это, Лютик? Что ты об этом думаешь?
– Какое значение имеет, что я думаю? Я поэт, Геральт. Разве мое мнение кому-то интересно?
– Интересно.
– Ну так я тебе скажу. Я, Геральт, когда вижу гада, змею, допустим, или другую ящерку, то меня аж тошнить начинает, так я этим паскудством брезгую и боюсь. А вот этот дракон…
– Ну?
– Он… Он красивый, Геральт.
– Спасибо, Лютик.
– За что?
Геральт повернул голову, медленно потянулся к пряжке ремня, наискось пересекавшего грудь, затянул его на две дырочки. Поднял правую руку, проверяя, в нужном ли положении находится рукоять меча. Лютик смотрел на него, широко раскрыв глаза.
– Геральт! Ты собираешься…
– Да, – спокойно сказал ведьмак. – Есть предел возможному. С меня достаточно. Ты идешь с Недамиром или остаешься, Лютик?
Трубадур наклонился, осторожно и заботливо положил лютню рядом с камнем, выпрямился.
– Остаюсь. Как ты сказал? Предел возможному? Оставляю себе право так назвать балладу.
– Это может быть твоя последняя баллада, Лютик.
– Геральт?
– Что?
– Не убивай его… Можешь?
– Меч – это меч, Лютик. Уж коли его возьмешь в руки…
– Постарайся.
– Постараюсь.
Доррегарай захихикал, повернулся к Йеннифэр и рубайлам, указал на удаляющийся королевский обоз.
– Вон там, смотрите, – сказал он, – уходит король Недамир. Больше он уже не отдает королевских приказов устами Гилленстерна. Он уходит, послушавшись гласа рассудка. Хорошо, что ты здесь, Лютик. Думаю, тебе есть смысл начать сочинять балладу.
– О чем?
– А вот о том, – чародей вынул из-за пазухи палочку, – как мэтр Доррегарай, чернокнижник, погнал по домам паршивцев, пожелавших по-паршивски убить последнего золотого дракона, оставшегося на свете. Не двигайся, Богольт! Ярпен, руки прочь от топора! И не вздумай пошевелиться, Йеннифэр! Вперед, паршивцы, за королем, как за родной матерью, марш! Марш по коням, по телегам. Предупреждаю: кто сделает хотя бы одно неверное движение, от того останется вонь и стеклышко на песке. Я не шучу.
– Доррегарай! – прошипела Йеннифэр.
– Уважаемый чародей, – дружелюбно проговорил Богольт, – ну нельзя же так…
– Молчи, Богольт. Я сказал: дракона не трогать. Легенду не убивают. Кру-у-угом – и прочь отсюда.
Йеннифэр неожиданно выбросила руку вперед, и земля вокруг Доррегарая вздыбилась голубым огнем, заполыхала пылью разорванного дерна и щебня. Чародей покачнулся, охваченный пламенем. Нищука, подскочив, ударил его в лицо костяшками пальцев. Доррегарай упал, из его палочки вырвалась красная молния и погасла в камнях. Живодер, подскочив с другой стороны, пнул лежащего чародея, размахнулся, чтобы повторить. Геральт прыгнул между ними, оттолкнул Живодера, выхватил меч, ударил, метясь между наплечником и нагрудником лат. Ему помешал Богольт, парировав удар широким клинком двуручного меча. Лютик подставил ногу Нищуке, но впустую – Нищука вцепился в яркий кафтан барда и влепил ему кулаком меж глаз. Ярпен Зигрин, подскочив сзади, подрубил Лютику ноги, ударив топорищем под коленями.
Геральт собрался в пируэте, ускользнул от меча Богольта, коротко ударил подлетевшего к нему Живодера и сорвал с него железный наручник. Живодер отскочил, споткнулся, упал. Богольт гакнул, шибанул мечом, как косой. Геральт проскочил над свистящим лезвием, головкой меча саданул Богольта в нагрудник, откинул, ударил, метя в щеку. Богольт, видя, что не сумеет парировать тяжелым мечом, бросился назад, упал навзничь. Ведьмак подскочил к нему и в этот момент почувствовал, что земля уходит у него из-под немеющих ног. Увидел, как горизонт становится дыбом. Напрасно пытаясь сложить пальцы в защитный знак, он тяжело ударился боком о землю, выпустив меч из помертвевшей руки. В ушах гудело и шумело.
– Свяжите их, пока действует заклинание, – сказала Йеннифэр откуда-то сверху и очень издалека. – Всех троих.
Доррегарай и Геральт, оглушенные и бессильные, не сопротивляясь, позволили себя спутать и привязать к телеге. Лютик рвался и ругался, поэтому еще до того, как его связали, получил по физиономии.
– Зачем их связывать, предателей, сукиных сынов, – сказал Козоед, подходя. – Укокошить сразу, и кранты.
– Сам ты сын, к тому же сучий, – сказал Ярпен Зигрин. – Не оскорбляй собак. Пшел вон, подметка гнилая.
– Ишь какие смелые, – проворчал Козоед. – Поглядим, достанет ли вам храбрости, когда мои из Голополья подойдут, а они уже вот-вот. Посмо…
Ярпен, вывернувшись с неожиданной при его тучности ловкостью, треснул сапожника топорищем в лоб. Стоявший рядом Нищука добавил пинком. Козоед пролетел несколько сажен и зарылся носом в траву.
– Вы это попомните! – крикнул он, стоя на четвереньках. – Всех вас…
– Парни! – рявкнул Ярпен Зигрин. – Надавайте сапожнику по заду, дратва его мать! Хватай его, Нищука!
Козоед ждать не стал. Вскочил и рысью кинулся в сторону восточного каньона. За ним последовали голопольские охотники. Краснолюды с хохотом кидали им в спины камни.

– Сразу как-то воздух чище стал, – засмеялся Ярпен. – Ну, Богольт, беремся за дракона.
– Не спешите, – подняла руку Йеннифэр. – Браться-то вы можете, да только за ноги. За свои. Все, сколько вас тут есть.
– Не понял? – Богольт ссутулился, глаза его зловеще разгорелись. – Что вы сказали, госпожа ведьма?
– Выматывайтесь отсюда вслед за сапожником, – повторила Йеннифэр, – все. Я сама управлюсь с драконом. Неконвенционным оружием. А на прощание можете меня поблагодарить. Не вмешайся я, вы испробовали бы на себе ведьмачьего меча. Ну, быстренько, Богольт, не заставляй меня нервничать. Предупреждаю, я знаю заклинание, с помощью которого могу превратить вас в меринов. Достаточно рукой пошевелить.
– Ну уж нет, – процедил Богольт. – Мое терпение дошло до предела возможного. Не позволю делать из себя идиота. Живодер, отцепи-ка дышло. Чую, и мне понадобится неконвенционное оружие. Сейчас, с вашего позволения, кто-то отхватит по крестцу. Я не стану тыкать пальцем, но сей момент получит по крестцу одна паршивая ведьма.
– Только попробуй, Богольт. Доставь мне удовольствие.
– Йеннифэр, – укоризненно сказал краснолюд. – Почему?
– А может, я просто не люблю делиться, Ярпен?
– Ну что ж, – усмехнулся Ярпен Зигрин. – Глубоко человеческое чувство. Настолько человеческое, что не хуже краснолюдского. Приятно видеть свойские… свойства у чародейки. Потому как и я тоже не люблю делиться, Йеннифэр.
Он согнулся и коротко замахнулся. Железный шар, появившийся неведомо откуда и когда, свистнул в воздухе и ударил Йеннифэр в лоб. Прежде чем чародейка успела прийти в себя, она уже висела в воздухе, удерживаемая за руки Живодером и Нищукой, а Ярпен опутывал ей щиколотки веревкой. Йеннифэр яростно крикнула, но один из стоявших позади парней Ярпена закинул ей ременные поводья на голову, сильно стянул, ремень, врезавшийся в раскрытый рот, заглушил крик.
– Ну и как, Йеннифэр? – спросил Богольт, подходя. – Как же ты сделаешь из меня мерина? Коль и рукой не можешь пошевелить?
Он разорвал ей воротник кафтанчика, рубашку. Йеннифэр визжала, давясь поводьями.
– Нет у меня сейчас времени, – проговорил Богольт, бесстыже ощупывая ее под ржание краснолюдов, – но погоди малость, ведьма. Прикончим дракона – поиграем. Привяжите ее как следовает к колесу, парни. Обе лапки к ободу, так, чтобы она и пальцем не пошевелила. И пусть ее теперь никто не трогает, мать вашу так, прошу прощения. Очередность установим в зависимости от того, кто как покажет себя с драконом. Эй, кто-нибудь, уберите ремень.
– Богольт, – проговорил связанный Геральт тихо, спокойно и зловеще. – Осторожней. Я отыщу тебя на краю света.
– Удивительно, – ответил рубайла так же спокойно. – Удивительно. Я б на твоем месте сидел тихо. Я знаю тебя и вынужден серьезно отнестись к угрозе. У меня не будет выхода. Ты можешь не выжить, ведьмак. Мы еще вернемся к этому вопросу. Нищука, Живодер, на коней.
– Ну, судьба, – застонал Лютик. – На кой ляд я ввязался?
Доррегарай, наклонив голову, рассматривал сгустки крови, медленно капавшие из носа на живот.
– Может, перестанешь глазеть! – с трудом выговорила чародейка, словно змея, извиваясь в веревочной петле и напрасно пытаясь скрыть обнаженные прелести. Ведьмак послушно отвернулся. Лютик – нет.
– На то, что я вижу, – засмеялся бард, – ты небось использовала никак не меньше бочонка эликсира из поскрипа, Йеннифэр. Кожа как у шестнадцатилетки, искусай меня гусыня.
– Заткнись, курвин сын! – взвыла чародейка.
– Сколько тебе, собственно, лет, Йеннифэр? – продолжал Лютик. – Сотни две? Ну, скажем, сто пятьдесят. А сохранилась как…
Йеннифэр вывернула шею и плюнула в него, но промахнулась.
– Йен, – укоризненно сказал ведьмак, вытирая оплеванное ухо о плечо.
– Пусть он перестанет глазеть!
– И не подумаю, – сказал Лютик, не спуская глаз с роскошной картины, каковую представляла собой растрепанная чародейка. – Ведь мы из-за нее тут сидим, и нам могут перерезать горло. А ее, самое большее, изнасилуют, что в ее-то возрасте…
– Заткнись, Лютик, – сказал ведьмак.
– И не подумаю, – повторил бард. – Я как раз собираюсь сложить балладу о двух сиськах и попрошу не мешать…
– Лютик, – Доррегарай потянул кровоточащим носом, – будь серьезным.
– Я и так чертовски серьезен.
Богольт, поддерживаемый двумя краснолюдами, с трудом вскарабкался в седло, тяжелый и неуклюжий от лат и наложенных на них кожаных защитных пластин. Нищука и Живодер уже сидели на конях, держа поперек седел огромные двуручные мечи.
– Лады, – кашлянул Богольт. – Пошли на него.
– Э нет, – произнес глубокий голос, звучавший как латунная труба. – Это я пришел к вам!
Из-за кольца валунов вынырнула, посверкивая золотом, длинная морда, стройная шея, вооруженная рядом треугольных зубчатых выростов, когтистые лапы. Злые змеиные глаза с вертикальными зрачками глядели из-под роговых век.
– Я не мог усидеть на поле, – сказал дракон Виллентретенмерт, осматриваясь, – потому пришел сам. Охотников биться вроде бы все меньше?
Богольт взял поводья в зубы, а длинный меч – в обе руки.
– Еффо фатит, – сказал он невнятно, грызя ремень. – Ну, ты готоф? Тафай!
– Готов, – сказал дракон, выгибая спину дугой и нагло задирая хвост.
Богольт оглянулся. Нищука с Живодером медленно, нарочито спокойно обходили дракона с двух сторон. Сзади ждали Ярпен Зигрин и его парни с топорами в руках.
– А-а-ах! – рявкнул Богольт, ударив коня пятками и поднимая меч.
Дракон сжался, припал к земле и сверху, из-за собственного хребта, словно скорпион, ударил хвостом, целясь не в Богольта, а в Нищуку, нападавшего сзади. Нищука под аккомпанемент звона, хруста и ржания свалился вместе с конем. Богольт, припав в галопе, рубанул, дракон ловко отскочил от широкого лезвия. Инерция галопа пронесла Богольта мимо. Дракон вывернулся, встал на задние лапы и рванул когтями Живодера, одним ударом разорвав живот лошади и бедро наезднику. Богольт, сильно откинувшись в седле, сумел завернуть коня и, не отпуская вожжей из зубов, атаковал снова.
Дракон хлестнул хвостом по бегущим к нему краснолюдам, повалил всех на землю и бросился на Богольта, как бы мимоходом прихлопнув Живодера, пытавшегося встать. Богольт, мотая головой, пробовал управлять разъяренным конем, но дракон был гораздо проворнее. Хитро зайдя Богольту слева, чтобы затруднить тому удары, он хватил его когтистой лапой. Конь встал на дыбы и кинулся вбок. Богольт вылетел из седла, выпустил меч и потерял шлем, рухнул спиной на землю, ударившись головой о камень.
– Ходу, парни! В горы! – взвыл Ярпен Зигрин, перебивая рев Нищуки, придавленного конем. Развевая бородами, краснолюды рванулись к скалам со скоростью, поразительной при их коротких ногах. Дракон не преследовал. Он спокойно сидел и осматривался. Нищука метался и орал под конем, Богольт лежал неподвижно. Живодер отполз к скалам боком, словно огромный металлический краб.
– Невероятно, – шептал Доррегарай. – Невероятно…
– Эй! – Лютик рванулся в веревках так, что телега затряслась. – Что это? Вон там? Глядите!
Со стороны восточного каньона ползла огромная туча пыли, вскоре до них донеслись крики, топот. Дракон вытянул шею, рассматривая.
На равнину выкатились три большущие телеги, забитые вооруженными людьми. Разделившись, они начали окружать дракона.
– Это… Черт побери, это же милиция и цеховые из Голополья! – крикнул Лютик. – Они обошли истоки Браа! Да, это они! Гляньте-ка, Козоед, там, впереди!
Дракон опустил голову, нежно подтолкнул к возу маленькое, серенькое, попискивающее существо. Потом ударил хвостом о землю, зарычал и стрелой помчался навстречу голопольцам.
– Что это? – спросила Йеннифэр. – Это маленькое? То, что копошится в траве? Геральт?
– Это то, что дракон защищал от нас, – сказал ведьмак. – То, что недавно проклюнулось в пещере, там, в северном каньоне. Дракончик, вылупившийся из яйца драконицы, отравленной Козоедом.
Дракончик, спотыкаясь и елозя по земле выпуклым животиком, неуверенно подбежал к телеге, пискнул, встал столбиком, растопырив крылышки, потом, не задумываясь, прижался к бедру чародейки. Йеннифэр с растерянным выражением лица громко вздохнула.
– Он тебя любит, – проворчал Геральт.
– Маленький, а не дурак. – Лютик, вывернувшись в узах, ощерился. – Гляньте, куда мордашку-то сунул, хотел бы я быть на его месте, черт побери! Эй, малый, беги! Это Йеннифэр! Гроза драконов. И ведьмаков. Во всяком случае – одного ведьмака. Это уж точно.
– Помолчи, Лютик! – крикнул Доррегарай. – Глядите туда, на поле! Они уже на него напали, гром их разрази!
Телеги голопольцев, гремя, как боевые колесницы, мчались на мчащегося к ним дракона.
– Бей его! – орал Козоед, вцепившись в плечи возницы. – Бей, братва, куда попало и чем попало! Не жалей!
Дракон ловко отскочил от наезжающего на него первого воза, искрящегося остриями кос, вил и рогатин, но попал между двумя другими, из которых на него упала запущенная ремнями огромная двойная рыбацкая сеть. Дракон, запутавшись, повалился, рванулся, сжался в клубок, растопырил лапы. Сеть, разрываемая на куски, громко затрещала. С первой телеги, которая уже успела развернуться, на него кинули новые сети, полностью опутавшие его. Две оставшиеся телеги развернулись и помчались к дракону, тарахтя и подскакивая на выбоинах.
– Попался в сети, карась! – орал Козоед. – Сейчас мы с тебя чешуи-то сдерем!
Дракон зарычал, пальнул вздымающимся к небу клубом дыма. Голопольские милиционеры кинулись к нему, соскакивая с телег. Дракон снова зарычал, отчаянно, вибрирующим рыком.
Из северного каньона отозвался высокий боевой клич.
Вытянувшись в сумасшедшем галопе, развевая светлыми косами, пронзительно визжа, окруженные мигающими розблесками сабель, из каньона вылетели…
– Зерриканки! – крикнул ведьмак, бессильно дергая веревки.
– О дьявольщина! – подхватил Лютик. – Геральт! Понимаешь?
Зерриканки промчались через толпу голопольцев, точно раскаленный нож сквозь кусок масла, помечая свой путь порубанными трупами, на ходу соскочили с коней, остановились около рвущегося в сетях дракона. Первый из подбежавших милиционеров тут же лишился головы. Второй замахнулся на Вэю вилами, но зерриканка, держа саблю обеими руками, распорола его от промежности до груди. Остальные поспешно ретировались.
– По телегам! – крикнул Козоед. – По телегам, ребята! Задавим их телегами!
– Геральт! – вдруг крикнула Йеннифэр, подгибая связанные ноги и резким движением всовывая их под вывернутые назад связанные руки ведьмака. – Знак Игни. Пережигай! Нащупал веревку? Пережигай, мать…
– Вслепую? – ахнул Геральт. – Я же тебя обожгу, Йен!
Он послушался, почувствовал, как печет пальцы, сложенные в знак Игни над связанными щиколотками. Йеннифэр отвернулась, стиснула зубами воротник кафтанчика, сдерживая стон. Дракончик, пища, тыркался крылышками ей в бок.
– Йен!
– Пережигай! – взвыла она.
Узы сдали в тот момент, когда отвратительная удушливая вонь горящей кожи стала невыносимой. Доррегарай издал странный звук и, потеряв сознание, повис на веревках у колеса телеги.
Чародейка, скривившись от боли, напряглась, поднимая уже свободную ногу. Крикнула яростным, полным боли и злобы голосом. Медальон на шее Геральта рвался словно живой. Йеннифэр напружинила бедро и, махнув ногой в сторону атакующих голопольских телег, прокричала заклинание. Воздух заискрился, пахнуло озоном.
– О боги, – изумленно простонал Лютик. – Какая будет баллада!
Заклятие, брошенное стройной ножкой, не совсем удалось чародейке. Первая телега вместе со всем, что в ней находилось, просто окрасилась в золотой, словно бабочка-калужница, цвет, чего голопольские вояки в пылу боя просто не заметили. Со второй телегой дело пошло лучше – весь ее экипаж мгновенно превратился в огромных пупырчатых лягушек, которые, потешно квакая, прыснули во все стороны. Телега, лишившись управления, перевернулась и разлетелась в щепы. Кони, истерически ржа, умчались, волоча за собой сломанное дышло.
Йеннифэр закусила губу и снова махнула в воздухе ногой. Калужно-золотой воз, сопровождаемый бравурными звуками, долетавшими откуда-то сверху, неожиданно превратился в золотистый дым, а бойцы оказались в траве, образовав красочную кучу малу. Колеса третьей телеги из круглых превратились в квадратные. Результат сказался незамедлительно. Кони встали на дыбы, телега перевернулась, а голопольское войско вывалилось на землю. Йеннифэр, уже из чистой мстительности, яростно махала ногой и выкрикивала заклятия, превращая голопольцев в черепах, гусей, тысяченожек, фламинго и поросят. Зерриканки ловко и методично дорезали остальных.
Дракон, разорвав наконец сеть в клочья, вскочил, захлопал крыльями, зарычал и помчался, вытянувшись струной, за уцелевшим от бойни сапожником Козоедом. Козоед несся быстрее лани, но дракон был еще быстрее. Геральт, видя раскрывающуюся пасть и блестящие, острые как кинжалы зубы, отвернулся. Услышал чудовищный вопль и жуткий хруст. Лютик глупо хихикнул. Йеннифэр, бледная как полотно, согнулась пополам, вывернулась набок, и ее вырвало под телегу.
Наступила тишина, прерываемая лишь соответствующим гоготом, кваканьем и попискиванием недобитых голопольских милиционеров.
Вэя, нехорошо усмехаясь, встала над Йеннифэр, широко расставив ноги. Подняла саблю. Йеннифэр, бледнея, подняла ногу.
– Нет, – сказал Борх по прозвищу Три Галки, сидевший на камне. На коленях он держал дракончика, спокойного и довольного.
– Не надо убивать госпожу Йеннифэр, – повторил дракон Виллентретенмерт. – Теперь уже нет смысла. Больше того, теперь мы благодарны госпоже Йеннифэр за неоценимую помощь. Освободи ее, Вэя.
– Ты понимаешь, Геральт, – шепнул Лютик, растирая затекшие руки. – Понимаешь? Есть такая древняя легенда о золотом драконе. Золотой дракон может…
– Может принять любой облик, – проворчал Геральт. – Человеческий тоже. Я где-то слышал об этом, но не верил.
– Господин Ярпен Зигрин! – крикнул Виллентретенмерт краснолюду, вцепившемуся в отвесную скалу в двадцати локтях от земли. – Чего вы там ищете? Сурков или сусликов? Это вроде бы не ваше любимое блюдо, насколько я помню. Спускайтесь и займитесь рубайлами. Им нужна помощь. Я больше не буду убивать. Никого.
Лютик беспокойно поглядывал на зерриканок, зорко осматривавших поле боя, пытался привести в чувство все еще лежавшего без сознания Доррегарая. Геральт смазывал мазью и перевязывал обожженные щиколотки Йеннифэр. Чародейка шипела от боли и бурчала заклинания.
Покончив с делом, ведьмак встал.
– Останьтесь здесь, – сказал он, – мне надо с ним поговорить.
Йеннифэр, морщась, встала.
– Я с тобой, Геральт, – взяла она его под руку. – Можно? Я тебя провожу, Геральт.
– Со мной? Я думал…
– Не думай, – прижалась она к его плечу.
– Йен?
– Все хорошо, Геральт.
Он взглянул ей в глаза. Теплые. Как прежде. Он наклонил голову и поцеловал ее в губы, горячие, мягкие и жадные. Как прежде.
Подошли. Йеннифэр, поддерживаемая Геральтом, глубоко, как перед королем, присела, взяв платье кончиками пальцев.
– Три Гал… Виллентретенмерт, – произнес ведьмак.
– Мое имя в вольном переводе на ваш язык означает Три Черные Птицы, – сказал дракон. Дракончик, вцепившись коготками в его предплечье, подставил шейку под ласкающую руку.
– Хаос и Порядок, – улыбнулся Виллентретенмерт, – помнишь, Геральт? Хаос – это агрессия. Порядок – защита от нее. Следовало мчаться на край света, чтобы противодействовать агрессии и злу, правда, ведьмак? Особенно когда плата, по твоим словам, соответствующая. А на этот раз она явно соответствовала. Это были сокровища драконицы Миргтабракке, той, которую отравили под Голопольем. Она призвала меня, чтобы я помог ей, отразил грозящее ей зло. Миргтабракке уже улетела. Вскоре после того, как с поля унесли Эйка из Денесле. Времени у нее было предостаточно, пока вы болтали и скандалили. Но она оставила мне свое сокровище, мою плату.
Дракончик пискнул и затрепыхал крылышками.
– Так ты тоже…
– Да, – прервал дракон. – Что делать, такие времена. Существа, которых вы привыкли называть чудовищами, с некоторых пор чувствуют все большую угрозу со стороны людей. Они уже не могут управиться сами. Им нужен защитник. Этакий… ведьмак.
– А цель… цель, которая – в конце пути?
– Вот она. – Виллентретенмерт поднял предплечье. Дракончик испуганно запищал. – Я ее достиг. Благодаря ему я выдержу, Геральт из Ривии, докажу, что пределов возможному нет. Ты тоже когда-нибудь найдешь такую цель, ведьмак. Даже те, которые отличаются, могут выжить. Прощай, Геральт. Прощай, Йеннифэр.
Чародейка, сильнее схватив руку ведьмака, снова присела. Виллентретенмерт встал, взглянул на нее, и лицо у него посерьезнело.
– Прости за откровенность и прямолинейность, Йеннифэр. Это написано на ваших лицах, мне даже нет нужды читать ваши мысли. Вы созданы друг для друга, ты и ведьмак. Но ничего из этого не получится. Ничего. Мне жаль.
– Знаю. – Йеннифэр слегка побледнела. – Знаю, Виллентретенмерт. Но и я хотела бы верить, что нет пределов возможному. Или хотя бы в то, что они еще очень далеки.
Вэя, подойдя, коснулась плеча Геральта, быстро произнесла несколько слов. Дракон рассмеялся.
– Геральт, Вэя говорит, что долго будет помнить бадью «Под Задумчивым Драконом». Она рассчитывает на то, что мы еще когда-нибудь встретимся.
– Что-что? – спросила Йеннифэр, прищурившись.
– Ничего, – быстро ответил ведьмак. – Виллентретенмерт?
– Слушаю тебя, Геральт из Ривии.
– Ты можешь принять любую форму? Любую, какую пожелаешь?
– Да.
– Почему же человека? Почему Борха с тремя галками в гербе?
Дракон дружески улыбнулся.
– Не знаю, Геральт, при каких обстоятельствах впервые встретились давние предки наших рас. Но факт в том, что для драконов нет ничего более отвратительного, чем человек. Человек пробуждает в драконах инстинктивное, нерациональное отвращение. Со мной дело обстоит иначе. Мне… вы симпатичны. Прощайте.
Это не было постепенное, расплывающееся преображение, не туманное, пульсирующее дрожание, как при иллюзии. Это было словно мгновение ока. В том месте, где только что стоял курчавый рыцарь в накидке, украшенной гербом с тремя черными птицами, сидел золотой дракон, красиво изогнувший длинную шею. Склонив голову набок, дракон распростер крылья, ослепительно золотые в лучах солнца. Йеннифэр громко вздохнула.
Вэя, уже в седле, рядом с Тэей, махнула рукой.
– Вэя, – сказал ведьмак. – Ты была права.
– Хм?
– Он самый красивый.

Осколок льда

1 

Дохлая овца, распухшая и вздувшаяся, нацелившаяся в небо окостеневшими ногами, пошевелилась. Геральт, сидевший на корточках у стены, медленно вытащил меч, следя за тем, чтобы клинок не звякнул об оковку ножен. В десяти шагах от него куча отбросов неожиданно взгорбилась и заколебалась. Ведьмак вскочил прежде, чем до него дошла волна вони, исторгнутой из порушенного скопища мусора и отбросов.
Оканчивающееся веретенообразным утолщением шипастое щупальце, неожиданно вырвавшееся из-под мусора, устремилось к нему с невероятной скоростью. Ведьмак мгновенно запрыгнул на останки разбитого шкафа, балансирующие на куче гнилых овощей, удержал равновесие, одним коротким движением меча рассек щупальце, отрубив палицеобразную присоску. И тут же отскочил, но, поскользнувшись на досках, по бедра погрузился в вязкую массу.
Куча словно взорвалась, вверх взвились густая вонючая жижа, черепки горшков, прогнившее тряпье и бледные ниточки квашеной капусты, а из-под них вырвалось огромное веретенообразное, бесформенное, как гротескная картофелина, тело, стегающее воздух тремя щупальцами и культей четвертого.
Геральт, увязший и лишенный возможности двигаться, ударил с широкого разворота бедер и гладко обрубил другое щупальце. Два последних, каждое с добрую ветку толщиной, тяжело упали на него, еще глубже вбивая в помойку. «Картофелина» двинулась к нему, пропахивая борозду, словно влекомая силой бочка. Он увидел, как она лопается, разевая широкую пасть, заполненную огромными неровными зубами.
Он позволил щупальцам схватить себя и, с чавканьем вырвав из смердящего месива, потащить к телу, вращательными движениями вгрызающемуся в помойку. Зубастая пасть дико и яростно зачавкала. Оказавшись рядом с жуткой пастью, ведьмак ударил мечом, ухватившись за него обеими руками, сталь вошла плавно и мягко. От тошнотворно сладкой вони перехватило дыхание. Чудище зашипело и задергалось, щупальца отпустили добычу, конвульсивно заплясали в воздухе. Геральт, погрязая в отходах, рубанул ее еще раз, наотмашь, острие отвратно заскрипело и заскрежетало по ощерившимся зубам. Существо забулькало и осело, но тут же раздулось, шипя, брызгая на ведьмака вонючим месивом. Нащупав опору отчаянными движениями увязающих ног, Геральт вырвался, бросился вперед, расталкивая отходы грудью, словно пловец воду, рубанул изо всей силы сверху, всем весом навалился на острие, входящее в тело чудища между фосфоресцирующими белыми глазищами. Чудище булькающе застонало, задергалось, разливаясь по куче отбросов, словно проколотый пузырь, разя ощутимыми теплыми волнами смрада. Щупальца вздрагивали и извивались среди гнили и мрази.
Ведьмак выбрался из гущи, встал на покачивающемся, но твердом основании. Почувствовал, как что-то липкое и отвратительное, что проникло в башмак, ползет по лодыжке. «К колодцу, – подумал он. – Поскорее отмыться от этой мерзости. Отмыться». Щупальца еще раз шлепнули по отбросам, громко и мокро, и замерли.
Упала звезда, секундной молнией оживив черный, усеянный огоньками небосвод. Ведьмак не загадал желания.
Он тяжело, хрипло дышал, чувствуя, как кончается действие принятых перед борьбой эликсиров. Прилегающий к стенам города гигантский сборник мусора и отходов, уходящий отвесно к поблескивающей ленте реки, при свете звезд выглядел красиво и привлекательно. Ведьмак сплюнул.
Чудище было мертво, уже стало частью той кучи, в которой некогда обитало.
Упала вторая звезда.
– Помойка, – с трудом проговорил ведьмак. – Мерзость, дрянь и дерьмо.

2 

– От тебя зверски несет, – поморщилась Йеннифэр, не отрываясь от зеркала, перед которым смывала краску с век и ресниц. – Искупайся.
– Воды нет, – сказал он, заглянув в ведро.
– Чепуха. – Чародейка встала, широко распахнула окно. – Какую желаешь: морскую или обычную?
– Для разнообразия морскую.
Йеннифэр резко раскинула руки, выкрикнула заклинание, проделав короткое движение. В раскрытое окно вдруг повеяло насыщенной морской прохладой, створки дрогнули, и в комнату со свистом ворвалась зеленая, собранная в неправильной формы шар водяная пыль. Лохань запенилась волнующейся, бьющей о края, плещущей на пол водой. Чародейка вернулась к прерванному занятию.
– Ну как? Успешно? – спросила она. – Что там такое было, на свалке?
– Думается, риггер. – Геральт стащил башмаки, скинул одежду и опустил ноги в лохань. – Черт, Йеннифэр, холодно. Не сможешь подогреть?
– Нет. – Чародейка, приблизив лицо к зеркалу, с помощью стеклянной палочки капнула себе что-то в глаз. – Такое заклинание ужасно утомляет и вызывает у меня тошноту. А тебе после эликсиров холодная вода на пользу.
Геральт не спорил. Спорить с Йеннифэр было бесполезно.
– Трудно было? – Чародейка погрузила палочку во флакончик и капнула в другой глаз, смешно скривив рот.
– Ничего особенного.
Из-за раскрытого окна долетел грохот, треск ломаемого дерева и голос, фальшиво, нескладно и нечленораздельно повторяющий припев популярной непотребной песенки.
– Риггер. – Чародейка потянулась к очередному флакончику из стоящей на столе солидной батареи, вынула пробку. В комнате запахло сиренью и крыжовником, – Времена настали! В городе и то легко найти работу для ведьмака. Нет нужды таскаться по пустырям. Знаешь, Истредд утверждает, что это становится правилом. Место вымирающих в лесах и болотах существ занимает что-то другое, какая-то новая мутация, приспособленная к искусственной, созданной людьми среде.
Геральт, как всегда, поморщился при упоминании об Истредде. Он уже пресытился постоянными ахами и охами Йеннифэр по поводу гениальности Истредда. Даже если Истредд был прав.
– Истредд прав, – продолжала Йеннифэр, втирая в щеки и веки нечто, пахнущее сиренью и крыжовником. – Посуди сам, псевдокрысы в каналах и подвалах, риггеры на свалках, пласкуны в загаженных рвах и стоках, прудовики в мельничных прудах. Какой-то симбиоз получается, не думаешь?
«И гули на кладбищах, пожирающие покойников на следующий же день после похорон, – подумал Геральт, споласкивая мыльную пену. – Полный симбиоз. Точно».
– Да. – Чародейка отставила флакончик и баночки. – В городах тоже можно найти занятие для ведьмака. Думаю, когда-нибудь ты наконец осядешь в каком-нибудь городе.
«Скорее меня удар хватит», – подумал он. Но вслух не сказал.
Противоречить Йеннифэр значило довести дело до скандала, а скандалить с Йеннифэр было небезопасно.
– Ты закончил, Геральт?
– Да.
– Вылезай из лохани.
Йеннифэр, не вставая, небрежно махнула рукой и проговорила заклинание. Вода из лохани вместе с той, что разлилась по полу и стекала с Геральта, собралась в полупрозрачный шар и со свистом вылетела в окно. Послышался громкий плеск.
– А, чтоб вас, сукины дети! – долетел снизу сердитый возглас. – Некуда, что ли, обмылки плескать? Чтоб вас вши живьем зажрали, чтоб вас сказило, чтоб вы сдохли!
Чародейка прикрыла окно.
– Черт побери, Йен, – захохотал ведьмак. – Могла бы откинуть подальше.
– Могла, – буркнула она. – Да не хотела.
Йеннифэр взяла со стола светильник и подошла к Геральту. Белая ночная рубашка, повторяющая все движения тела, делала ее невероятно привлекательной. «Больше, чем будь она голой», – подумал он.
– Хочу тебя осмотреть, – сказала она. – Риггер мог оцарапать.
– Но не оцарапал. Я бы почувствовал.
– После эликсиров? Не смеши. После эликсиров ты не почувствуешь и открытого перелома, пока торчащая кость не станет цепляться за живые изгороди. А на риггере могло быть все, до столбняка и трупного яда включительно. В случае чего еще не поздно противодействовать. Повернись.
Он чувствовал на теле мягкое тепло светильника, случайные прикосновения ее волос.
– Вроде бы все в порядке, – сказала она. – Ляг, пока эликсиры не свалили с ног. Эти смеси чертовски опасны. Ты день ото дня постепенно убиваешь себя.
– Я вынужден принимать их перед дракой.
Йеннифэр не ответила. Снова присела к зеркалу, медленно расчесала черные, крутые, блестящие локоны. Она всегда расчесывала волосы перед тем, как лечь в постель. Геральт считал это чудачеством, но обожал наблюдать за ней во время этой процедуры и подозревал, что Йеннифэр это знала.
Ему вдруг стало очень холодно, а эликсиры буквально лихорадили его, немела шея, по низу живота ходили водовороты тошноты. Он выругался под нос, свалился на кровать, не переставая при этом глядеть на Йеннифэр.
Шевеление в углу обратило на себя его внимание. На криво прибитых к стене, покрытых тенётами оленьих рогах сидела небольшая, черная как смоль птица и, наклонив голову, глядела на ведьмака желтым неподвижным глазом.
– Что это, Йеннифэр? Откуда оно вылезло?
– Что? – повернула голову Йеннифэр. – Ах, это? Пустельга.
– Пустельга? Пустельги бывают рыжевато-крапчатые, а эта черная.
– Это магическая пустельга. Я ее сделала.
– Зачем?
– Нужно, – отрезала Йеннифэр. Геральт не стал задавать вопросов, знал, что Йеннифэр не ответит.
– Идешь завтра к Истредду?
Чародейка отодвинула флакончик на край стола, спрятала гребень в шкатулку и закрыла дверцы трельяжа.
– Иду. Утром. А что?
– Ничего.
Она легла рядом, не задув светильника. Она никогда не гасила свет, не терпела спать в темноте. Светильник ли, фонарь ли, свеча ли должны были догореть до конца.
Всегда. Еще одно чудачество. У Йеннифэр было невероятно много чудачеств.
– Йен?
– А?
– Когда мы уедем?
– Не нуди. – Она дернула перину. – Мы здесь всего три дня, а ты задаешь этот вопрос по меньшей мере трижды в день. Я сказала, у меня здесь дела.
– С Истреддом?
– Да.
Он вздохнул и обнял ее, не скрывая намерений.
– Эй, – шепнула она. – Ты же принимал эликсиры…
– Ну и что?
– Ну и ничего. – Она захихикала, словно малая девчушка, прижалась к нему, выгнувшись и приподнявшись, чтобы скинуть рубашку. Восхищение ее наготой, как всегда, отозвалось у него дрожью в спине, мурашки побежали по пальцам, соприкоснувшимся с ее кожей. Он дотронулся губами до ее грудей, округлых и нежных, с такими бледными сосочками, что они выделялись только формой. Запустил пальцы в ее волосы, пахнущие сиренью и крыжовником.
Она поддавалась его ласкам, мурлыча, как кошка, терлась согнутым коленом о его бедро.
Вскоре оказалось – как обычно, – что он переоценил свою сопротивляемость магическим эликсирам, забыл об их вредном влиянии на организм. «А может, и не эликсиры, – подумал он, – может, утомление, на которое я уже рутинно не обращаю внимания? Но организм, хоть и подправленный искусственно, не поддается рутине. Реагирует естественно. Только беда в том, что происходит это тогда, когда не надо. Зараза!»
Но Йеннифэр – как обычно – не пала духом из-за каких-то пустяков. Он почувствовал, как она касается его, услышал, как мурлычет тут же около его уха. Как обычно, он невольно подумал о космическом множестве других оказий, во время которых она наверняка не упускала случая воспользоваться этим весьма практическим заклинанием. А потом – перестал об этом думать.
Как обычно – было необычно.
Он смотрел на ее губы, на их уголки, дрожащие в безотчетной улыбке. Он хорошо знал эту улыбку, она всегда казалась ему скорее улыбкой триумфа, нежели счастья. Он никогда не спрашивал ее об этом. Знал, что не ответит.
Черная пустельга, сидевшая на оленьих рогах, встряхнула крыльями, щелкнула кривым клювом. Йеннифэр повернула голову и вздохнула. Очень тоскливо.
– Йен?
– Ничего, Геральт, – поцеловала она его. – Ничего.
Пламечко светильника дрожало. В стене скреблась мышь. Тихонько, мерно, монотонно шуршал короед в комодике.
– Йен?
– Да?
– Уедем отсюда. Я себя здесь скверно чувствую. Город влияет на меня отвратительно.
Она повернулась на бок, провела рукой по его щеке, откинула волосы, проехала пальцами ниже, коснулась затянувшихся шрамов, покрывающих шею сбоку.
– Знаешь, что означает название этого города? Аэдд Гинваэль?
– Нет. На языке эльфов?
– Да. «Осколок льда».
– Удивительно не подходит для здешней паршивой дыры.
– У эльфов, – задумчиво шепнула чародейка, – есть легенда о Королеве Зимы, которая во время бурана проносится по странам на санях, запряженных белыми лошадьми. Королева разбрасывает кругом твердые, острые, маленькие кристаллики льда, и беда тому, кому такая льдинка попадет в глаз или сердце. Он – погиб. Ничто больше не в состоянии обрадовать его, все, что хоть чуточку теплее снега, будет казаться ему некрасивым, отвратительным. Он потеряет покой, забросит все, последует за Королевой, за своей мечтой и любовью. Но… никогда не найдет ее и погибнет от тоски. Кажется, здесь, в этом городе, в незапамятные времена случилось нечто подобное. Красивая легенда, верно?
– Эльфы все ухитряются принарядить в красивые слова, – буркнул он сонно, водя губами по ее плечу. – Это вовсе не легенда, Йен. Это красивое описание отвратного явления, имя которому Дикий Гон, проклятие некоторых мест. Необъяснимое коллективное умопомрачение, заставляющее людей присоединяться к призрачному стаду, мчащемуся по небу. Мне доводилось видеть такое. Действительно, это часто случается зимой. Мне предлагали немалые деньги за то, чтобы я положил конец заразе, но я не взялся. Против Дикого Гона нет средств…
– Ведьмак, – шепнула она, целуя его в щеку. – В тебе нет ни крохи романтики. А я… я люблю легенды эльфов, они такие красивые. Жаль, у людей нет таких. Может, когда-нибудь появятся? Может, люди создадут их? Но о чем могут говорить легенды людей? Кругом, куда ни глянь, серость и неопределенность. Даже то, что начинается красиво, быстро кончается скукой и обыденностью, заурядностью, тем человеческим ритуалом, тем тоскливым ритмом, который именуется жизнью. Ах, Геральт, нелегко быть чародейкой в нашем мире, но по сравнению с обычным человеческим существованием… Геральт? – Она положила голову на его мерно вздымающуюся грудь. – Спи. Спи, ведьмак.

3 

Город отвратно влиял на него.
С самого утра. С самого утра все портило ему настроение, угнетало и злило. Его злило, что он проспал и поэтому самое утро практически оказалось самым полднем. Его нервировало отсутствие Йеннифэр, которая ушла еще до того, как он проснулся.
Вероятно, торопилась, потому что все причиндалы, которые она обычно аккуратненько раскладывает по шкатулкам, в беспорядке валялись на столе, словно кости, брошенные гадалкой. Кисточки из тонкого волоса, большие для напудривания лица, маленькие, которыми она накладывала помаду на губы, и совсем малюсенькие для краски, которой она чернила брови и ресницы. Мелки и стерженьки для век и бровей. Щипчики и серебряные ложечки. Баночки и скляночки из фарфора и молочно-белого стекла, содержащие, как он знал, эликсиры и мази с такими банальными ингредиентами, как сажа, гусиный жир и морковный сок, и такими грозными, таинственными, как мандрагора, которую еще именуют поскрипом, антимоний, красавка, конопля, драконья кровь и концентрированный яд гигантских скорпионов. А надо всем этим вокруг в воздухе витали ароматы сирени и крыжовника – благовоний, которые она употребляла всегда.
Она была в этих предметах. Была в этом аромате.
Но не было ее.
Он спустился, ощущая растущее беспокойство и нарастающее раздражение. На все.
Его раздражала холодная яичница, которую подал трактирщик, на мгновение с трудом оторвавшись от девочки, которую тискал в подсобке. Раздражало, что девочке было, самое большее, двенадцать лет и в глазах у нее стояли слезы.
Теплая весенняя погода и радостный гул пульсирующей жизнью улицы не исправили Геральтова настроения. Все не нравилось ему в Аэдд Гинваэль, городке, который, по его мнению, был скверной пародией на все известные ему городки – преувеличенно шумным, душным, грязным и нервирующим.
Он неотрывно улавливал слабый запах свалки в одежде и волосах. Решил пойти в баню.
В бане испортила настроение мина банщика, глядевшего на его медальон и на меч, лежавший на краю кадки. Нервировало, что банщик не предложил ему девки. Он не думал воспользоваться девкой, но в банях их предлагали всем, поэтому его злило сделанное для него исключение.
Когда он вышел, резко пахнущий серым мылом, его настроение не улучшилось, а Аэдд Гинваэль ничуточки не стал красивее. По-прежнему в нем не было ничего такого, что могло бы нравиться. Ведьмаку не нравились кучи навоза, покрывающие улочки. Не нравились бродяги, сидевшие на корточках у стены храма. Не нравились каракули, выведенные на стене и вопиющие: ЭЛЬФЫ – В РЕЗЕРВАЦИИ!
В замок его не впустили, а отослали за войтом в купеческую гильдию. Это его расстроило. Расстроило также, когда старшина цеха, эльф, велел искать войта на рынке и при этом глядел на него с презрением и превосходством, странным для того, кому вот-вот предстоит убраться в резервацию.
На рынке было пруд пруди народу, полно ларьков, телег, лошадей, волов и мух. На возвышении стоял позорный столб с правонарушителем, которого чернь забрасывала грязью и дерьмом. Правонарушитель с достойным удивления спокойствием всячески поносил своих мучителей самыми грязными словами, не очень-то возвышая голос.
Для Геральта, неплохо разбиравшегося в ситуации, цель пребывания войта в этом бедламе была абсолютно ясна. У приезжих купцов взятки были предусмотрительно заложены в ценах, стало быть, им надо было кому-то эти взятки сунуть. Войт, также знакомый с обычаем, явился, дабы купцы не страдали напрасно.
Место, где он вершил дела, было обозначено грязно-голубым балдахином, растянутым на шестах. Там стоял стол, окруженный галдящими «клиентами». За столом сидел войт Гербольт, демонстрируя всем и вся пренебрежение и презрение, нарисованные на поблекшей физиономии.
– Эй! А ты куда?
Геральт медленно повернул голову. И моментально заглушил в себе злость, взял себя в руки, превратился в твердый, холодный осколок льда. Он уже не мог позволить себе какие-либо эмоции. У мужчины, заступившего дорогу, были желтоватые, как перья иволги, волосы, такие же брови над светлыми пустыми глазами. Тонкие кисти рук с длинными пальцами лежали на поясе из массивных латунных пластин, отягощенном мечом, булавой и двумя кинжалами.
– Ага, – сказал мужчина. – Узнаю. Ведьмак, не правда ли? К Гербольту?
Геральт кивнул, не переставая наблюдать за руками мужчины. Он знал, что их опасно было упускать из виду.
– Слышал о тебе, укротитель чудовищ, – сказал желтоволосый, внимательно глядя на руки Геральта. – Хотя, сдается, мы никогда не встречались, думаю, ты тоже обо мне слышал. Я Иво Мирс. Но все называют меня Цикада.
Ведьмак кивнул в знак того, что слышал. Знал он и цену, которую за голову Цикады давали в Вызиме, Каэльфе и Ваттвейре.
Если б поинтересовались его мнением, он сказал бы, что цена слишком мала. Но его мнением не интересовались.
– Добро, – сказал Цикада. – Войт, как мне ведомо, ждет тебя. Можешь идти. Но меч, дружок, оставь. Мне тут, понимаешь, платят за то, чтобы я придерживался такого церемониала. Никто с оружием не должен подходить к Гербольту. Понятно?
Геральт равнодушно пожал плечами, расстегнул ремень, обмотал им ножны и передал меч Цикаде. Цикада усмехнулся уголком рта.
– Надо же, – сказал он. – Вежливенько, ни слова супротив. Я знал, что сплетни о тебе преувеличены. Хотелось бы, чтобы ты как-нибудь попросил меч у меня. Увидел бы ответ.
– Эй, Цикада! – крикнул войт. – Пропусти его! Идите сюда, живо, господин Геральт. Здрасьте, здрасьте. Уйдите, господа купцы, оставьте нас вдвоем. Ваши дела должны уступить проблемам гораздо более важным для города. Петиции оставьте моему секретарю!
Показная любезность встречи не обманула Геральта. Он знал, что это просто элемент торга. Купцы получили время на обдумывание, достаточно ли велики взятки.
– Бьюсь об заклад, Цикада пытался тебя спровоцировать. – Гербольт небрежно махнул рукой в ответ на столь же небрежный поклон ведьмака. – Пусть тебя это не волнует. Цикада хватается за оружие исключительно по приказу. Правда, это ему не очень-то нравится, но, пока я плачу, он вынужден слушаться, иначе – долой со двора на большак. Не волнуйся.
– На кой вам ляд такие Цикады, войт? Неужто здесь так уж опасно?
– Не опасно, потому что плачу Цикаде. – Гербольт засмеялся. – Его слава идет далеко, и это мне на руку. Видишь ли, Аэдд Гинваэль и другие города в долине Тоины подчиняются наместнику из Рикверелина. А наместники последнее время сменяются каждый сезон. Впрочем, непонятно, зачем их менять, ведь каждый второй все равно или полу-, или четвертьэльф, проклятая кровь и порода. Все скверное – от эльфов. Каждый новый наместник, – продолжал напыжившийся Гербольт, – начинает с того, что убирает ипатов, войтов и солтысов старого режима и сажает в кресла своих родичей и знакомых. А после того, что Цикада когда-то сделал со ставленником очередного наместника, меня уже никто не пытается согнать с должности, и я теперь самый старый войт самого старого, уж и не помню, которого по счету, режима. Ну мы тут болтаем, а хрен упал, как любила говаривать моя первая жена, да будет ей земля прахом, в смысле – пухом. Перейдем к делу. Так что за гадина устроилась на нашей свалке?
– Риггер.
– В жизни ни о чем подобном не слышал. Надеюсь, убит?
– Убит.
– И во сколько же это обойдется городской казне? В семьдесят?
– В сто.
– Но, но, господин ведьмак! Уж не белены ль вы объелись? Сто марок за убитого червяка, поселившегося в куче дерьма?
– Червяк не червяк, войт, а восьмерых человек сожрал, как вы сами утверждаете.
– Человек? Тоже мне люди! Уродец, как я уже сообщал, скушал старого Закорка, известного тем, что никогда не трезвел, одну старуху из пригорода и нескольких детишек перевозчика Сулирада, что обнаружилось не прытко, потому как Сулирад и сам не знает, сколько у него детей, он их строгает в таком темпе, что сосчитать не успевает. Люди! Человеки! Восемьдесят!
– Если б я не убил риггера, он вскоре сожрал бы кого-нибудь позначительнее. Допустим, аптекаря. И откуда бы вы тогда брали мазь от шанкра? Сто.
– Сто марок – куча денег. Не знаю, дал бы я столько за девятиголовую гидру. Восемьдесят пять.
– Сто, милсдарь Гербольт. Учтите, хоть это и не была девятиголовая гидра, никто из местных, не исключая славного Цикады, не сумел управиться с риггером.
– Потому как никто из местных не привык копаться в дерьме и отбросах. Мое последнее слово – девяносто.
– Сто.
– Девяносто пять, чтоб тебя демоны и дьяволы…
– Согласен.
– Ну. – Гербольт широко улыбнулся. – С этим покончено. Ты всегда торгуешься с таким блеском, ведьмак?
– Нет, – не улыбнулся Геральт. – Скорее – редко. Но хотел доставить вам удовольствие, войт.
– И доставил, чтоб тебя чума… – захохотал Гербольт. – Эй, Перегрибок! А ну гони сюда! Книгу давай и мешок и отсчитай мигом девяносто марок.
– Договорились же о девяноста пяти?
– А налог?
Ведьмак неслышно выругался. Войт поставил на квитанции размашистую закорючку, потом поковырял в ухе чистым концом пера.
– Надеюсь, теперь на свалке будет покой? А, ведьмак?
– Должен. Там был только один риггер. Правда, он мог успеть расплодиться. Риггеры обоеполые, как улитки.
– Что еще за сказки? – Гербольт искоса глянул на него. – Для размножения нужны двое, то бишь самец и самка. Или риггеры плодятся, словно блохи или мыши из гнилой соломы в матраце? Каждый дурак знает, что нет мышей и мышиц, все они одинаковые и выводятся сами из себя и из гнилой соломы.
– А улитки вылупляются из мокрых листьев, – вставил секретарь Перегрибок, все еще занятый складыванием монет в столбики.
– Каждый это знает, – согласился Геральт, дружелюбно улыбаясь. – Нет улитов и улитиц. Есть только листья. А кто думает иначе, тот ошибается.
– Довольно, – обрезал войт, подозрительно глянув на него. – Хватит трепаться о червях. Я спросил, не может ли у нас на свалке снова что-нибудь вылупиться, и будь добр ответить. Ясно и кратко.
– Примерно через месяц надо бы проверить, лучше всего с собаками. Маленькие риггеры не безопасны.
– А ты бы не мог взять это на себя, ведьмак? Относительно оплаты договоримся.
– Нет. – Геральт взял деньги из рук Перегрибка. – Я не намерен торчать в вашем прелестном городе даже неделю, не то что месяц.
– Интересные ты вещи говоришь. – Гербольт криво усмехнулся, глядя ему прямо в глаза. – Воистину интересные. Потому как, я думаю, ты пробудешь здесь дольше.
– Плохо думаете, войт.
– Неужто? Ты приехал с черной ворожейкой, как там ее, забыл… Гунивер вроде бы. «Под Осетром» остановился. Говорят, в одном с ней номере.
– А что?
– А то, что она, всякий раз как заворачивает в Аэдд Гинваэль, так быстро не выезжает. А бывать-то она у нас уже бывала.
Перегрибок улыбнулся широко, щербато и многозначительно. Гербольт по-прежнему глядел в глаза Геральту. Без улыбки. Геральт усмехнулся. Как только мог наипаскуднейше.
– Вообще-то я ничего не знаю. – Войт отвел глаза и покрутил каблуком землю. – И мне до этого столько же дела, как до дерьма собачьего. Но чародей Истредд, запомни, у нас – особа важная. Незаменимая для города, я бы сказал, бесценная. Люди его уважают. Местные, да и неместные тоже. Мы в его чародейства носа не суем, да и в личные и всякие прочие дела тоже.
– Может, оно и верно, – согласился ведьмак. – А где он живет, позвольте узнать?
– Не знаешь? Вон видишь дом? Вон тот, белый, высокий, что торчит промеж складом и цейхгаузом, словно, чтобы долго не думать, свечка в жопе. Но сейчас ты его там не застанешь. Истредд недавно недалеко от южного вала что-то выкопал в земле и теперь роет кругом, точно крот. И людей у меня согнал на эти раскопки. Пошел я, спрашиваю вежливо: чего, мол, мэтр, копаешься в яме, словно дитя малое, люди ж смеяться начинают. Что там в той земле есть? А он поглядел на меня, как на голяка какого, и говорит: «История человечества. Ответы на вопросы. На вопросы, что было, и на вопросы, что будет». Хрен, что там было, я ему: целина, кусты и упыри, пока города не построили. А что будет, зависит от того, кого в Рикверелине наместником поставят, опять какого-нибудь полуэльфа паршивого. А в земле нет никакой истории, ничего там нет, разве что червяки, если кому для рыбалки надо. Думаешь, он послушался? Куда там! Копает дальше. Так что, ежели хочешь с ним увидеться, иди к южному валу.
– Э, милсдарь войт, – фыркнул Перегрибок, – сейчас-то он дома. Сейчас ему не до раскопок, сейчас, когда…
Гербольт грозно зыркнул на него. Перегрибок скуксился и закашлялся, переступая ногами. Ведьмак, по-прежнему скверно улыбаясь, скрестил руки на груди.
– Да, хм, хм, – откашлялся войт. – Как знать, может, и верно, Истредд сейчас дома. В общем, мне-то какое дело?
– Будьте здоровы, войт, – сказал Геральт, не потрудившись даже сделать вид, будто кланяется. – Желаю успешно закончить день.
Он подошел к Цикаде, вышедшему, бренча оружием, навстречу. Молча протянул руку за своим мечом, который Цикада держал на сгибе локтя. Цикада отступил.
– Торопишься, ведьмак?
– Тороплюсь.
– Осмотрел я твой меч.
Геральт окинул его взглядом, который при всем желании нельзя было назвать теплым.
– Есть чем похвалиться, – кивнул он. – Мало кто его осматривал. А еще меньше тех, кто мог об этом рассказать.
– Хо-хо, – сверкнул зубами Цикада. – Жуть как грозно это прозвучало, аж мурашки по телу. Мне всегда было интересно, ведьмак, почему люди так вас боятся. Думаю, уже знаю.
– Я тороплюсь, Цикада. Возврати меч, будь добр.
– Дым в глаза, ведьмак, ничего больше, только дым в глаза. Вы пугаете людей, словно пасечник пчел, дымом и вонью, своими каменными физиономиями, своей болтовней, слухами, которые, верно, сами о себе распускаете. А пчелы драпают от дыма, дурные, вместо того чтобы воткнуть жало в ведьмакову задницу, которая тут же распухнет, как и любая другая. О вас говорят, будто вы чувствуете не как люди. Брехня. Если б кого из вас как следует пырнуть, почувствовал бы.
– Ты кончил?
– Угу, – сказал Цикада, возвращая меч. – Знаешь, что меня интересует?
– Знаю. Пчелы.
– Не-а. Я вот думаю, если б ты вошел в улочку с одной стороны с мечом, а я – с другой, то кто бы из нас дошел до ее конца? Вопрос, думается мне, стоит того, чтобы поспорить.
– Чего ты цепляешься, Цикада? Ищешь ссоры? Что тебе надо?
– А ничего. Просто интересно, сколь правды в том, что люди болтают. Мол, вы, ведьмаки, так хороши в бою, потому как нету у вас ни сердца, ни души, ни жалости, ни совести. И этого достаточно? Обо мне, к примеру, говорят то же. И не без оснований. Вот и любопытно узнать, кто из нас двоих зашел бы в улочку и вышел бы из нее живым. А? Стоит поспорить? Как думаешь?
– Я же сказал, тороплюсь. Не стану терять времени на глупые раздумья. И спорить не привык. Ибо спорит либо дурак, либо подлец. Первый – не знает, а спорит, второй знает, но спорит. Но если тебе когда-нибудь взбредет в голову помешать мне пройти по улочке, то добром советую, Цикада, сначала подумай как следует.
– Дым, – усмехнулся Цикада. – Дым в глаза, ведьмак. Ничего больше. До встречи, как знать, может, в какой-нибудь улочке?
– Как знать.

4 

– Здесь мы можем свободно поговорить. Садись, Геральт.
Больше всего в мастерской бросалось в глаза внушительное количество книг – именно они занимали бульшую часть просторного помещения. Толстые томища заполняли шкафы, прогибали полки стеллажей, громоздились на сундуках и комодах. На взгляд ведьмака, книги стоили целого состояния. Не было, разумеется, недостатка и в других типичных элементах декора – чучела крокодила, висящей под потолком рыбы-ежа, покрытого пылью скелета и солидной коллекции банок со спиртом, содержащих, пожалуй, любую пакость, какую только можно себе представить, – сколопендр, пауков, змей, жаб, а также неисчислимое множество человеческих и нечеловеческих органов, в основном внутренних. Был там даже гомункулус или что-то, что напоминало гомункулуса, но с таким же успехом могло оказаться копченым младенцем.
На Геральта коллекция впечатления не произвела – он полгода жил у Йеннифэр в Венгерберге, а Йеннифэр располагала еще более интересным собранием, содержащим даже невероятных размеров фаллос, взятый, кажется, от горного тролля. Было у нее не совсем удачно выполненное чучело единорога, на спине которого она обожала заниматься любовью. Геральт считал, что если и существует место, еще менее пригодное для любовных игр, так это, пожалуй, только спина единорога живого. В отличие от него, считавшего кровать роскошью и ценившего все мыслимые возможности, предоставляемые этим чудесным предметом мебели, Йеннифэр была на удивление изобретательной. Геральт вспоминал приятные моменты, проведенные с чародейкой на крутой крыше, в забитом пылью дупле, на балконе, причем – чужом, на перилах моста, в раскачивающейся на бешеной реке лодке и во время левитации в тридцати саженях над землей. Но хуже всего был единорог. Наступил все же счастливый день, когда кукла сломалась под ними, развалилась и разлетелась на куски, подбросив массу поводов для смеха.
– Что тебя так забавляет, ведьмак? – спросил Истредд, присаживаясь к длинному столу, уставленному неимоверным количеством истлевших черепов, костей и ржавых железяк.
– Всякий раз, когда я вижу такое, – ведьмак уселся напротив и указал на банки и склянки, – я задумываюсь, действительно ли нельзя заниматься магией без всей этой мерзопакости, при одном взгляде на которую желудок подскакивает к горлу.
– Дело вкуса, – сказал чародей, – и привычки. Что одному противно, другого как-то не трогает. А что противно тебе, Геральт? Интересно, что может быть противно тому, кто, как я слышал, ради денег может по шейку лезть в дерьмо и нечистоты? Пожалуйста, не принимай мой вопрос за оскорбление или провокацию. Мне действительно интересно, чем можно вызвать у ведьмака чувство отвращения.
– А в этой баночке ты, случайно, хранишь не менструальную ли кровь невинной девицы, Истредд? Понимаешь, мне становится противно, когда я представляю себе, как ты, серьезный чародей, пытаешься с бутылочкой в руке капля по капле добыть эту ценную жидкость, преклонив колени у самого, так сказать, источника.
– В самое яблочко, – усмехнулся Истредд. – Я, разумеется, говорю о качестве шутки, потому что относительно содержимого баночки ты промахнулся.
– Но тебе доводилось использовать такую кровь, правда? К некоторым заклинаниям, я слышал, и не приступишь, если под рукой нет крови девушки, лучше всего убитой во время полнолуния молнией с ясного неба. Чем, интересно, такая кровь лучше крови старой проститутки, которая спьяну свалилась с частокола?
– Ничем, – согласился чародей, мило улыбнувшись. – Но если вылезет наружу, что эту роль практически столь же успешно может выполнять кровь хряка, которую гораздо легче добыть, то любой голодранец примется экспериментировать с чарами. А вот если голытьбе придется набирать в бутылочки и использовать так заинтересовавшую тебя девичью кровь, драконьи слезы, яд белых тарантулов, бульон из отрезанных ручек новорожденных или из выкопанного в полночь трупа, то у многих, уверяю, отпадет охота.
Они замолчали. Истредд, казалось, в глубокой задумчивости постукивал ногтями по лежащему перед ним потрескавшемуся, коричневому, утратившему нижнюю челюсть черепу и при этом указательным пальцем водил по зубчатому краю отверстия, зияющего в височной кости. Геральт ненавязчиво посматривал на него и пытался сообразить, сколько же чародею может быть лет. Он знал, что наиболее способные умели затормозить процесс старения перманентно в любом возрасте. Мужчины ради репутации и престижа предпочитали возраст более преклонный, зрелый, говорящий о знаниях и опыте. Женщины – типа Йеннифэр – меньше заботились о престиже, а больше о привлекательности. Истредд выглядел не старше верных сорока. У него были слегка седеющие, прямые, доходящие до плеч волосы и многочисленные, придающие серьезность морщинки на лбу, около рта и в уголках глаз. Геральт не знал, естественна или же вызвана чарами глубина и мудрость серых мягких глаз. После краткого раздумья он пришел к выводу, что это не имеет значения.
– Истредд, – прервал он молчание. – Я пришел, потому что хотел увидеться с Йеннифэр. И хоть не застал ее, ты пригласил меня зайти побеседовать. О чем? О голодранцах, пытающихся порушить вашу монополию на магию? Знаю, что к этому сброду ты причисляешь и меня. Я не удивлен. Правда, мне на мгновение почудилось, что ты окажешься не таким, как твои кореша, которые часто вступали со мной в серьезные разговоры только ради того, чтобы сообщить, как они меня не любят.
– Я не намерен извиняться за своих, как ты выразился, «корешей», – спокойно ответил чародей. – Я их понимаю, потому что мне, как и им, пришлось крепко потрудиться, чтобы овладеть искусством чернокнижника. Еще совсем мальчишкой, когда мои ровесники бегали по полям с луками, ловили рыбу или играли в чет-нечет, я корпел над манускриптами. От каменного пола в башне у меня ломило кости и болели суставы. Летом, разумеется, потому что зимой хрустел лед на зубах. От пыли старых свитков и книг я кашлял так, что глаза лезли на лоб, а мой мэтр, старый Рётшильд, никогда не упускал случая стегануть меня по спине плеткой, считая, видимо, что иначе мне не добиться успехов в науке. Я не испробовал ни военной службы, ни девочек, ни пива. А ведь это были лучшие годы, когда все удовольствия особо притягательны и приятны.
– Несчастный, – поморщился ведьмак. – Ну прямо-таки слеза прошибает.
– К чему ирония? Я пытаюсь объяснить тебе причины, по которым чародеи не любят сельских знахарей, заклинателей, целителей, ведьм и ведьмаков. Называй это как хочешь, даже обычной завистью, но именно в этом причина антипатии. Нас злит, когда мы видим в руках профанов и халтурщиков искусство магии, которую нас научили воспринимать как элитарный дар, привилегию наилучших и священную мистерию. Даже если это дедовская, бездарная и достойная осмеяния магия. Поэтому мои коллеги тебя не любят. Я, сказать по правде, тоже.
Геральту уже надоели дискуссия, окольные разговоры, его охватило неприятное чувство беспокойства, которое действовало как улитка, ползающая по шее и спине. Он посмотрел прямо в глаза Истредду, стиснув пальцами край столешницы.
– Мы говорим о Йеннифэр, верно?
Чародей поднял голову, продолжая тихонько постукивать ногтями по лежащему на столе черепу.
– Завидная проницательность, – сказал он, выдержав взгляд ведьмака. – Прими мои поздравления. Да, относительно Йеннифэр.
Геральт смолчал. Когда-то давно, много-много лет назад, еще молодым, ведьмак поджидал в засаде мантихора. И чувствовал, что мантихор приближается. Не видел его, не слышал, но чувствовал. Он никогда не забывал этого ощущения. И теперь было то же самое.
– Твоя проницательность, – заговорил чародей, – позволит нам сэкономить массу времени, на которое ушло бы дальнейшее плутание вокруг да около. А так – вопрос поставлен открыто.
Геральт смолчал.
– Близко мы с Йеннифэр познакомились довольно давно, – продолжал Истредд. – Долгое время это было знакомство без обязательств, заключавшееся в долгих либо коротких более-менее регулярных встречах. Такие ни к чему не обязывающие связи повсеместно практикуются людьми нашей профессии. Только вот это вдруг перестало мне нравиться. Я решил предложить ей остаться со мной навсегда.
– Что она ответила?
– Сказала – подумает. Я дал ей время на размышления. Знаю, решить ей было непросто.
– Зачем ты все это говоришь, Истредд? Чем руководствуешься, кроме достойной уважения, но, как ни говори, странной искренности, столь редкой у людей вашего круга? Какова цель твоей искренности?
– Самая прозаическая, – вздохнул чародей. – Видишь ли, именно ты мешаешь Йеннифэр принять решение. Поэтому я прошу тебя отойти в сторону. Скрыться из ее жизни, перестать мешать. Короче – отправиться к чертовой матери. Лучше всего втихую и не попрощавшись, как, по ее словам, ты привык поступать.
– И верно. – Геральт вымученно улыбнулся. – Твоя прямолинейность поражает меня все больше. Всего я мог ожидать, но не такой просьбы. А тебе не кажется, что, чем просить, следовало бы просто ударить в меня из-за угла шаровой молнией? И исчезла бы преграда, осталось бы лишь немножко сажи, которую надо соскрести со стены. Легкий и верный способ. Потому что, видишь ли, просьбой можно пренебречь, а шаровой молнией – нет.
– Не вижу причин для отказа.
– Почему же? Разве твоя странная просьба не простое предостережение, предваряющее молнию или какое другое не менее веселенькое действо? А может, она будет поддержана неким более звонким аргументом? Суммой, которая ошарашит жадного ведьмака? И сколько же ты намерен заплатить, чтобы я уступил тебе дорогу к счастью?
Чародей перестал постукивать по черепу, положил на него руку, сжал пальцы. Геральт заметил, как побелели фаланги.
– Я не хотел оскорблять тебя таким предложением, – сказал чародей. – Я был далек от этого. Но… если… Геральт, я чародей, и не из последних. Я не считаю нужным похваляться всесилием, но многие из твоих пожеланий, буде ты захотел бы их высказать, я мог бы исполнить. Некоторые, например, вот так же просто.
Он небрежно махнул рукой, словно отгоняя комара. В воздухе над столом тут же запорхало множество сказочно цветастых бабочек-аполлонов.
– Я хочу, Истредд, – процедил ведьмак, отмахиваясь от насекомых, – чтобы ты перестал лезть в наши с Йеннифэр отношения. Мне неинтересно, какие предложения ты ей делаешь. Ты вполне мог исповедоваться ей, когда она была с тобой. Потому что раньше было раньше, а теперь есть теперь. Теперь она со мной. Я что, должен отойти, облегчить тебе жизнь? Отказываюсь. Я не только не помогу, но буду мешать в меру своих скромных возможностей. Как видишь, я не менее откровенен, чем ты.
– Ты не имеешь права мне отказывать.
– За кого ты меня принимаешь, Истредд?
Чародей внимательно посмотрел на него, перегнувшись через стол.
– За ее мимолетное увлечение. За минуты опьянения, в лучшем случае за каприз, за приключение, которых у Йеннифэр были сотни, ибо Йенна обожает игру эмоций, она импульсивна, и ее капризы непредсказуемы. За это я тебя и принимаю, потому что, перекинувшись с тобой несколькими словами, понял, что она не могла относиться к тебе просто как к инструменту. А такое, поверь, с ней бывает очень часто.
– Ты не понял вопроса.
– Ошибаешься, понял. Но я умышленно говорю исключительно об эмоциях Йенны. Потому что ты – ведьмак, и никаких эмоций у тебя быть не может. А мою просьбу выполнить не желаешь лишь потому, что тебе кажется, будто она тебе нужна, думаешь, что… Нет, Геральт, ты с ней только потому, что этого хочет она, и так будет, пока она этого желает. А то, что чувствуешь ты, – лишь отражение ее эмоций, интереса, который она к тебе проявляет. Ради всех демонов Низа, Геральт, ты же не ребенок, ты же знаешь, кто ты. Мутант. Не пойми меня превратно, я не намерен тебя унижать или презирать. Просто отмечаю факт. Ты – мутант, а одно из основных свойств твоей мутации сводится к абсолютной бесстрастности. Таким тебя сотворили, чтобы ты мог выполнять свою работу. Понимаешь? Ты не можешь ничего чувствовать. То, что ты принимаешь за чувства, – лишь клеточная соматическая память, если ты знаешь, что означает это слово.
– Представь себе – знаю.
– Тем лучше. Послушай. Я прошу тебя о том, о чем могу просить ведьмака. Человека не смог бы. Я откровенен с ведьмаком, с человеком не мог бы себе этого позволить. Геральт, я хочу дать Йенне понимание и определенность, нежность и счастье. Можешь ты положа руку на сердце предложить ей то же? Не можешь. Для тебя это ничего не значащие слова. Ты волочишься за Йенной, тешась, словно ребенок, минутной симпатией, которой она одаряет. Ты, словно одичавший кот, в которого все кидают камни, мурлычешь, радуясь тому, что нашелся кто-то, кто не брезгует тебя приласкать. Понимаешь, что я имею в виду? Знаю, понимаешь, не дурак, это ясно. Так что, сам видишь, у тебя нет права отказать мне, если я вежливо прошу.
– У меня такое же право отказывать, – процедил Геральт, – как у тебя просить, стало быть, наши права взаимоуничтожаются. А посему возвращаемся к исходной точке, а она такова: Йен, которой, видимо, наплевать и на мою мутацию, и на ее последствия, сейчас со мной. Ты сделал ей предложение – это твое право. Она сказала, что подумает? Это – ее право. Тебе кажется, якобы я мешаю ей принять решение? Будто она колеблется, и причина ее колебаний – я? А это уж – мое право. Если она колеблется, то, надо думать, не без причин. Вероятно, я что-то ей все же даю, хоть, возможно, для этого у ведьмаков в словаре и нет нужных слов.
– Послушай…
– Нет. Послушай ты. Говоришь, когда-то она была с тобой? Как знать, может, не я, а ты был всего лишь ее мимолетным увлечением, капризом, игрой эмоций, столь типичной для нее? Я даже не исключаю, Истредд, что она воспринимала тебя всего лишь как инструмент. Этого, господин чародей, нельзя исключить только на основании разговора. В таких случаях, сдается мне, инструмент бывает существеннее болтовни.
Истредд даже не дрогнул. Геральта удивило его самообладание. Тем не менее затянувшееся молчание, похоже, свидетельствовало о том, что удар попал в цель.
– Играешь словами, – сказал наконец чародей. – Упиваешься ими. Словами хочешь заменить нормальные, человеческие ощущения, которых у тебя нет. Твои слова не выражают чувств, это лишь звуки, такие же издает этот вот череп, стоит по нему постучать. Ибо ты так же пуст, как и он. Ты не имеешь права…
– Прекрати, – резко прервал Геральт. Может быть, даже слишком резко. – Прекрати упорно отказывать мне в правах, с меня достаточно, слышишь? Я сказал: наши права равны. Нет, черт возьми, мои – больше.
– Серьезно? – Чародей немного побледнел, доставив тем Геральту невыразимое удовольствие. – Это почему же?
Ведьмак на секунду задумался и решил добить его.
– А потому, – выпалил он, – что вчера ночью она была со мной, а не с тобой.
Истредд пододвинул череп поближе, погладил. Рука, к огорчению Геральта, даже не дрогнула.
– По-твоему, это дает какие-то права?
– Только одно: право делать выводы.
– Та-а-ак, – протянул чародей. – Прекрасно. Ну что ж. Со мной она была сегодня утром. Сделай вывод, имеешь право. Я уже сделал.
Молчание длилось долго. Геральт отчаянно искал слова. И не нашел. Ни одного.
– Пустая болтовня, – сказал он наконец, вставая, злой на себя, потому что прозвучало это грубо и глупо. – Ухожу.
– Иди к черту, – так же грубо бросил Истредд, не глядя на него.

5 

Когда она вошла, он в одежде лежал на кровати, подложив руки под голову. И притворялся, будто глядит в потолок, хотя глядел на нее.
Йеннифэр медленно прикрыла за собой дверь. Она была прекрасна.
«Какая же она красивая, – подумал он. – Все в ней прекрасно. И опасно. Ее цвета, контраст черного и белого. Прелесть и угроза. Ее иссиня-черные волосы, натуральные локоны. Скулы, четкие, обозначенные морщинкой, которую улыбка – если она сочтет нужным улыбнуться – образует около губ, чудесно узких и бледных под помадой. Ее брови, чудесно неправильные, когда она смывает уголек, которым подчеркивает их днем. Ее нос, чудесно длинноватый. Ее маленькие руки, чудесно нервные, беспокойные и ловкие. Талия, тонкая и гибкая, подчеркнутая чрезмерно стянутым пояском. Стройные ноги, придающие во время движения красивые очертания черной юбке. Она прекрасна».
Йеннифэр молчала. Села за стол, положила подбородок на сплетенные пальцы.
– Ну хорошо, начнем. Наше затянувшееся драматическое молчание слишком банально, на мой вкус. Давай покончим с этим. Вставай и не таращись на потолок с обиженной миной на физиономии. Ситуация достаточно глупая, и нет нужды делать ее еще глупее. Вставай, говорю.
Он послушно встал, сел верхом на стул напротив. Она не избегала его взгляда. Можно было ожидать.
– Повторяю, давай покончим с этим по-быстрому. Чтобы не ставить тебя в неловкое положение, я отвечу сразу на все вопросы, их не надо даже задавать. Да, правда, отправляясь с тобой в Аэдд Гинваэль, я ехала к Истредду и знала, что, встретившись, пойду с ним в постель. Я не думала, что это выйдет наружу, а вы станете похваляться друг перед другом. Знаю, что ты сейчас чувствуешь, и мне это неприятно, но виновной я себя не считаю.
Он молчал.
Йеннифэр тряхнула головой, ее блестящие черные локоны каскадом упали на плечи.
– Геральт, скажи что-нибудь.
– Он… – Геральт кашлянул. – Он называет тебя Йенна.
– Да. – Она не опустила глаз. – А я его – Валь. Это его имя. Истредд – прозвище. Я знаю его долгие годы. Он очень близок мне. Не смотри на меня так. Ты мне тоже близок. В этом вся проблема.
– Ты думаешь, принять ли его предложение?
– Понимаешь, думаю. Я сказала – мы знакомы много лет. Много… лет. Меня с ним объединяют увлечения, цели, стремления. Мы понимаем друг друга без слов. Он может дать мне опору, а кто знает, не придет ли день, когда опора мне потребуется. А прежде всего… Он… он меня любит. Так я думаю.
– Я не буду тебе препятствием, Йен.
– Препятствием? Неужели ты ничего не понимаешь, глупец? Если бы ты стал мне препятствовать, если б просто помешал, я мгновенно отделалась бы от такого препятствия, телепортировала бы тебя на конец полуострова Бремервоорд либо смерчем перенесла в страну Ханна. С минимальными усилиями вплавила бы тебя в глыбу кварца и поставила в саду на клумбе с пионами. Я могла бы так очистить твой мозг, что ты забыл бы, кем я была и как меня звали. При условии, что хотела бы. Потому что я просто могла бы сказать: «Было очень приятно, пока!» Могла бы втихую уйти, как ты это сделал однажды, сбежав из моего дома в Венгерберге.
– Не кричи, Йен, не нападай. И не вытаскивай на свет историю с Венгербергом, мы же поклялись не возвращаться к ней. Я не в обиде на тебя, Йен, я же тебя не укоряю. Знаю, что к тебе нельзя приложить обычные мерки. Ну а то, что мне грустно… Убивает сознание, что я тебя теряю… Ну так это клеточная память. Атавистические остатки чувств мутанта, очищенного от эмоций.
– Не терплю, когда ты так говоришь! – вспыхнула она. – Не терплю, когда ты произносишь это слово. Никогда больше не произноси его при мне. Никогда!
– Разве это меняет факт?! Я – мутант.
– Нет никакого факта. Не произноси при мне этого слова.
Черная пустельга, сидевшая на рогах оленя, взмахнула крыльями, заскрежетала когтями. Геральт взглянул на птицу, на ее желтый неподвижный глаз. Йеннифэр снова оперлась подбородком о сплетенные пальцы.
– Йен…
– Слушаю.
– Ты обещала ответить на вопросы. На вопросы, которые я даже не должен задавать. Остался один, самый важный. Тот, который я никогда тебе не задавал. Который боялся задавать. Ответь на него.
– Не смогу, Геральт, – жестко сказала она.
– Не верю. Я слишком хорошо тебя знаю.
– Нельзя хорошо знать чародейку.
– Ответь на мой вопрос, Йен.
– Отвечаю: не знаю. Но разве это ответ?
Они замолчали. Долетающий с улицы гул утих, успокоился. Клонящееся к закату солнце запалило огни в щелях ставен, пронизало комнату наклонными лентами света.
– Аэдд Гинваэль, – проворчал ведьмак. – Осколок льда… Я чувствовал. Знал, что этот город… враждебен мне. Он – плох.
– Аэдд Гинваэль, – повторила она громко. – Сани Королевы эльфов. Почему? Почему, Геральт?
– Я еду за тобой, Йен, потому что поводья моих лошадей запутались в полозьях твоих. А вокруг меня – пурга. И мороз. Холод.
– Тепло растопило бы в тебе льдинку, которой я ранила тебя, – шепнула она, – и развеялись бы чары, и увидел бы ты меня такой, какова я в действительности.
– Так стегани белых коней, Йен, пусть мчат они меня на север, туда, где никогда не наступает оттепель. Чтобы никогда не наступила. Я хочу как можно скорее оказаться в твоем ледовом замке.
– Этого замка не существует. – Губы Йеннифэр дрогнули, скривились. – Он – символ. А наша езда – погоня за мечтой. Недостижимой. Потому что я, Королева эльфов, жажду тепла. В этом моя тайна. Поэтому каждый год в снежной замети несут меня мои сани через какой-нибудь городок, и каждый год кто-нибудь, пораженный моими чарами, запутывает поводья своих лошадей в полозьях моих саней. Каждый год. Каждый год кто-нибудь новый. Без конца. Ибо тепло, которого я так жажду, одновременно уничтожает чары, уничтожает магию и прелесть. Мой избранник, пораженный ледяной звездочкой, вдруг становится обыкновенным никем. А я в его оттаявших глазах делаюсь не лучше других… смертных.
– И из-под идеальной белизны проступает весна, – сказал он. – Проступает Аэдд Гинваэль, паршивый городок с прекрасным названием. Аэдд Гинваэль со своей мусорной кучей, огромной вонючей помойкой, в которую я должен лезть, потому что мне за это платят, потому что для того меня и сделали, чтобы я лез во всякую мерзость, которая у других вызывает ужас и отвращение. Меня лишили способности чувствовать, чтобы я не мог ощущать, сколь омерзительно мерзостна эта мерзопакость, чтобы не отступал, не бежал от нее, охваченный ужасом. Да, меня лишили эмоций. Но не полностью. Тот, кто это сделал, схалтурил, Йен.
Они замолчали. Черная пустельга зашелестела перьями, раскрывая и складывая крылья.
– Геральт…
– Слушаю, Йен.
– Теперь ты ответь на мой вопрос. На тот, который я тебе никогда не задам. Тот, который боюсь… Сейчас я его тоже не задам, но ответь. Потому… потому что я очень хочу услышать твой ответ. То одно-единственное слово, которого ты никогда мне не сказал. Скажи его, Геральт…
– Не смогу, Йен.
– Почему?
– Ты не знаешь? – Он грустно улыбнулся. – Мой ответ был бы всего лишь словом. Словом, которое не выражает чувств, не выражает эмоций, потому что я их лишен. Словом, которое было бы всего лишь звуком, какой издает пустой и холодный череп, если по нему постучать.
Она молча глядела на него. Ее широко раскрытые глаза приобрели цвет фиолетового пламени.
– Нет, Геральт, – сказала она. – Это неправда. А может, правда, но не вся. Ты не лишен чувств. Теперь я вижу. Теперь я знаю, что…
Она замолчала.
– Докончи, Йен. Коль уж решилась. Не лги. Я знаю тебя. Я вижу это в твоих глазах.
Она не отвела глаз. Он знал.
– Йен, – прошептал он.
– Дай руку, – сказала она.
Она взяла его руку в свои, он сразу почувствовал покалывание и пульсирование крови в сосудах предплечья. Йеннифэр спокойным, размеренным голосом шептала заклинания, но он видел капельки пота, покрывавшие ее побледневший лоб, видел расширившиеся от боли зрачки.
Опустив его руку, она протянула ладони, пошевелила ими, ласкающими движениями поглаживая какой-то невидимый предмет, медленно, сверху вниз. Между ее пальцами воздух начал густеть и мутнеть, клубиться и пульсировать, как дым.
Он глядел словно завороженный. Магия творения, которую считали высшим достижением чародеев, всегда увлекала его гораздо больше, нежели иллюзия или трансформация. «Да, Истредд был прав, – подумал он, – по сравнению с такой магией мои знаки просто смешны».
Между дрожащими от напряжения ладонями Йеннифэр постепенно материализовалось тело птицы, черной как уголь. Пальцы чародейки нежно ласкали встопорщенные перья, плоскую головку, искривленный клюв. Еще движение, гипнотизирующе-плавное, нежное, – и черная пустельга, покрутив головой, громко заверещала. Ее сестра-близнец, все еще неподвижно сидевшая на рогах, ответила тем же.
– Две пустельги, – тихо сказал Геральт. – Две черные пустельги, созданные с помощью магии. Как понимаю, обе тебе нужны.
– Правильно понимаешь, – с трудом сказала она. – Мне нужны обе. Я ошиблась, думая, будто достаточно одной. Как сильно я ошибалась, Геральт… К такой ошибке привела меня гордыня Королевы Зимы, убежденной в своем всемогуществе. А есть вещи… которые невозможно добыть даже магией. И есть дары, которые нельзя принимать, если ты не в состоянии ответить… чем-то, столь же ценным. В противном случае такой дар протечет сквозь пальцы, растает, словно осколок льда, зажатый в кулаке. Останутся только сожаление, чувство потери и вины…
– Йен…
– Я чародейка, Геральт. Власть над материей, которой я обладаю, это дар. Дар, за который я расплачиваюсь. Я заплатила за него… Всем, что имела. Не осталось ничего.
Он молчал. Чародейка потирала лоб дрожащей рукой.
– Я ошибалась, – повторила она. – Но я исправлю свою ошибку. Эмоции и чувства…
Она коснулась головы черной пустельги. Птица нахохлилась, беззвучно раскрывая кривой клюв.
– Эмоции, капризы и ложь, увлечение и игра. Чувства и их отсутствие… Дары, которые нельзя принять… Ложь и правда. Что есть правда? Отрицание лжи? Или утверждение факта? А если факт – это ложь, что же тогда правда? Кто полон чувств, которые разрывают его, а кто – скорлупа пустого холодного черепа? Кто? Что есть правда, Геральт? Что такое правда?
– Не знаю, Йен. Скажи мне.
– Нет, – сказала она и опустила глаза. Впервые. Никогда раньше он не видел, чтобы она это делала. Никогда.
– Нет, – повторила она. – Не могу. Не могу тебе этого сказать. Это скажет птица, рожденная прикосновением твоей руки к моей. Птица? Что такое правда?
– Правда, – сказала пустельга, – это осколок льда.

6 

Хотя ему казалось, что он без цели и намерения мотается по переулкам, он вдруг оказался у южного вала, на раскопках, среди сети рвов, пересекающих руины у каменной стены, идущих зигзагами между приоткрытыми квадратами древних фундаментов.
Истредд был там. В рубахе с подвернутыми рукавами и в высоких сапогах, он покрикивал на рабочих, мотыгами разбирающих стену раскопа, заполненную разноцветными слоями земли, глины и древесного угля. Рядом на досках лежали почерневшие кости, черепки горшков и другие предметы, не узнаваемые, проржавевшие, слежавшиеся.
Чародей увидел его сразу. Отдав рабочим несколько громких приказов, он выпрыгнул из раскопа, подошел, вытирая руки о брюки.
– В чем дело? – Вопрос прозвучал неприязненно.
Неподвижно стоявший ведьмак не ответил. Рабочие, делая вид, будто трудятся, перешептываясь, наблюдали за ними.
– Ты так и пышешь ненавистью, – поморщился Истредд. – В чем дело, спрашиваю? Ты решился? Где Йенна? Надеюсь…
– Не слишком надейся, Истредд.
– Ого, – сказал чародей. – Что-то я слышу в твоем голосе. Верно ли я тебя понимаю?
– И что же ты такое понимаешь?
Истредд упер руку в бедро и вызывающе взглянул на ведьмака.
– Не будем обманывать друг друга, Геральт. Ты меня ненавидишь, я тебя тоже. Ты оскорбил меня, сказал о Йеннифэр… сам знаешь что. Я ответил таким же оскорблением. Ты мешаешь мне, я мешаю тебе. Покончим с этим как мужчины. Другого решения я не вижу. За этим ты пришел, верно?
– Да, – ответил Геральт, потирая лоб. – Ты прав, Истредд. За этим. Несомненно.
– И правильно сделал. Так продолжаться не может. Только сегодня я узнал, что уже несколько лет Йенна мотается между нами как тряпичный мячик. То она со мной, то с тобой. Бежит от меня, чтобы найти тебя, и наоборот. Другие, с которыми она бывает в промежутках, в расчет не идут. Важны только мы двое. Так дольше продолжаться не может. Нас двое. Остаться должен один.
– Да, – повторил Геральт, не отнимая руки ото лба. – Да… Ты прав.
– В своей самонадеянности, – продолжал чародей, – мы думали, будто Йеннифэр не колеблясь выберет лучшего. Кто он будет, ни ты, ни я не сомневались. Дошло до того, что мы, словно мальчишки, начали похваляться ее расположением, не больше, чем те мальчишки, понимая, чем было это расположение, что оно означало. Полагаю, ты, как и я, обдумал все и понял, как сильно мы ошибались. Йенна, Геральт, вовсе не намерена выбирать между нами, даже если мы примем ее выбор. Что ж, придется нам проделать это за нее. Я не собираюсь делить Йенну ни с кем, а то, что ты пришел, говорит то же и о тебе. Мы знаем ее, Геральт, слишком хорошо. Пока нас двое, ни один не может быть в ней уверен. Остаться должен один. Ты это понял, правда?
– Правда, – сказал ведьмак, с трудом шевеля помертвевшими губами. – Правда – это осколок льда…
– Что? – не понял Истредд.
– Ничего.
– Что с тобой? Ты болен или пьян? А может, набрался ведьмачьего пойла?
– Со мной все в порядке. Просто что-то… что-то попало в глаз. Остаться, Истредд, должен один. Да, за этим я и пришел. Конечно.
– Я знал, – сказал чародей. – Знал, что ты придешь. Впрочем, буду откровенен. Ты опередил меня.
– Шаровая молния? – слабо усмехнулся ведьмак.
– Возможно, – поморщился Истредд. – Возможно, и шаровая молния. Но наверняка не из-за угла. Честно, лицом к лицу. Ты – ведьмак, это уравнивает шансы. Ну, решай, где и когда.
Геральт подумал. И решился.
– Та площадка… – указал он рукой. – Я там проходил.
– Знаю. Там колодец, называется Зеленый Ключ.
– Значит, колодец. Да, у колодца… Завтра, через два часа после восхода солнца.
– Договорились. Приду вовремя.
Они стояли неподвижно, не глядя друг на друга. Наконец чародей что-то буркнул себе под нос, пнул комок глины и разбил его ударом мыска.
– Геральт?
– Что?
– Ты не чувствуешь себя немного глупо?
– Чувствую, – нехотя признался ведьмак.
– Мне полегчало, – буркнул Истредд. – Потому что я, например, чувствую себя последним кретином. Никогда не предполагал, что стану биться с ведьмаками не на жизнь, а на смерть из-за женщины.
– Я знаю, как ты себя чувствуешь, Истредд.
– Ну что ж… – Чародей вымученно улыбнулся. – Коль до этого дошло, коль я решился на шаг, столь противный моей натуре, значит… так надо.
– Знаю, Истредд.
– Конечно, ты знаешь также, что оставшийся в живых должен будет немедленно бежать и спрятаться от Йенны на краю света.
– Знаю.
– И, конечно, рассчитываешь на то, что, когда она остынет, к ней можно будет вернуться?
– Конечно.
– Ну, значит, все в порядке. – Чародей сделал такое движение, словно хотел повернуться, но после минутного колебания протянул ему руку. – До завтра, Геральт.
– До завтра. – Ведьмак пожал протянутую руку. – До утра, Истредд.

7 

– Эй, ведьмак!
Геральт поднял голову от стола, на котором, задумавшись, размазывал пролитое пиво, вырисовывая фантазийные завитушки.
– Нелегко было тебя найти. – Войт Гербольт присел, отодвинул кувшины и кружки. – В трактире сказали, что ты отправился в конюшни, но там я нашел только лошадь и вьюки. А ты здесь… Это, я думаю, самая паршивая забегаловка во всем городе. Сюда заглядывают только последние голодранцы. Что делаешь?
– Пью.
– Это я вижу. Хотел с тобой поговорить. Ты трезв?
– Как новорожденный.
– Рад слышать.
– Что вам надо, Гербольт? Видите, я занят. – Геральт улыбнулся девушке, ставившей на стол очередной кувшин.
– Ходят слухи, – поморщился войт, – что вы с нашим чародеем решили укокошить друг друга.
– Это наше дело. Его и мое. Не встревайте.
– Нет, это не ваше дело, – возразил Гербольт. – Истредд нам нужен, на другого чародея нас недостанет.
– Ну так идите в храм и помолитесь за его победу.
– Не смейся, – проворчал войт. – И не мудрствуй, бродяжья твоя душа. О боги, если б не знал, что чародей мне не простит, то кинул бы тебя в яму, на самое дно, или выволок за стены парой лошадей, а то и велел бы Цикаде прирезать, как свинью. Но, увы, Истредд свихнулся на почве чести и не простит. Знаю, что не простит.
– Ну и чудненько. – Ведьмак допил очередную кружку и выплюнул на пол попавшую в пиво соломинку. – Мне посчастливилось. Это все?
– Нет, – сказал Гербольт, вынимая из-за пазухи туго набитый мешок. – Здесь сто марок, ведьмак, бери и выматывайся из Аэдд Гинваэль. Выматывайся. Лучше всего сделай это немедля, во всяком случае, до восхода солнца. Я сказал, казне не вытянуть второго чародея, а посему не допущу, чтобы мэтр по дури рисковал жизнью в поединке с таким типом, как ты, из-за какой-то…
Он осекся и не докончил, хотя ведьмак даже не дрогнул.
– Уноси-ка отсюда свою паскудную харю, Гербольт, – сказал он. – А свои сто марок можешь засунуть себе в жопу. Уйди, меня начинает тошнить при виде твоей морды, еще немного, и я облюю тебя от шапки до сапог.
Войт спрятал мешок, положил обе руки на стол.
– Нет так нет. Я хотел по-доброму, но коли нет, то нет. Деритесь, режьте себя на куски, жгите заживо, разорвитесь на части ради девки, которая раздвигает ноги перед каждым, кто захочет. Я думаю, Истредд управится с тобой, ты, платный убийца, так что только сапоги от тебя останутся. А ежели у него не получится, то я достану тебя, еще его труп не остынет, и все кости тебе переломаю. Ни одного целого места не оставлю, ты…
Он не успел убрать рук со стола, движение ведьмака было настолько быстрым, что вылетевшая из-под столешницы рука расплылась в глазах войта, а кинжал со звоном вонзился между его пальцами.
– Возможно, – прошипел ведьмак, сжимая рукоять кинжала и уставившись в лицо Гербольта, от которого отхлынула кровь. – Возможно, Истредд меня убьет. Если же нет… Тогда я уйду отсюда, а ты, вонючка поганая, не пытайся меня задержать, ежели не хочешь, чтобы улочки вашего грязного городишки запенились от крови. Вон отсюда!
– Господин войт! Что тут происходит?
Эй, ты…
– Спокойно, Цикада, – сказал Гербольт, медленно двигая руку по столу подальше от клинка. – Ничего не случилось. Ничего.
Цикада засунул в ножны полувытянутый меч. Геральт не глядел на него. Не глядел он и на войта, который выходил из корчмы под защитой Цикады, прикрывавшего его от возможных выпадов притихших плотогонов и возниц. Он смотрел на маленького человечка с крысиной мордочкой и черными пронзительными глазками, сидевшего в нескольких столах от него.
«Занервничал я, – с удивлением отметил он. – Руки дрожат. А ведь и верно, дрожат руки-то. Со мной творится что-то неладное. Неужто это значит, что… Да, – подумал он, глядя на человечка с крысиной мордочкой. – Пожалуй, да.
Так надо…
Как холодно…»
Он встал.
Глядя на человечка, усмехнулся. Потом отвернул полу куртки, извлек из туго набитого мешочка две золотые монеты, кинул на стол. Монеты звякнули, одна, кружась, ударилась об острие кинжала, все еще торчавшего в гладкой доске стола.

8 

Удар был неожиданным, палка тихо свистнула в темноте, так быстро, что еще немного, и ведьмак не успел бы заслонить голову автоматически поднятой рукой и не сумел бы смягчить удара гибким поворотом тела. Он отскочил, упал на колено, перевернулся, встал на ноги, почувствовал колебание воздуха, расступающегося под новым взмахом руки, ушел от удара ловким пируэтом, закружился между двумя наступающими на него в темноте фигурами, протянул руку над правым плечом.
Меча не было.
«Ничто не искоренит во мне этих рефлексов, – подумал он, мягко отскакивая. – Привычка? Клеточная память? Я – мутант, реагирую как мутант», – подумал он, снова падая на колено, и, избегая удара, потянулся за кинжалом к голенищу.
Кинжала не было.
Он криво усмехнулся, тут же получил палкой по голове. В глазах вспыхнуло, боль пронзила до кончиков пальцев. Он упал, расслабляясь и не переставая улыбаться.
Кто-то повалился на него, прижал к земле. Второй сорвал с пояса мешочек. Он уловил глазом блеск ножа. Сидящий у него на груди разорвал куртку под шеей, схватил за цепочку, вытянул медальон. И тут же выпустил его из руки.
– Баал-Зебута, – услышал Геральт сопение. – Ведьмак…
Второй выругался.
– У него же не было меча… О боги… Тьфу, тьфу… Бегим отседова, Радгаст! Не касайся его, тьфу, тьфу…
Луна на мгновение пробилась сквозь тонкое облако. Геральт увидел над собой тощее крысиное лицо, маленькие черные блестящие глазки. Услышал топот ног второго, удаляющийся в переулке, из которого несло кошками и прогорклым жиром.
Человек с крысиной мордочкой медленно снял колено с его груди.
– В следующий раз… – Геральт услышал его четкий шепот, – в следующий раз, ведьмак, когда захочешь покончить жизнь самоубийством, не впутывай в свои дела других. Просто повесься на вожжах в конюшне.

9 

Ночью, видимо, шел дождь.
Геральт вышел из конюшни, протирая глаза и выбирая пальцами солому из волос. Восходящее солнце блестело на мокрых крышах, золотом горело в лужах. Ведьмак сплюнул, во рту все еще было неприятно, шишка на голове отдавалась тупой болью.
На барьере перед конюшней сидел черный кот и сосредоточенно лизал лапу.
– Кис, кис, кис, – позвал ведьмак.
Кот, застыв, зловеще глянул на него, прижал уши и зашипел, обнажив клыки.
– Знаю, – кивнул Геральт. – Я тебя тоже не люблю. Я просто пошутил.
Он медленными движениями стянул расслабившиеся застежки и шнуровки курточки, выровнял на себе складки одежды, проверил, не стесняют ли они где свободу движений. Перекинул меч за спину, поправил рукоять над правым плечом. Перевязал лоб кожаным ремешком, откинув волосы назад, за уши. Натянул длинные боевые перчатки, набитые короткими конусами серебряных игл.
Еще раз глянул на солнце, сузив зрачки в вертикальные щелочки, подумал: «Прекрасный день. Прекрасный для боя».
Вздохнул, плюнул и медленно пошел вдоль улочки, вдоль стен, выделяющих резкий, пронзительный запах мокрой штукатурки, известкового связующего.
– Эй, чудак!
Он обернулся. Цикада в обществе трех подозрительно выглядевших вооруженных типов сидел на штабеле бревен, уложенных вдоль вала. Встал, потянулся, вышел на середину улочки, старательно обходя лужи.
– Далеко собрался? – спросил он, упершись узкими ладонями в увешанный оружием пояс.
– Не твое дело.
– Чтоб было ясно: чихать я хотел на войта, чародея и весь этот засранный город, – сказал Цикада, медленно выговаривая слова. – Дело в тебе, ведьмак. Ты не дойдешь до конца улочки. Слышишь? Нет? Проверить хочу, каков ты в бою. Не дает мне это покоя, ну не дает, понял? Нет? Стой, говорю.
– Прочь с дороги.
– Стой! – рявкнул Цикада, положив руку на рукоять меча. – Не понял? Драться будем. Я тебя вызываю! Счас увидим, кто из нас лучше!
Геральт, не замедляя шага, пожал плечами.
– Вызываю тя на бой! Слышь, выродок? – крикнул Цикада, снова загораживая ему путь. – Чего ждешь? Вытягай железяку! Что, страх забрал?
Геральт продолжал идти, заставляя Цикаду пятиться, неловко идти задом. Цикадины провожатые поднялись с бревен, пошли следом за ними, однако держались в отдалении. Геральт слышал, как грязь хлюпает у них под ногами.
– Я тя вызываю! – повторил Цикада, бледнея и краснея попеременно. – Слышь, ты, ведьмино дерьмо? Чего те еще надо? В харю наплевать?
– Плюй!
Цикада остановился и действительно набрал воздуха, сложив губы для плевка. Он глядел в глаза ведьмаку, а не на его руки. И это была ошибка. Геральт, по-прежнему не замедляя шага, молниеносно ударил его кулаком в игольчатой перчатке, не замахнувшись, лишь слегка согнув колени. Ударил прямо по кривящимся губам. Губы Цикады лопнули, словно раздавленные вишни. Ведьмак сгорбился и ударил еще раз в то же самое место, на этот раз сделав короткий замах и чувствуя, как вслед за силой и инерцией удара выхлестывает ярость. Цикада, повернувшись на одной ноге в грязи, а другой в воздухе, рыгнул кровью и навзничь шлепнулся в лужу. Ведьмак, слыша за спиной шипение клинка в ножнах, остановился и медленно повернулся, держа руку на эфесе меча.
– Ну, – сказал он дрожащим от злости голосом. – Ну, давайте!
Тот, который достал оружие, смотрел ему в глаза. Секунду. Потом отвел взгляд. Двое других попятились. Сначала медленно, потом все быстрее. Слыша это, человек с мечом тоже отступил, беззвучно шевеля губами. Тот, который был дальше всех, развернулся и побежал, разбрызгивая грязь. Остальные замерли на месте, не пытаясь приблизиться.
Цикада развернулся в грязи, приподнялся, упершись локтями, забормотал, кашлянул, выплюнул что-то белое вместе с большой порцией красного. Проходя мимо него, Геральт с отвращением пнул его в щеку, сломав лицевую кость и снова повалив в лужу.
И, не оглядываясь, пошел дальше.
Истредд уже ждал у колодца. Он стоял, опершись о венцы деревянной, обросшей зеленым мхом клети. На поясе висел меч. Прекрасный, легкий терганский меч с полузакрытой гардой, касающийся окованным концом ножен блестящего голенища охотничьего сапога. На плече чародея сидела нахохлившаяся черная птица.
Пустельга.
– Пришел, ведьмак. – Истредд подставил пустельге руку в перчатке, нежно и осторожно посадил птицу на навес над колодцем.
– Пришел, Истредд.
– Не думал. Полагал – выедешь.
– Не выехал.
Чародей свободно и громко рассмеялся, откинув голову назад.
– Она хотела нас… хотела нас спасти, – сказал он. – Обоих. Ничего не получилось, Геральт. Скрестим мечи. Остаться должен один.
– Ты намерен драться мечом?
– Тебя это удивляет? Но ведь и ты намерен драться мечом. Давай!
– Почему, Истредд? Почему мечом, а не магией?
Чародей побледнел, нервно дрогнули губы.
– Давай, говорю! – крикнул он. – Не время задавать вопросы. Время вопросов миновало! Наступило время действий!
– Я хочу знать, – медленно сказал Геральт. – Я хочу знать, почему мечом. Хочу знать, как и зачем оказалась у тебя черная пустельга. Я имею право знать. Имею право на… правду, Истредд.
– Правду? – горько повторил чародей. – Ну что ж, может, и имеешь. Да, может, имеешь. Наши права равны. Пустельга, говоришь? Прилетела на заре, мокрая от дождя. Принесла письмо. Коротенькое, я его знаю на память. «Прощай, Валь. Прости. Есть дары, которых нельзя принимать, а во мне нет ничего, чем бы я могла отблагодарить. И это правда, Валь. Правда – осколок льда». Ну, Геральт? Я удовлетворил тебя? Ты воспользовался своим правом?
Ведьмак медленно кивнул.
– Хорошо, – сказал Истредд. – Теперь я воспользуюсь своим. Потому что не принимаю во внимание этого письма. Я не могу без нее… Предпочитаю уж… Приступим, черт побери!
Он сгорбился и выхватил меч быстрым, ловким движением, свидетельствующим о навыке. Пустельга заскрежетала.
Ведьмак стоял неподвижно, опустив руки.
– Чего ждешь? – крикнул чародей.
Геральт медленно поднял голову, некоторое время глядел на него, потом развернулся на каблуках.
– Нет, Истредд, – сказал он тихо. – Прощай.
– Что это значит, черт побери?
– Истредд, – бросил Геральт через плечо, остановившись. – Не впутывай в свои дела других. Если иначе не можешь, повесься в конюшне на вожжах.
– Геральт! – крикнул чародей, и голос у него вдруг надломился и резанул уши фальшивой злой нотой. – Я не откажусь! Она не убежит от меня! Я поеду за ней в Венгерберг, поеду за ней на край света, я найду ее! Я не откажусь от нее никогда! Знай об этом!
– Прощай, Истредд.
Он отошел в переулок, ни разу не обернувшись. Шел, не обращая внимания на людей, прытко уступающих ему дорогу, на поспешно захлопывающиеся двери и ставни. Он не замечал никого и ничего.
Он думал о письме, которое ожидает его в корчме.
Пошел быстрее. Знал, что в изголовье кровати ожидает мокрая от дождя черная пустельга, держащая в кривом клюве письмо. Он хотел как можно скорее прочесть его.
Хотя знал содержание.

Вечный огонь

1 

– Ах ты, свинтус! Ах ты, рифмоплет паршивый! Ах ты, изменщик!
Геральт, заинтригованный, потянул кобылу за угол. Не успел он установить источник воплей, как к ним присоединился глубокий липко-стеклянный звон. «Вишневое варенье, – подумал ведьмак. – Такой звук издает банка вишневого варенья, если запустить ее с большой высоты и с большой силой». Это-то он знал отлично. Йеннифэр, когда они жили вместе, доводилось во гневе кидать в него банками варенья. Которые она получала от клиентов. Потому что сама Йеннифэр понятия не имела о том, как варить варенье, а магия в этом отношении не всегда давала положительные результаты.
За углом, перед узким, покрашенным в розовое домиком, собралась солидная кучка ротозеев. На маленьком, украшенном цветами балкончике, под наклонным навесом стояла молодая светловолосая женщина в ночной сорочке. Выгнув пухленькое и кругленькое плечико, выглядывающее из-под оборок, она с размаху запустила вниз обитый по краям цветочный горшок.
Худощавый мужчина в сливового цвета шапочке с белым пером отскочил словно ошпаренный, горшок шмякнулся о землю прямо у его ног и разлетелся на куски.
– Ну, Веспуля! Ну, Веспуленька! Ну, радость моя! – крикнул мужчина в шапочке с пером. – Не верь сплетням! Я хранил тебе верность, провалиться мне на этом самом месте, если вру!
– Прохвост! Чертово семя! Бродяга! – взвизгнула пухленькая блондинка и скрылась в глубине дома. Видать, в поисках очередных снарядов.
– Эй, Лютик! – окликнул мужчину ведьмак, влача на поле боя упирающуюся и фыркающую кобылу. – Как жизнь? Что происходит?
– Жизнь? Нормально, – осклабившись, проговорил трубадур, – как всегда. Привет, Геральт! Каким ветром занесло? А, черт, осторожней!
Оловянный бокал свистнул в воздухе и с грохотом отскочил от брусчатки. Лютик поднял его, осмотрел и кинул в канаву.
– Забирай свои шмотки! – крикнула блондинка, призывно играя оборками на пухленьких грудках. – И прочь с глаз моих! Чтоб ноги твоей больше тут не было, стихоплет!
– Это не мое, – удивился Лютик, поднимая с земли мужские брюки с гачами разного цвета. – В жизни у меня не было таких штанов.
– Убирайся! Видеть тебя не желаю! Ты… ты… Знаете, какой он в постели? Никудышный! Никудышный, слышишь! Слышите, люди?
Очередной горшок просвистел в воздухе, зафурчал торчащим из него сухим стеблем. Лютик едва увернулся. Вслед за горшком полетел медный котел никак не меньше чем в два с половиной галлона. Толпа зевак, держась за пределами обстрела, тряслась от хохота. Самые большие остряки хлопали в ладоши, кричали «бис» и убеждали блондинку действовать активнее.
– Слушай, а у нее в доме нет катапульты? – забеспокоился ведьмак.
– Не исключено, – сказал поэт, задрав голову к балкону. – У нее дома жуткий склад рухляди. Штаны видел?
– А может, лучше уйти? Вернешься, когда утихомирится.
– Еще чего? – скривился Лютик. – Возвращаться в дом, из которого в тебя бросают оскорбления и медные котлы. Сей непороч… виноват, непрочный союз я в одностороннем порядке объявляю разорванным. Подождем только, пусть выкинет… О мать моя, нет! Веспуля! Моя лютня!
Он бросился к дому, протянув руки, споткнулся, упал, схватил инструмент в последний момент, уже над самой брусчаткой. Лютня проговорила стонуще и певуче.
– Уф-ф, – вздохнул бард, поднимаясь с земли. – Порядок. Отличная штука, Геральт, теперь можно идти. Там, правда, еще остался плащ с куньим воротником, но ничего не попишешь, пусть мне будет хуже. Плащ, насколько я ее знаю, она не выкинет.
– Ах ты, лживое дерьмо! – разоралась блондинка и сплюнула с балкона, разбрызгивая слюну. – Ах ты, бродяга! Ах ты, фанфарон хриплый!
– Что это она тебя так, а? Проштрафился в чем?
– Да нет, все нормально, – пожал плечами трубадур. – Она требует моногамии, мать ее так-то, а сама кидает в людей чужими портками. Слышал, как она меня обзывала? О боги, мне тоже известны такие, которые приятнее отказывают, чем она дает, но я же не кричу об этом на улицах. Пошли отсюда.
– Куда?
– А как думаешь? В Храм Вечного Огня, что ли? Пошли, завалимся в «Наконечник Пики». Надо успокоить нервы.
Ведьмак, не протестуя, повел кобылу за Лютиком, бодро нырнувшим в узкий проулок. Трубадур на ходу подкрутил колки лютни. Потренькал на струнах, взял глубокий вибрирующий аккорд.

Уж осень зиму ветром кличет,
Слова теряют смысл и звук,
И бриллианты слез с ресничек
Дождинками спадают вдруг…

Он замолчал, весело помахал рукой двум девчонкам, проходившим мимо с корзинками, полными овощей. Девчонки захихикали.
– Что привело тебя в Новиград, Геральт?
– Закупки. Упряжь, немного снаряжения. И новая куртка. – Ведьмак одернул шуршащую, пахнущую новизной кожу. – Как тебе нравится моя новая одежка, Лютик?
– Отстаешь от моды, – поморщился бард, стряхивая куриное перо со своего блестящего василькового кафтана с рукавами пуфом и воротником зубчиками. – Ах как я рад, что мы встретились. Здесь, в Новиграде, столице мира, центре и колыбели культуры. Здесь просвещенный человек может вздохнуть полной грудью.
– А не перейти ли нам дышать полной грудью на улочку подальше? – предложил Геральт, глядя на оборванца, который, присев на корточки и выкатив глаза, справлял большую нужду в проулке.
– Очень уж язвительным стал твой вечный сарказм. – Лютик снова поморщился. – Говорю тебе: Новиград – пуп мира. Почти тридцать тысяч жителей, не считая гостей столицы, представляешь? Каменные дома, мощеные улицы, морской порт, склады, четыре водяные мельницы, бойни, лесопилки, крупное башмачное производство и вдобавок все вообразимые цехи и ремесла. Монетный двор, восемь банков и девятнадцать ломбардов. Дворец и кордегардия – аж дух захватывает. И развлечения: эшафот, шибеница с опускающейся платформой, тридцать пять трактиров, театр, зверинец, базар и двенадцать борделей. И храмы, не помню уж сколько. Много. Ну а женщины, Геральт! Умытые, чистенькие и ароматные, бархат и шелк, корсеты и ленточки… Ах, Геральт! Стихи так и просятся на уста:

Где ты живешь, белым-бело от снега.
Покрыты льдом и речки, и поля.
В твоих очах печаль, призыв и нега,
Но… зимним сном охвачена земля.

– Новая баллада?
– Ага. Назову ее «Зима». Только она еще не готова, никак не могу окончить. Из-за Веспули меня так и трясет, и рифмы не держатся в голове. Да, Геральт, совсем забыл, как там Йеннифэр?
– Никак.
– Понимаю.
– Ничего ты не понимаешь. Ну, где твоя корчма, далеко еще?
– За углом. О, мы уже на месте. Видишь вывеску?
– Вижу.
– Приветствую и низко кланяюсь, – улыбнулся Лютик девушке, подметавшей лестницу. – Вам, милостивая государыня, уже кто-нибудь говорил, что вы прелестны?
Девушка покраснела и крепче ухватилась за метлу. Геральт подумал было, что она вот-вот приложит трубадуру палкой. Но ошибся. Девушка мило улыбнулась и затрепыхала ресницами. Лютик, как обычно, не обратил на это никакого внимания.
– Приветствую и желаю всего наилучшего! Добрый день! – загремел он, входя в корчму, и резко провел большим пальцем по струнам лютни. – Мэтр Лютик, знаменитейший поэт в сей благодатной стране, посетил твой неопрятный кабак, хозяин! Ибо возжелал выпить пива. Ценишь ли ты честь, оказываемую тебе мною, мошенник?
– Ценю, – буркнул трактирщик, выходя из-за стойки. – Рад вас видеть, господин певун. Вижу, ваше слово и взаправду не дым. Вы ведь обещали зайти сразу же поутру и заплатить за вчерашнее. А я-то, это ж надо, подумал, вы врете, как всегда. Я прям-таки сгораю со стыда.
– Совершенно напрасно сгораешь, добрый человек, – беспечно бросил трубадур. – Потому как денег у меня нет. Поговорим об этом после.
– Нет уж, – холодно бросил трактирщик. – Поговорим сейчас. Кредит кончился, уважаемый господин поэт. Два раза меня не проведешь.
Лютик повесил лютню на торчащий в стене крюк, уселся за стол, снял шапочку и задумчиво пригладил пришпиленную к ней эгретку.
– Ты при деньгах, Геральт? – вопросил он с надеждой в голосе.
– Нет. Все, что было, ушло на куртку.
– Скверно и паршиво, – вздохнул Лютик. – Черт, ни одной живой души, ну никого, кто мог бы угостить. Эй, хозяин, что так пусто нынче?
– Еще слишком рано для обычных гостей. А подмастерья каменщицкие, те, что храм ремонтируют, уже побывали и вернулись на стройку, забрав мастера.
– И никого больше? Никогошеньки?
– Никого, акромя благородного купца Бибервельта, который завтракает в большом эркере.
– Э, так Даинти тут? – обрадовался Лютик. – Надо было сразу сказать. Пошли в эркер, Геральт. Бибервельта, низушка, знаешь?
– Нет.
– Не беда. Познакомишься. Ого! – воскликнул трубадур, направляясь в боковую комнату. – Чую с запада веяние и дух луковой похлебки, столь милые моему обонянию. Ку-ку! Это мы! Нежданчики!
В эркере, за средним столом, у столба, украшенного гирляндами чеснока и пучками трав, сидел пухлощекий кудрявый низушек в фисташково-зеленой жилетке. В правой руке у него была ложка, левой он придерживал глиняную тарелку. При виде Лютика и Геральта низушек замер, раскрыв рот, а его огромные орехового цвета глаза расширились от страха.
– Привет, Даинти, – сказал Лютик, весело помахав шапочкой. Низушек по-прежнему не изменил позы и не прикрыл рта. Рука у него, как заметил Геральт, слегка подрагивала, а свисающая с ложки длинная ниточка вареного лука раскачивалась, словно маятник.
– Пппп-приве-ет, Лю-ю-тик, – заикаясь, выдавил он и громко сглотнул.
– Икота замучила? Хочешь, напугаю? Сразу пройдет! Слушай: на заставе видели твою женушку! Вот-вот явится! Гардения Бибервельт собственной персоной, ха-ха-ха!
– Дурак ты, Лютик, – укоризненно проговорил низушек.
Лютик снова жемчужно рассмеялся, одновременно взяв два сложных аккорда на струнах лютни.
– Потому как мина у тебя исключительно глупая, братец, а таращишься ты на нас так, словно у нас рога и хвосты выросли. А может, ведьмака испугался? А? Или, думаешь, начался сезон охоты на низушков? Может…
– Прекрати, – не выдержал Геральт, подходя к столу. – Прости, дружище. Лютик сегодня перенес тяжелую личную трагедию и еще не оправился. Вот и пытается шуткой прикрыть печаль, угнетение и стыд.
– Не говорите. – Низушек втянул наконец содержимое ложки. – Сам угадаю. Любезная Веспуля звезданула его по кумполу горшком и выперла наконец взашей? Так, Лютик?
– Я не разговариваю на деликатные темы с личностями, кои сами жрут и пьют, а друзей заставляют стоять, – проговорил трубадур и тут же, не ожидая приглашения, уселся. Низушек зачерпнул ложку похлебки и слизнул свисающие с нее нитки сыра.
– Что правда, то правда, – угрюмо произнес он. – Приглашаю, куда ж деваться. Присаживайтесь и… чем хата богата. Отведайте луковой похлебки.
– В принципе-то я так рано не ем, – задрал нос Лютик. – Но уж, так и быть, уважу. Только не на пустой желудок. Эй, хозяин! Пива, любезный, да живо!
Девушка с красивой толстой косой, свисающей до ягодиц, принесла тарелки с похлебкой и кубки. Геральт, приглядевшись к ее кругленькой, покрытой пушком мордашке, отметил для себя, что у нее были бы вполне приличные губки, если б она помнила о том, что ротик надобно хоть иногда прикрывать.
– Дриада лесная! – воскликнул Лютик, хватая руку девушки и целуя ее в ладошку. – Сильфида! Волшебница! Божественное создание с глазами, словно васильковые озера! Прелестная, как утренняя заря, а форма губ твоих, возбуждающе приоткрытых…
– Дайте ему пива, быстренько, – простонал Даинти Бибервельт. – Не то случится несчастье.
– Не случится, не случится, – заверил бард. – Правда, Геральт? На всем белом свете не найти более спокойных людей, нежели мы двое. Я, милсдарь купец, поэт и музыкант, а музыка умягчает обычаи. А наличествующий здесь, в эркере, ведьмак вообще опасен исключительно для чудищ, чудовищ и уродцев. Познакомься: Геральт из Ривии, гроза упырей, упыриц, упырих, оборотней и всяческой мерзопакостности. Небось слышал о Геральте, Даинти?
– Слышал. – Низушек подозрительно глянул на ведьмака. – Ну и что?.. Что поделываете в Новиграде, милсдарь Геральт? Неужто туточки появились какие-нинабудь страшные монстры? Вас… хм-хм… наняли?
– Нет, – улыбнулся ведьмак, – я на отдыхе.
– О! – произнес Даинти, нервно перебирая волосатыми ногами, на пол-локтя не достающими до пола. – Это славно…
– Что – славно? – Лютик проглотил ложку похлебки и запил пивом. – Не хочешь поддержать нас, Бибервельт? В увеселениях, разумеется. Ишь как все славно складывается. Здесь, в «Наконечнике Пики», мы намерены подвыпить. А потом планируем забежать в «Пассифлору» – это очень дорогой и приличный бордель, на простом языке «Страстоцветом» именуемый, где можно пригласить полуэльфку, а если повезет, то и чистокровку. Однако нам нужен спонсор.
– Кто-кто?
– Ну, тот, кто будет платить.
– Так я и думал, – буркнул Даинти. – Сожалею. Во-первых, у меня деловая торговая встреча. Во-вторых, нет средств на оплату подобных увеселений. В-третьих, в «Страстоцвет» пускают только людей.
– А мы кто – совы сычные или как там? Ах да, понимаю. Туда не пускают низушков. Это верно. Ты прав, Даинти. Здесь Новиград. Столица мира.
– Да, – произнес низушек, не отрываясь от ведьмака и странно кривя губы. – Ну так я уж пойду. Я договорился…
Дверь эркера с грохотом отворилась, и в комнату влетел… Даинти Бибервельт.
– О боги! – взвизгнул Лютик.
Низушек, появившийся в дверях, ничем не отличался от низушка, сидящего за столом, если не считать, что за столом сидел чистый, а в дверях стоял грязный, побитый и помятый.
– Вот где ты, сучий хвост! – рявкнул грязный низушек, кидаясь к столу. – Ах ты, ворюга!
Его чистый близнец вскочил, опрокинув табурет и свалив со стола посуду. Геральт отреагировал автоматически и молниеносно: схватив со скамьи меч в ножнах, он съездил Бибервельту по загривку тяжелым ремнем. Низушек рухнул на пол, скуксился, юркнул меж ног Лютика и на четвереньках почимчиковал к выходу, при этом его руки и ноги вдруг вытянулись, словно лапки паука. Увидев это, грязный Даинти Бибервельт разразился бранью, взвыл и отскочил, с грохотом врезавшись спиной в деревянную перегородку. Геральт кинул ножны, пинком отбросил с дороги стул и рванулся в погоню. Чистый Даинти Бибервельт кузнечиком перескочил порог эркера, влетел в общую залу, натолкнулся на девицу с полураскрытым ртом. Увидев его длинные лапы и карикатурно расплывшуюся физиономию, девушка разинула рот на всю возможную ширину и издала пронизывающий уши вопль. Геральт, воспользовавшись потерей темпа, вызванной соударением Лжедаинти с девушкой, догнал его на середине залы и ловким пинком в колено повалил на пол.
– Не рыпайся, братишечка, – прошипел он сквозь стиснутые зубы, приставив к монстру острие меча. – Не рыпайся.
– Что тут творится? – зарычал трактирщик, подбегая с черенком от лопаты в руке. – Что еще за фокусы? Стража! Дэчка, жми за стражей!
– Не-е-е! – взвыло существо, прижимаясь к полу и еще больше деформируясь. – Смилуйтесь, не-е-е!
– Никакой стражи! – поддержал его грязный низушек, вылетая из эркера. – Держи девчонку, Лютик!
Трубадур схватил верещащую Дэчку, невзирая на спешку, старательно выбирая места. Дэчка запищала и осела на пол у его ног.
– Спокойно, хозяин, – с трудом выговорил Даинти, – это дело личное, не надо стражи. Я покрою ущерб.
– Нет никакого ущерба, – трезво проговорил трактирщик, осматривая залу.
– Но будет, – скрежетнул толстенький низушек. – Потому как сейчас я стану его бить. И еще как! Я стану бить его жестоко, долго и страстно, и тогда он тут все раздолбает.
Распластавшаяся на полу длиннолапая карикатура на Даинти Бибервельта жалостливо захрипела.
– Ничего подобного, – проговорил холодно трактирщик, прищурившись и слегка приподняв черенок. – Бейте его сколь влезет на улице или во дворе, господин низушек. Потому как это… это же прямо-таки уродец какой-то!
– Хозяин, – спокойно произнес Геральт, не ослабляя нажатия клинка на шею уродца. – Главное – не волноваться. Никто ничего не разобьет, не будет никакого ущерба. Мы владеем ситуацией. Я – ведьмак, а уродец, как видите, у меня в руках. Однако, поскольку это действительно похоже на личные отношения, мы спокойно выясним их в эркере. Отпусти девушку, Лютик, и иди сюда. У меня в сумке лежит серебряная цепочка. Вынь ее и как следует стяни лапы этому типу. В локтях, за спиной. Не шевелись, братишечка.
Существо тоненько заскулило.
– Порядок, Геральт, – сказал Лютик. – Связал. Пошли в эркер. А вы, хозяин, чего стоите? Я же заказывал пиво. А уж если я заказываю пиво, то его должно подавать до тех пор, пока я не крикну: «Воды!»
Геральт подтолкнул связанное существо к эркеру и грубо усадил у столба. Даинти Бибервельт тоже уселся, глянул с неприязнью.
– Это ж жуть, как оно выглядит, – сказал он. – Ну прямо куча прокисшего теста. Глянь на его нос, Лютик, вот-вот отвалится, собачья мать. А уши – как у моей тещи перед самыми похоронами. Бррр!
– Минуточку, – буркнул Лютик. – Ты – Бибервельт? Ну да, несомненно. Но то, что сидит у столба, только что было тобою. Если я не ошибаюсь. Геральт! Все взоры обращены на тебя. Ты – ведьмак. Что тут, черт побери, деется? Что это?
– Мимик.
– Сам ты мимик, – гортанно проговорило существо, болтая носом. – Никакой я не мимик, а допплер, и зовут меня Тельико Луннгревинк Леторт. Сокращенно Пенсток. Друзья называют меня Дуду.
– Я те щас покажу Дуду, сукин сын! – рявкнул Даинти, замахиваясь на него кулаком. – Где мои кони? Ворюга!
– Милсдари, – напомнил трактирщик, входя с кувшином и охапкой кружек. – Вы обещали, что будет спокойно.
– Ох, пиво, – вздохнул низушек. – Ну и жажда, черт побери. И голод!
– Я бы тоже выпил, – невнятно сообщил Тельико Луннгревинк Леторт.
Никто не обратил внимания.
– Что это такое? – спросил трактирщик, поглядывая на существо, которое при виде пива высунуло из-за отвисших тестообразных губ длиннющий язычище. – Что это за штука, господа?
– Мимик, – повторил Геральт, не обращая внимания на гримасы уродца. – Впрочем, у него много названий. Подвойняк, векслинг, бедняр. Или допплер, как он сам себя окрестил.
– Векслинг? – выкрикнул трактирщик. – Здесь, в Новиграде? В моем заведении? А ну быстро, надыть вызвать стражу. И богослужителей.
– Потише! Потише! – кашлянул Даинти Бибервельт, спешно подъедая похлебку Лютика из чудом уцелевшей тарелки. – Еще успеется. Но потом. Этот стервец обокрал меня, я не намерен отдавать его здешним властям, пока не получу свою собственность. Знаем мы вас, новиградцев, и ваших судей тоже. Вернут, может, одну десятую, не больше.
– Смилуйтесь, – душераздирающе завопил допплер. – Не выдавайте меня людям! Вы знаете, что они творят с нами?
– Именно что знаем, – кивнул трактирщик. – Над пойманным допплером богослужители читают экзорцизмы. А потом связывают, облепляют толстым слоем глины с опилками и обжигают до тех пор, пока глина не превратится в кирпич. По крайней мере так делали раньше, когда эти чудища попадались чаще.
– Варварский обычай, воистину человеческий, – поморщился Даинти, отодвигая пустую уже тарелку. – Впрочем, возможно, это и справедливое наказание за бандитизм и воровство. Ну, давай говори, подлец, где мои кони? А ну быстренько, а то протяну твою носяру между ног и засуну в задницу! Где мои кони, спрашиваю?
– Про… продал, – простонал Тельико Луннгревинк Леторт, а отвисшие уши вдруг собрались у него в шарики, напоминающие миниатюрные кочанчики брюссельской капусты.
– Продал? Вы слышали? – вскипел низушек. – Он продал моих лошадок!
– Ясное дело, – сказал Лютик. – У него было время. Он здесь уже три дня. Я три дня вижу тебя… то есть его… Черт побери, значит ли это, что…
– Конечно, значит! – зарычал купец, топая покрытыми шерстью ногами. – Он обокрал меня в пути, в дне пути от города! Приехал вроде бы как это я, понимаете? И продал моих лошадей! Я его убью! Удушу своими руками!
– Расскажите, как это случилось, господин Бибервельт.
– Геральт из Ривии, если не ошибаюсь? Ведьмак?
Геральт утвердительно кивнул.
– Все складывается как нельзя лучше, – сказал низушек. – Я – Даинти Бибервельт из Почечуева Лога, фермер, коновод и купец. Называй меня просто Дан, Геральт.
– Рассказывай, Дан.
– Ну так вот. Мы с конюхами вели лошадей на рынок в Чертов Брод на продажу. В одном дне пути от города выпал нам последний постой. Мы заночевали, предварительно управившись с бочонком водочки на жженом сахаре. Посреди ночи я просыпаюсь, чую, пузырь чуть не разрывается, ну, слезаю с возу, дай, думаю, при оказии кину взгляд, как там коняшки на лугу. Выхожу, туман хоть глаз коли, вдруг вижу, идет кто-то. Кто тут? – спрашиваю. Он ни гугу. Подхожу ближе и вижу… себя самого. Словно в зеркале. Думаю, не надо было водку хлебать, отраву проклятую. А этот вон… потому как это был именно он, как даст мне в лоб! Увидел я звезды и накрылся ногами. Утром просыпаюсь в каком-то идиотском кустарнике, на голове – шишка с огурец, кругом – ни души, от нашего обоза тоже ни следа. Бродил я целый день, пока наконец-то тракт отыскал, два дня брел, корешки жевал да сырые грибы. А он… эта засранная Дудулина, или как там его, заместо меня поехал в Новиград и загнал моих лошадей! Я ему сейчас… А своих конюхов высеку, по сто плетей каждому по голому заду, слепым жопам! Чтобы собственного хозяина не узнать, чтобы дать себя так охмурить! Дурни, капустные лбы, морды протокольные…
– Не обижайся на них, Дан, – сказал Геральт. – Мимик копирует с такой точностью, что его невозможно отличить от оригинала или от жертвы, которую он себе высмотрел. Ты что, никогда не слышал о мимиках?
– Слышать-то слышал. Да думал – выдумки.
– Не выдумки, как видишь. Допплеру достаточно внимательно присмотреться к жертве, чтобы мгновенно и безошибочно воспроизвести нужную структуру материи. Заметь, это не иллюзия, а абсолютно полное изменение. До мельчайших деталей. Каким образом мимики это делают, неизвестно. Чародеи предполагают, что тут действует та же составляющая крови, что и при ликантропии, но я думаю, это что-то совершенно иное либо же в тысячи раз более сильное. В конце концов, у оборотней всего две, самое большее – три ипостаси, а допплер может превращаться во что угодно, лишь бы более-менее точно совпадала масса тела.
– Масса тела?
– Ну, в мастодонта, например, он не превратится. И в мышь тоже.
– Понимаю. А цепь, которой ты его связал, зачем?
– Серебро. Для ликантропа убийственно, у мимика, как видишь, только сдерживает трансформацию. Вот он сидит тут в присущем ему виде.
Допплер разлепил склеившиеся губы и зыркнул на ведьмака злыми мутными глазами, радужницы которых уже потеряли свойственный низушкам ореховый цвет и стали желтыми.
– И хорошо, что сидит, сукин сын, – буркнул Даинти. – Подумать только, он даже остановился здесь, в «Наконечнике Пики», где обычно останавливаюсь и я! Ему уже мнится, будто он – это я!
– Даинти, – покрутил головой Лютик. – Он и был тобой. Я встречаюсь с ним уже третьи сутки. Он выглядел как ты и говорил как ты. Он даже мыслил как ты. А когда дело дошло до выпивона, то он и скупым оказался, как ты! А может, и еще скупее.
– Последнее меня не волнует, – сказал низушек. – Так что, может, верну хотя бы часть своих денег. Мне противно к нему прикасаться. Возьми у него мешок, Лютик, проверь, что там. Должно быть немало, если этот конокрад действительно продал моих лошадок.
– У тебя сколько было лошадей?
– Двенадцать.
– Считая по мировым ценам, – проговорил трубадур, заглядывая в мешок, – того, что тут есть, хватит разве что на одну, да и то ежели попадется старая и облезлая. А если по новиградским, то вообще на две, самое большее – три козы.
Купец смолчал, но вид у него был такой, будто он вот-вот пустит слезу. Тельико Луннгревинк Леторт низко опустил нос, а нижнюю губу еще ниже и тихонько забулькал.
– Одним словом, – наконец проговорил низушек, – ограбило меня и превратило в нищего существо, существование которого, простите за каламбур, я считал сказкой. Это называется: не повезло.
– Ни добавить, ни прибавить, – сказал ведьмак, окидывая взглядом съежившегося на табурете допплера. – Я тоже был уверен, что мимиков давным-давно истребили. Раньше, говорят, их много обитало в здешних лесах и на плоскогорье. Но их способность к мимикрии очень беспокоила первых поселенцев, и на них начали охотиться. Довольно успешно. А вскоре перебили почти всех.
– К счастью, – сказал трактирщик. – Тьфу, тьфу, клянусь Вечным Огнем, уж лучше дракон или дьявол, которые завсегда оказываются драконом или дьяволом, и ведомо, чего держаться. Но вурдалачество, в смысле оборотничество, всяческие изменения и перемены, эта мерзопакостная чертова процедура, обман и предательство людям на урон и погибель – уж это все придумано энтими, хрен знает как их еще и назвать-то, паскудами. Говорю вам, давайте вызовем стражу – и в огонь его, погань такую, в огонь.
– Геральт, – заинтересовался Лютик. – Хотелось бы послушать мнение специалиста. Векслинги, они что, действительно такие опасные и агрессивные?
– Их способность к копированию, – сказал ведьмак, – свойство, которое служит скорее защите, нежели нападению. Я не слышал…
– Дьявольщина, – зло прервал Даинти, хватив кулаком по столу, – если бить по морде и обкрадывать – не нападение, то что же тогда считать нападением? Кончайте мудрствовать. Все проще простого: на меня напали и ограбили, отобрали не только добытое тяжким трудом имущество, но и лично мою внешность. Я требую удовлетворения, я не усну…
– Стражу, стражу надыть скликать, – настаивал трактирщик. – И богослужителей призвать! И спалить энто чудище, энту нелюдь!
– Перестаньте, хозяин, – поднял голову низушек. – Надоели вы со своими «энтими». Заметьте, вам-то энтот, тьфу ты, этот нелюдь ничего не сделал. Только мне. Кстати, я-то ведь тоже нелюдь.
– Да что вы, господин Бибервельт, – нервно рассмеялся трактирщик. – Одно дело – вы, другое – он! Вы без малого человек, а он-то монстр. Удивляюсь я с вас, милсдарь ведьмак. Этак вы как-то спокойненько себе сидите. Для чего вы, прошу прощения, существуете? Ваша обязанность – убивать чудовищ или как?
– Чудовищ – да, – холодно сказал Геральт. – Чудовищ, а не представителей разумных рас.
– Ну знаете, милсдарь, – сказал трактирщик. – Теперь-то вы уж явно того, переборщили.
– Это уж точно, – вставил Лютик. – Перегнул ты палку, Геральт, с этой своей разумной расой. Ты только глянь на него.
Тельико Луннгревинк Леторт действительно в данный момент никак не походил на представителя разумной расы, а напоминал куклу, вылепленную из грязи и муки, глядящую на ведьмака умоляюще мутными желтыми глазами. Да и сопение, которое он издавал касающимся столешницы носом, было не к лицу представителю разумной расы.
– Кончайте пререкаться! – вдруг рявкнул Даинти Бибервельт. – Не о чем тут рассуждать! Важно одно: мои кони и мои потери! Слышишь, гриб вонючий? Кому продал моих лошадок? Что сделал с деньгами? Говори сразу, не то я тебя запинаю, изобью и сдеру с тебя шкуру!
Дэчка, приоткрыв дверь, сунула в эркер светлую головку.
– Гости в корчме, отец, – шепнула она. – Каменщики со стройки и другие. Я их обслуживаю, а вы тута так громко не орите, а то они уж починают зыркать на эркер.
– О Вечный Огонь! – перепугался трактирщик, глядя на распластавшегося допплера. – Если сюды кто-нито заглянет и увидит энто… ой-ей, будет дело. Уж ежели не хочите вызывать стражу, то хоть… милсдарь ведьмак! Если энто и взаправду векслинг, то скажите ему, пусть превратится во что-нито поприличнее, вроде бы чтобы не узнали. Пока.
– Верно, – сказал Даинти. – Пусть он в кого-нибудь передопплерится, Геральт.
– В кого? – неожиданно пробулькал допплер. – Я могу принять форму, к которой как следует пригляжусь. Так в которого из вас мне перемениться?
– Только не в меня, – быстро сказал трактирщик.
– И не в меня, – охнул Лютик. – Впрочем, это был бы никакой не камуфляж. Меня все знают, так что два Лютика за одним столом – бульшая сенсация, нежели этот… тип «в собственном соку».
– Со мной то же самое, – усмехнулся Геральт. – Остаешься ты, Дан. И все получается прекрасно. Не обижайся, но ты и сам знаешь, люди с трудом отличают низушка от низушка.
Купец долго раздумывать не стал.
– Лады, – сказал он. – Пусть будет так. Сними с него цепь, ведьмак. Ну, давай превращайся в меня, ты, безмозглая разумная раса.
Как только с него сняли цепь, допплер расставил тестообразные лапы, пощупал нос и вытаращился на низушка. Отвисшая кожа на лице собралась и расцветилась. Нос уменьшился и втянулся с глухим чавканьем, на голом черепе выросли курчавые волосы. Даинти вылупил глаза, трактирщик в немом изумлении раскрыл рот на манер собственной дочки Дэчки, Лютик вздохнул и ахнул.
Последним у допплера изменился цвет глаз.
Даинти Бибервельт-2 откашлялся, перегнулся через стол, схватил кружку Даинти Бибервельта-1 и жадно приник к ней устами.
– Не может быть, не может быть, – прошептал Лютик. – Вы только взгляните, до чего точно скопировал. Не различишь. Все тютелька в тютельку. Даже шишки от комаров и пятна на штанах… Именно что – на штанах! Такого не могут даже чародеи! Пощупай, настоящая шерсть, никакая не иллюзия! Невероятно! Как он это делает?
– Никто не знает, – буркнул ведьмак. – И сам он тоже. Я говорил, что он способен произвольно изменять материю, но это органическая способность, инстинктивная…
– Но штаны… Из чего он сотворил штаны? И жилетку?
– Его собственная измененная кожа. Не думаю, что он охотно отдаст штаны. Впрочем, они тут же потеряли бы свойство шерсти…
– А жаль, – проявил сообразительность Даинти. – Я уже подумал было, не приказать ли ему превратить ведерко материи в ведерко золота.
Допплер, теперь точная копия низушка, расположился поудобнее на скамейке и широко улыбнулся, видимо, радуясь, что стал центром внимания. Он сидел точно в такой же позе, что и Даинти, и точно так же болтал волосатыми ногами.
– А ты много знаешь о допплерах, Геральт? – сказал он, отхлебнул из кружки, почмокал и рыгнул. – Воистину много.
– О боги, и голос, и манеры тоже Бибервельтовы, – сказал Лютик. – Нет ли у кого лоскутка красной китайки? Надо бы его, черт побери, пометить, а то может случиться беда.
– Да ты что, Лютик! – возмутился Даинти Бибервельт-1. – Надеюсь, меня-то с ним не спутаешь. С первого…
– …первого взгляда видно разницу, – докончил Даинти Бибервельт-2 и снова вежливо рыгнул. – И верно, чтобы перепутать, надо быть глупее кобыльего копыта.
– Ну разве я не говорил? – восхищенно шепнул Лютик. – Он мыслит и говорит точно как Бибервельт. Не различишь.
– Преувеличение, – надул губы низушек. – Крупное преувеличение.
– Нет, – возразил Геральт. – Не преувеличение. Верь не верь, но в данный момент он – это ты, Дан. Неведомым образом допплер точно копирует также и психику оригинала.
– Пси… что?
– Ну, свойства разума, характер, чувства, мысли. Душу. И это подтверждает как раз то, что отрицают большинство чародеев и все богослужители. А именно, что душа – тоже материя.
– Святотатство, – шепнул трактирщик.
– И глупость, – твердо заметил Даинти Бибервельт. – Не рассказывай сказок, ведьмак. Свойства разума, ничего себе! Скопировать чужой нос и портки – это куда ни шло, но разум – это тебе не в бочку пер… Простите. Сейчас докажу. Если б этот вшивый допплер скопировал мой купеческий разум, то не продал бы лошадей в Новиграде, где на них нет спроса, а поехал бы в Чертов Брод, на конский рынок, где цены договорные, кто больше даст. Там не прогадаешь…
– Именно что прогадаешь. – Допплер спародировал обиженную мину низушка и фыркнул свойственным тому образом. – Во-первых, цены на аукционе в Чертовом Броде падают, потому что купцы сговариваются, как им торговаться. К тому же идут дополнительные комиссионные аукционщику.
– Не учи меня торговать, задница, – обрушился Бибервельт. – Я в Чертовом Броде взял бы девяносто, а то и сто за штуку. А сколько получил ты от новиградских скряг?
– По сто тридцать, – сказал допплер.
– Брешешь, распустеха.
– Не брешу. Я погнал лошадей прямо в порт, господин Даинти, и нашел там заморского торговца кожами. Скорняки не пользуются волами, снаряжая караваны, потому как волы слишком медлительны. Кожи легкие, но ценные, стало быть, надо ездить быстро. В Новиграде нет спроса на коней, потому-то и коней тоже нет. У меня были единственные доступные, вот я и продиктовал цену. Это просто…
– Не учи меня, сказал! – рявкнул Даинти, покраснев, как бурак. – Ну ладно, стало быть, заработал! А деньги где?
– Пустил в оборот, – гордо ответил Тельико, почесав типичным для низушка движением густую шевелюру. – Деньги, господин Даинти, должны обращаться, а интерес – крутиться.
– Смотри, как бы я тебе голову не скрутил! А ну говори, что сделал с выручкой за лошадей?
– Я же сказал – накупил товаров.
– Каких? Что купил, уродина?
– Ко… кошенили, – с трудом проговорил допплер, а потом быстро продекламировал: – Пятьсот корцев кошенили, шестьдесят два рюйса коры мимозы, пятьдесят пять гарнков розового масла, двадцать три бочонка рыбьего жира, шестьсот глиняных мисок и восемьдесят фунтов пчелиного воска. Рыбий жир, кстати, купил очень дешево, потому как он немного уже прогорк. Да, чуть было не забыл. Еще купил сто локтей хлопчатобумажного шнура.
Наступило долгое, очень долгое молчание.
– Прогорклый жир, – сказал наконец Даинти, очень медленно выговаривая отдельные слова. – Хлопчатобумажный шнур. Розовое масло. Да я, никак, сплю. Да, это кошмар! В Новиграде можно купить все, всякие ценные и полезные вещи, а этот кретин выбрасывает мои деньги на какое-то дерьмо. Прикинувшись мною. Я разорен, уплыли мои денежки, коту под хвост моя купеческая репутация. Нет, довольно! Дай меч, Геральт. Я зарублю его на месте.
Дверь эркера со скрипом отворилась.
– Купец Бибервельт! – пропищал вошедший тип в пурпурной мантии, висевшей на худой фигуре, словно на палке. На голове у него была бархатная шапочка в форме перевернутого ночного горшка. – Есть тут купец Бибервельт?
– Есть, – одновременно откликнулись оба низушка.
В следующий момент один из Даинти Бибервельтов плеснул содержимое кружки в лицо ведьмаку, ловко выбил табурет из-под Лютика и промчался под столом к двери, уронив по пути субъекта в смешной шапочке.
– Пожар! Спасайтесь! – завыл он, влетая в общий зал. – Убивают! Горим!
Геральт, отряхиваясь от пивной пены, кинулся за ним, но другой Бибервельт, тоже бежавший к двери, поскользнулся на опилках и свалился ему под ноги. Оба упали у самого порожка. Лютик, выбравшись из-под стола, дико ругался.
– На-а-ападе-е-ение! – заверещал с пола тощий тип, запутавшись в пурпурной мантии. – На-а-ападе-е-ение! Ба-а-андиты!
Геральт переполз через низушка, влетел в зал, увидел, как допплер, раскидывая гостей, выбегает на улицу. Кинулся следом и тут же уперся в упругую, неподатливую стену людей, загородивших дорогу. Одного, умаруханного глиной и воняющего пивом, ему удалось перевернуть, но остальные зажали его железными тисками плеч. Он яростно рванулся, послышался сухой треск рвущихся ниток, лопающейся кожи, и под правой подмышкой сделалось просторно. Ведьмак ругнулся, перестав вырываться.
– Поймали! – крикнули каменщики. – Мы поймали разбойника! Что делать, господин мастер?
– Известь! – взвыл мастер, поднимая голову от столешницы и водя кругом невидящими глазами. – Извести и камней!
– Стра-а-ажа! – рычал пурпурный, на четвереньках выбираясь из эркера. – Нападение на чиновника! Стража! Пойдешь за это на шибеницу, злодей!
– Мы его поймали! – кричали каменщики. – Мы поймали его, господин!
– Не того! – взвыл субъект в мантии. – Хватайте подлеца! Догоните его!
– Кого?
– Бибервельта, низушка! Догнать его, догнать! В яму его!
– Сейчас, сейчас, – сказал Даинти, выглядывая из эркера. – Что такое, господин Шван? Не вытирайте себе рот моим именем. И не поднимайте тревоги без нужды.
Шван замолчал, изумленно глядя на низушка. Из эркера вышел Лютик в шапочке набекрень, осматривая свою лютню. Каменщики, пошептавшись, отпустили наконец Геральта. Ведьмак, хоть и очень злой, ограничился сочным плевком на пол.
– Купец Бибервельт! – пропищал Шван, близоруко щурясь. – Что это значит? Нападение на городского чиновника может вам дорого обойтись… Кто это был? Тот низушек?
– Брат, – быстро сказал Бибервельт. – Троюродный брат…
– Да, да, – тут же поддержал Лютик, почувствовавший себя в своей стихии. – Далекий кузен Бибервельта. Известный как Чок Бибервельт. Черная овца в семье. Еще будучи ребенком, он свалился в колодец. Высохший. К несчастью, бадья упала ему прямо на голову. Вот он и чокнулся малость. Обычно-то он ведет себя тихо, но при виде пурпура впадает в ярость. Чок, одним словом. Но нечего волноваться, он быстро успокаивается, стоит увидеть рыжие волоски на дамском лобке. Потому он и помчался прямо в «Пассифлору». Понимаете, господин Шван…
– Довольно, Лютик, – прошипел ведьмак. – Заткнись, черт побери.
Шван одернул мантию, стряхнул опилки и выпрямился, придав физиономии величественное выражение.
– Да-а, – сказал он. – Следите внимательнее за своими родственниками, купец Бибервельт, потому как сами-то вы, известно, вполне дееспособны. Если б я подал жалобу… Но у меня нет времени. Я здесь по делу. От имени городских властей призываю вас заплатить налог.
– Э?
– Налог, – повторил чиновник и надул губы на манер, который подсмотрел, вероятно, у кого-то более значительного. – Что такое? Вам что, от брата передалось? Занимаешься торговлей – плати налоги. Либо иди в тюрьму.
– Я? – рявкнул Даинти. – Я – торговлей? Да у меня сплошные потери, мать твою! Я…
– Бибервельт, – снова прошипел ведьмак, а Лютик украдкой ударил низушка по волосатой щиколотке. Низушек кашлянул.
– Само собой, – сказал он с трудом, изображая улыбку на пухлой физиономии. – Само собой, господин Шван. Ежели занимаешься выгодной торговлей, надобно платить налоги. Хорошая торговля – большие налоги. И наоборот, как мне кажется.
– Не мне оценивать ваши доходы, купец. – Чиновник соорудил кислую мину, присел за стол, из бездонных складок мантии извлек счеты и свиток пергамента, который развернул на столе, предварительно протерев стол полой накидки. – Мое дело считать и принимать. Да-а-а… Итак, подсчитаем… Это будет… хммм… это будет… Два пишем, один в уме… Та-а-ак… Тысяча шестьсот пятьдесят три кроны и двадцать копперов…
Даинти Бибервельт издал глухой вопль. Каменщики удивленно заворчали, трактирщик упустил блюдо. Лютик вздохнул.
– Ну, до встречи, ребята, – горько сказал низушек. – Если меня кто-нибудь спросит, так я в тюряге.

2 

– До завтрашнего полудня, – стонал Даинти. – Ну и сукин сын этот Шван, чтоб его скрутило, паршивца, мог бы и подольше подождать. Больше полутора тысяч крон, откуда мне взять до завтра столько наличных? Я погиб, разорен, сгнию в заточении! Нечего сидеть, говорю вам, дьявольщина, надо хватать эту дрянь – допплера! Мы должны его поймать!
Вся троица сидела на мраморной облицовке бездействующего фонтана, расположенного посредине небольшой площади, обрамленной роскошными, но исключительно безвкусными купеческими домами. Вода в бассейне была зеленой и чудовищно грязной, плавающие среди отбросов золотые ельцы натужно работали жабрами и раскрытыми ртами хватали воздух с поверхности. Лютик и низушек жевали оладьи, которые трубадур только что стянул с попавшегося на пути прилавка.
– На твоем месте, – сказал бард, – я бы отказался от погони, а стал искать кого-нибудь, кто одолжит денег. Ну поймаешь ты допплера. И что? Думаешь, Шван примет его в качестве эквивалента?
– Дурак ты, Лютик, хоть и бард. Схватив допплера, я отберу у него мои деньги.
– Какие деньги? То, что было у него в мешочке, пошло на покрытие урона трактирщику и взятку Швану. Больше там ничего не было.
– Лютик, – поморщился низушек, – в поэзии-то ты, возможно, и дока, но в торговых вопросах, уж прости, абсолютный нуль. Ты слышал, какой налог насчитал мне Шван? А за что налоги платят? Ну, за что?
– За все, – отметил поэт. – Я так вон даже за пение плачу. И плевать им на мои объяснения, мол, пою я по внутренней потребности.
– Дурак, говорю. Налоги в торговле платят в зависимости от прибыли. Прибыли, Лютик! Понял? Этот паршивец допплер подделался под меня и занялся каким-то нечистым делом. И заработал на нем. Заработал! А я – плати налог да еще и покрывай долги этого голодранца, ежели он их наделал. А не заплачу, так – в яму, а там публично поставят, как на скотине какой, тавро и сошлют на рудники! Дьявольщина!
– Хе! – весело отозвался Лютик. – Стало быть, нет у тебя, Даинти, иного выхода, как тайно сматываться из города. Знаешь что? Есть идея. Давай обернем тебя бараньей шкурой. Ты пройдешь через ворота, крича: «Я овечка, овечка, бе-е-е». Никто тебя не узнает.
– Лютик, – угрюмо проговорил низушек. – Заткнись, а то ведь стукну. Геральт?
– Что, Дан?
– Поможешь схватить допплера?
– Послушай, – сказал ведьмак, все еще безуспешно пытавшийся зашить разорванный рукав куртки. – Мы в Новиграде. Тут тридцать тысяч жителей – людей, краснолюдов, полуэльфов, низушков и гномов, да, вероятно, еще столько же приезжих. Как ты собираешься отыскать его в такой тьме народу?
Даинти дожевал оладью, облизнул пальцы.
– А магия, Геральт? Ваши ведьмячьи чары, о которых столько болтают?
– Магически допплера можно обнаружить, только когда он в своем виде, а в своем-то он по улицам не шастает. И даже если б так, все равно магия не поможет, потому что кругом кишмя кишат слабые чародейские сигналы. У каждого второго дома магические замки, а три четверти людей носят амулеты, самые разные – против воров, блох, пищевых отравлений. Не счесть.
Лютик провел пальцами по грифу лютни, звякнул струнами.
– Идет весна, дождем повеяв теплым! – пропел он. – Нет, скверно. Весна грядет и солнце… Нет, черт возьми. Не получается. Ну никак…
– Перестань скрипеть, – проворчал низушек. – Ты действуешь мне на нервы.
Лютик кинул ельцам остатки оладьи и сплюнул в бассейн.
– Глядите, – сказал он. – Золотые рыбки. Говорят, такие исполняют желания.
– Так те красные, – заметил Даинти.
– Ну и что, какая разница. Черт возьми, нас трое, а они выполняют по три желания каждая. Получается, по одному на брата от каждой рыбки. А, Даинти? Не хочешь, чтобы рыбка заплатила за тебя налог?
– Почему же. А вдобавок пусть что-нибудь свалится с неба и треснет допплера по башке. И еще…
– Стой, стой. У нас тоже есть желания. Я, к примеру, хочу, чтобы рыбка подсказала мне окончание баллады. А ты, Геральт?
– Отцепись, Лютик. Балаболка.
– Не порти игры, ведьмак. Скажи, чего бы ты хотел?
Ведьмак встал.
– Я бы хотел, – проворчал он, – чтобы тот факт, что нас пытаются окружить, оказался недоразумением.
Из переулка напротив фонтана вышли четверо одетых в черное людей в круглых кожаных шляпах и медленно направились к бассейну. Даинти, оглянувшись, тихо выругался.
Из улочки позади них вышли еще четверо. Эти, приближаясь, заблокировали переулок. В руках они держали какие-то странные кружочки, напоминающие свернутые ремни. Ведьмак осмотрелся, пошевелил плечами, поправляя висящий за спиной меч. Лютик икнул.
Из-за черной четверки вышел невысокий мужчина в белом кафтане и коротком сером плаще. Золотая цепь на его шее поблескивала в ритм шагам, стреляя желтыми отблесками.
– Ляшарель… – простонал Лютик. – Это Ляшарель.
Черные люди у них за спинами медленно двигались к фонтану. Ведьмак потянулся за мечом.
– Нет, Геральт, – шепнул Лютик, прижимаясь к нему. – Ради богов, не доставай оружия. Это храмовая стража. Если мы окажем сопротивление, нас живьем из Новиграда не выпустят. Не трогай меча.
Человек в белом кафтане уверенно шел к ним. Типы в черном следовали поодаль, на ходу окружая бассейн, чтобы занять стратегически верно выбранные позиции. Геральт, слегка сгорбившись, внимательно наблюдал. Странные предметы, которые они держали в руках, не были, как он вначале думал, обычными ременными кнутами. Это были трехвостки. Или, иначе, ламии.
Человек в белом кафтане приблизился.
– Геральт, – шепнул бард, – ради бога, спокойнее…
– Я не позволю к себе прикоснуться, – буркнул ведьмак. – Не позволю к себе прикоснуться, кем бы он ни был. Внимание, Лютик… Если начнется, убегайте что есть мочи. Я их отвлеку… на какое-то время.
Лютик не ответил. Закинув лютню за спину, он низко склонился перед человеком в белом кафтане, богато расшитом золотыми и серебряными нитками в белую мозаику.
– Благородный Ляшарель…
Человек по имени Ляшарель остановился, окинул их взглядом.
Его глаза, как про себя отметил Геральт, были мерзко холодными и имели цвет стали. Бледный лоб болезненно вспотел, на щеках красные неровные пятна румянца.
– Господин Даинти Бибервельт, купец, – сказал он. – Талантливый мэтр Лютик. И Геральт из Ривии, представитель столь редкой ныне профессии ведьмаков. Встреча старых друзей? У нас, в Новиграде?
Никто не ответил.
– Весьма неудачным, – продолжал Ляшарель, – я считаю тот факт, что на вас поступил донос.
Лютик слегка побледнел, а низушек щелкнул зубами. Ведьмак не глядел на Ляшареля. Он не отрывал глаз от оружия в руках окружавших фонтан людей в кожаных шляпах. В большинстве известных Геральту стран изготовление и владение шиповатой ламией, именуемой еще майенским батогом, было строго запрещено. Новиград не составлял исключения. Геральт видел людей, которых хлестнули ламией по лицу. Эти лица невозможно было узнать.
– Хозяин трактира под названием «Наконечник Пики», – продолжал Ляшарель, – имел наглость обвинить вас в сговоре с демоном, чудовищем, которого именуют векслингом либо подвойняком.
Никто не ответил. Ляшарель скрестил руки на груди и одарил их ледяным взглядом.
– Я считаю своей обязанностью сообщить вам о доносе. Сообщаю также, что вышеупомянутый трактирщик помещен в яму. Есть основания полагать, что он болтал спьяну, находясь под влиянием пива либо водки. И чего только люди не придумают! Во-первых, векслингов не существует. Это вымысел суеверных мужиков.
Никто не ответил.
– Во-вторых, какой векслинг, он же подвойняк, осмелится подойти к ведьмаку, – усмехнулся Ляшарель, – и останется в живых? Я прав? Посему донос трактирщика был бы достоин осмеяния, если б не одна существенная деталь.
Ляшарель покачал головой, выдержав эффектную паузу. Ведьмак услышал, как Даинти медленно выпускает воздух, втянутый в глубоком вдохе.
– Да, некоторая существенная деталь, – повторил Ляшарель, – а именно: мы имеем дело с ересью и святотатственным кощунством, ибо известно, что ни один, абсолютно ни один подвойняк, равно как и любое иное чудовище, не мог бы даже приблизиться к стенам Новиграда, ибо в девятнадцати храмах города пылает Вечный Огонь, святая сила коего хранит нас. Тот, кто утверждает, будто видел подвойняка в «Наконечнике Пики», на расстоянии броска камня от главного алтаря Вечного Огня, есть кощунствующий еретик и обязан от своего утверждения отказаться… Если же он отказаться не пожелает, мы поможем ему в этом по мере сил и возможностей, которые, поверьте, у нас в ямах всегда под рукой. Посему, как видите, беспокоиться не о чем.
Выражения лиц Лютика и низушка свидетельствовали об обратном.
– Совершенно не о чем беспокоиться, – повторил Ляшарель. – Вы можете покинуть Новиград без помех. Я не стану вас задерживать. Однако вынужден потребовать, дабы о достойных сожаления вымыслах трактирщика вы, уважаемые и благородные, не рассказывали никому и не комментировали вслух данное происшествие. Высказывания, подрывающие божественную силу Вечного Огня, независимо от намерений, мы, скромные служители церкви, вынуждены будем трактовать как ересь со всеми вытекающими отсюда последствиями. Собственные религиозные убеждения поэта, купца и ведьмака, которые я уважаю вне зависимости от того, каковыми бы они ни были, значения не имеют. Верьте во что хотите. Ваше дело. Я терпим до тех пор, пока почитают Вечный Огонь и не кощунствуют против него. А ежели кто-либо начнет кощунствовать, то такового велю спалить, и точка. В Новиграде все равны перед законом. И закон равен для всех: всяк кощунствующий против Вечного Огня идет на костер, а его имущество конфискуется. Но довольно об этом. Повторяю, вы можете без помех пройти в ворота Новиграда. Лучше всего…
Ляшарель слабо улыбнулся, втянул щеку в хитрой гримасе, повел глазами по площади. Немногочисленные прохожие, наблюдавшие за происходящим, ускорили шаги, быстро отворачиваясь.
– …лучше всего, – докончил Ляшарель, – немедленно. Незамедлительно. Само собой разумеется, в применении к уважаемому купцу Бибервельту понятие «незамедлительно» означает «незамедлительно по совершении налоговых операций». Благодарю за внимание.
Даинти, отвернувшись, беззвучно шевелил губами. Ведьмак не сомневался, что этим беззвучно произнесенным словом было: «стерва». Лютик опустил голову, глуповато улыбаясь.
– Господин ведьмак, – неожиданно сказал Ляшарель. – Если не возражаете, позвольте на пару слов. Лично.
Геральт подошел. Ляшарель протянул было руку. «Если он коснется моего локтя, ударю, – подумал ведьмак. – Ударю, несмотря ни на что».
Ляшарель локтя Геральта не коснулся.
– Господин ведьмак, – сказал он тихо, отвернувшись от остальных. – Мне известно, что некоторые города не в пример Новиграду лишены божественной опеки Вечного Огня. Допустим, существо, подобное векслингу, шатается по одному из таких городов. Интересно, сколько бы ты взял, чтобы немедленно схватить такового живым?
– Я не нанимаюсь ловить чудищ в людных местах, – пожал плечами ведьмак. – Может пострадать посторонний.
– Ты так печешься о судьбе посторонних?
– Так пекусь. Потому что, как правило, за их судьбу обвиняют меня. И мне грозят последствиями.
– Понимаю. А скажем, не была бы забота о судьбе посторонних обратно пропорциональна размеру платы?
– Не была бы.
– Твой тон, ведьмак, мне не очень нравится. Но не в том дело. Я понимаю, что ты хочешь этим сказать. Хочешь сказать, что не намерен сделать того… о чем я мог бы тебя попросить, причем размер платы не имеет значения. А характер оплаты?
– Не понимаю.
– Не думаю.
– И все же.
– Чисто теоретически, – сказал Ляшарель тихо, спокойно, без злобы или угрозы в голосе, – возможно, платой за услуги была бы гарантия, что ты и твои друзья выйдете живыми из… теоретического города. Тогда что?
– На этот вопрос, – криво усмехнулся ведьмак, – невозможно ответить теоретически. Ситуацию, о которой ты говоришь, благородный Ляшарель, следовало бы рассмотреть практически. Я вовсе не стремлюсь к этому, но если потребуется… Если не будет иного выхода… Я готов это… проработать.
– Хм, возможно, ты и прав, – спокойно ответил Ляшарель. – Мы слишком много теоретизируем. Что же до практики, то, вижу, сотрудничества ждать бессмысленно. Может, и к лучшему? Во всяком случае, надеюсь, это не станет поводом к конфликту между нами.
– И я, – проговорил Геральт, – надеюсь.
– Пусть же горит в нас сия надежда, Геральт из Ривии. Ты знаешь, что такое Вечный Огонь? Неугасимое пламя, символ существования, дорога, указанная во мраке, предвестник прогресса, лучшего завтра. Вечный Огонь, Геральт, есть надежда. Для всех, для всех без исключения. Ибо если существует нечто общее… для тебя… для меня… для других… то это как раз и есть надежда. Помни об этом. Приятно было познакомиться, ведьмак.
Геральт молча поклонился. Ляшарель секунду глядел на него, потом энергично развернулся и пошел через площадь, не оглядываясь на эскорт. Люди, вооруженные ламиями, двинулись следом, выстраиваясь в правильную колонну.
– О мамочка моя, – заныл Лютик, пугливо поглядывая на уходящих. – Ну повезло. Если только это конец. Если нас немедля не сцапают…
– Успокойся, – сказал ведьмак, – и перестань скулить. Ничего же не случилось.
– Знаешь, кто это был, Геральт?
– Нет.
– Это был Ляшарель, наместник по делам безопасности. Секретная служба Новиграда подчинена церкви. Ляшарель не богослужитель, но это серый кардинал иерарха, самый могущественный и самый опасный человек в городе. Все, даже Совет и цехи, трясут перед ним портками, потому как он чистой воды подлец, упившийся властью, как паук мушиной кровью. Хоть и втихую, но в городе поговаривают о его делишках. Исчезающие бесследно люди, ложные обвинения, пытки, тайные убийства, террор, шантаж и обычный грабеж. Принуждения, мошенничества и аферы. О боги, в хорошенькую историю ты впутал нас, Бибервельт.
– Прекрати, Лютик, – фыркнул Даинти. – Тебе-то чего бояться? Никто трубадура не тронет. По непонятным причинам вы пользуетесь неприкосновенностью.
– Неприкосновенный поэт, – стонал все еще бледный Лютик, – в Новиграде тоже может попасть под мчащуюся телегу, отравиться до смерти рыбой или неожиданно утонуть во рву. Ляшарель – спец по таким несчастным случаям. По мне, так невероятно уже то, что он вообще с нами разговаривал. Так сказать, снизошел. Ясно, не без причин. Что-то он замышляет. Вот увидите, он сразу же во что-нибудь нас впутает, нас закуют и законно поволокут на пытки. Так тут делается!
– В его словах, – проговорил низушек, обращаясь к Геральту, – довольно много правды. Надо соблюдать осторожность. И как только такого мерзавца, как Ляшарель, земля носит! Уж сколько лет о нем говорят, что он болен, что ему кровь в голову ударяет, и все ждут, когда же он преставится.
– Замолкни, Бибервельт, – испуганно прошипел трубадур, оглядываясь. – Еще кто-нибудь услышит. Гляньте, как все зырятся на нас. Пошли отсюда, говорю вам. И советую, давайте по-серьезному отнесемся к тому, что нам сказал Ляшарель о допплере. Я, к примеру, в жизни не видел никакого допплера, если потребуется, присягну перед Вечным Огнем.
– Гляньте, – вдруг сказал низушек. – Кто-то к нам спешит.
– Бежим! – взвыл Лютик.
– Спокойно, спокойно, – широко улыбнулся Даинти и прошелся по шевелюре пальцами. – Я его знаю. Это Ондатр, местный купец, казначей цеха. Мы вместе торговали. Смотрите, какая у него мина! Словно в штаны наделал. Эй, Ондатр, ты не меня ищешь?
– Клянусь Вечным Огнем, – просипел Ондатр, сдвигая на затылок лисью шапку и вытирая лоб рукавом. – Я был уверен, что тебя заточат в казематы. Истинное чудо. Поразительно…
– С твоей стороны, – ехидно прервал низушек, – очень мило поражаться. Порадуй нас еще, скажи почему?
– Не прикидывайся дураком, Бибервельт, – поморщился Ондатр. – Весь город знает, сколько ты огреб на кошенили. Все об этом только и болтают, небось и до иерархии дошло, и до Ляшареля, какой ты ловкий, как хитро воспользовался тем, что произошло в Повиссе.
– О чем ты, Ондатр?
– О боги, прекрати мести хвостом, будто лиса. Ты кошениль купил? Купил. Воспользовавшись плохим спросом, заплатил авализованным векселем, не выложив ни гроша наличными. И что? За один день распродал весь груз в четыре раза дороже, да еще и за звонкую монету. Может, станешь утверждать, будто тебе случайно повезло? Мол, покупая кошениль, ты ничегошеньки не знал о перевороте в Повиссе?
– О чем? О чем ты болтаешь?
– В Повиссе был переворот, – рявкнул Ондатр. – И эта, как там ее… Леворюция! Короля Рыда свергли, теперь там правит клан Тиссенидов! Двор и войско Рыда одевались в голубое, потому тамошние ткачи покупали одно индиго. А цвет Тиссенидов – пурпур. Индиго тут же упало в цене, а кошениль пошла вверх, и сразу стало ясно, что именно ты, Бибервельт, наложил лапу на единственный доступный груз. Хе!
Даинти, задумавшись, молчал.
– Хитро, Бибервельт, ничего не скажешь, – продолжал Ондатр. – И никому ни слова, даже друзьям. Шепни ты мне, глядишь, мы бы все заработали, даже факторию можно было бы совместную основать. Но ты предпочел один, втихую. Твоя воля, но и на меня теперь не рассчитывай. О Вечный Огонь, а ведь и верно: что ни низушек, то самолюбивая дрянь и дерьмо собачье. Мне, к примеру, Вимме Вивальди никогда аваля на векселе не дает, а тебе? Запросто. Потому как вы с ним одна банда, вы, нелюди, окаянные низушки и краснолюды. Чтоб вас холера…
Ондатр сплюнул, развернулся и ушел. Даинти, задумавшись, чесал в голове так, что аж шевелюра хрустела.
– Что-то мне светит, ребята, – сказал он наконец. – Знаю, что надо сделать. Пошли в банк. Ежели кто и может разобраться, так только мой знакомый банкир Вимме Вивальди.

3 

– Иначе я представлял себе банк, – шепнул Лютик, осматривая помещение. – Где они тут держат деньги, Геральт?
– Черт их знает, – тихо ответил ведьмак, прикрывая разорванный рукав куртки. – Может, в подвале?
– Вряд ли. Я смотрел – нет тут подвала.
– Ну, значит, на чердаке.
– Извольте в контору, господа, – сказал Вимме Вивальди.
Сидевшие за длинными столами молодые люди и краснолюды неведомого возраста занимались тем, что покрывали листы пергамента рядами циферок и буковок. Все без исключения кособочились, и у всех были слегка высунуты языки. Работа, как расценил ведьмак, была чертовски однообразна, но, казалось, поглощала клерков без остатка. В углу сидел дед с внешностью попрошайки, занятый тем, что чинил перья. Дело у него шло ни шатко ни валко.
Банкир старательно запер дверь конторы, пригладил длинную белую ухоженную бороду, местами испачканную чернилами, поправил бордовую бархатную куртку, с трудом сходящуюся на выдающемся брюхе.
– Знаете, мэтр Лютик, – сказал он, усаживаясь за огромный красного дерева стол, заваленный пергаментами. – Я тоже совершенно иначе вас себе представлял. Я знаю ваши песенки, знаю, слышал. О принцессе Ванде, которая утопилась в реке Поппе, потому что никто ее не хотел. И о воробушке, который попал в… тепло и зачирикал…
– Это не мое. – Лютик покраснел от бешенства. – Никогда не певал ничего подобного!
– Вот как? Ну тогда извиняйте.
– А может, перейдем к делу? – вставил Даинти. – Время уходит, а вы о глупостях… Я в серьезном затруднении, Вимме.
– Я этого боялся, – покачал головой краснолюд. – Если помнишь, я тебя предостерегал, Бибервельт. Говорил я тебе три дня тому: не всаживай деньги в прогорклый рыбий жир. Что из того, что он дешев, номинальная цена не имеет значения, важен размер дохода на перепродаже. То же самое с розовым маслом, и воском, и глиняными мисками. Что тебя дернуло покупать эту дрянь, да вдобавок за наличные, вместо того чтобы по-умному заплатить аккредитивом или векселем? Я же тебе говорил, стоимость хранения в новиградских складах чертовски высока, за две недели она трижды превысит стоимость товара, а ты…
– Ну, – тихо простонал низушек. – Говори, Вивальди. Что – я?
– А ты в ответ: мол, ничего страшного, мол, продашь все за двадцать четыре часа. А теперь являешься и сообщаешь, что ты в затруднении, при этом глупо и подкупающе лыбишься. Не идет товар, верно? А издержки растут, а? Эхе-хе, скверно, скверно. Ну как тебя вытаскивать, Даинти? Если б ты застраховал свой хлам, я послал бы кого-нибудь из своих, чтобы он втихаря подпалил склад. Нет, дорогой, единственное, что можно сделать, это подойти к вопросу философски, то есть сказать себе: «Хрен с ним». Это торговля – раз получишь, раз потеряешь. Да что это, в конце концов, за деньги – рыбий жир, воск и масло? Смешно. Давайте поговорим о более серьезных вещах. Скажи, уже пора продавать кору мимозы, ведь спрос начал устанавливаться на пяти и пяти шестых?
– Что?
– Ты оглох? – поморщился банкир. – Последнее предложение было равно пяти и пяти шестым. Ты вернулся, надеюсь, чтобы согласиться? По семь ты все равно не получишь, Даинти.
– Вернулся?
Вивальди погладил бороду и выскреб из нее крошки рулета.
– Ты был тут час назад, – сказал он спокойно, – и распорядился держать до семи. Семикратное превышение при цене, которую ты заплатил, – это две кроны сорок пять копперов за фунт. Чересчур высоко, Даинти, даже для удачно выбранного рынка. Кожевенники успели договориться и будут солидарно держать цену. Голову даю…
Дверь отворилась, и в контору влетело нечто в зеленой фетровой шляпе и шубейке из вывороченного кролика, перепоясанной конопляным жгутом.
– Купец Сулимир дает две кроны пятнадцать! – запищало оно.
– Шесть и одна шестая, – быстро подсчитал Вивальди. – Что делать, Дан?
– Продавать! – крикнул низушек. – Шестикратное превышение, а ты еще раздумываешь, холера?
В контору влетело другое нечто, в желтой шапке и плаще, напоминающем старый мешок. Как и в первом, в нем было около двух локтей роста.
– Купец Бибервельт велит не продавать ниже семи! – пискнуло оно, вытерло нос рукавом и выбежало.
– Так, – сказал краснолюд после долгого молчания. – Один Бибервельт велит продавать, другой Бибервельт велит ждать. Любопытная ситуация. Что делать, Даинти? Ты сразу начнешь объяснять, или тоже подождем, пока какой-нибудь третий Бибервельт прикажет грузить кору на галеры и вывезти в Страну Песоглавцев?
– Что это? – заикаясь, спросил Лютик, указывая на нечто в зеленой шапке, все еще стоявшее в дверях. – Что это, черт побери?
– Молодой гном, – сказал Геральт.
– Несомненно, – сухо подтвердил Вивальди. – Это не старый тролль. Впрочем, не важно, что это. Ну, Даинти? Слушаю.
– Вимме, – начал низушек. – Я тебя прошу. Не задавай вопросов. Произошло нечто чудовищное. Считай, что я, Даинти Бибервельт из Почечуева Лога, честный купец, понятия не имею, что тут творится. Расскажи мне все. Подробно. События последних трех дней. Прошу тебя, Вимме.
– Интересно, – сказал краснолюд. – Впрочем, за проценты, которые мне идут, я должен выполнять желания клиентов, какими бы они ни были. Слушай. Ты, задыхаясь, явился сюда три дня назад, отдал мне в депозит тысячу крон наличными и потребовал аваль на векселе в две тысячи пятьсот двадцать. На предъявителя. Я дал.
– Без гарантии?
– Без. Я люблю тебя, Даинти.
– Продолжай, Вимме.
– На другой день с утра ты влетел сюда с грохотом и топотом, потребовав, чтобы я открыл аккредитив на банк в Вызиме. На приличную сумму в три тысячи пятьсот крон. Получателем должен был стать, насколько я помню, некий Терх Луконян, он же Трюфель. Ну так я открыл такой аккредитив.
– Без гарантии, – проговорил низушек с надеждой в голосе.
– Моя любовь к тебе, Бибервельт, – вздохнул банкир, – кончается на сумме в три тысячи крон. На сей раз я взял у тебя письменное обязательство, гласящее, что в случае невыплаты мельница моя.
– Какая мельница?
– Мельница твоего тестя Арно Хардботтома в Почечуевом Логе.
– Я домой не вернусь, – угрюмо, но решительно известил Даинти. – Проберусь на какой-нибудь корабль и стану пиратом.
Вимме Вивальди почесал за ухом и подозрительно взглянул на него.
– Э-э-э. Свое обязательство ты давно получил обратно и изорвал на мелкие кусочки. Ты платежеспособен. Ничего удивительного при таких доходах…
– Доходах?
– Ах да, совсем забыл, – проворчал краснолюд. – Мне же не следует ничему удивляться. Ты здорово провернул операцию с кошенилью. Потому что, видишь ли, в Повиссе произошел переворот…
– Уже знаю, – прервал низушек. – Индиго подешевело, а кошениль подорожала. А я заработал. Это правда, Вимме?
– Чистейшая. В моем депозите твоих тысяча триста сорок шесть крон и восемьдесят копперов. Чистых, уже за вычетом налога и выплаты моих процентов.
– Ты уплатил за меня налог?
– А как же иначе? – удивился Вивальди. – Ведь час назад ты был тут и велел заплатить. Клерк уже отнес всю сумму в ратушу. Что-то около полутора тысяч, потому что продажа лошадей была, естественно, тоже учтена.
Дверь с грохотом отворилась, и в контору влетело нечто в очень грязной шапке.
– Две кроны тридцать! – пискнуло оно. – Купец Хасельквист!
– Не продавать! – крикнул Даинти. – Будем ждать лучшей цены! А ну оба на биржу!
Гномы схватили кинутые краснолюдом медяки и исчезли.
– М-да. Так на чем я остановился? – задумался Вивальди, поигрывая огромным, странной формы кристаллом аметиста, выполняющим роль прижима для бумаги. – Ага, на кошенили, купленной на вексель. А кредитное письмо, о котором я упоминал, было тебе необходимо для покупки большой партии коры мимозы. Ты купил ее много, но довольно дешево, по тридцать пять копперов за фунт у зангвебарского фактора, того самого Трюфеля или Сморчка – не запомнил. Галера вошла в порт вчера. И тут началось.
– Представляю себе, – простонал Даинти.
– Зачем и кому понадобилась кора мимозы? – не выдержал Лютик.
– Ни за чем, – угрюмо проворчал низушек. – К сожалению.
– Кора мимозы, – пояснил краснолюд, – дубильное вещество, применяемое при выделке кож.
– Неужто нашелся глупец, польстившийся на заморскую кору мимозы, – вставил Даинти, – если в Темерии можно за бесценок купить дубовую?
– Тут-то как раз и зарыт вампир, – проговорил Вивальди. – Потому как темерские друиды объявили, что ежели немедленно не прекратится уничтожение дубов, то они нашлют на страну саранчу и крыс. Друидов поддержали дриады, а у тамошнего короля слабость к дриадам. Короче: со вчерашнего дня объявлено полное эмбарго на темерскую дубовину, поэтому мимоза пошла вверх. У тебя была прекрасная информация, Даинти.
Из канцелярии долетел топот, и в контору ворвалось нечто задыхающееся в зеленой шапке.
– Благородный купец Сулимир… – выдохнул гном, – велел повторить, что купец Бибервельт, низушек, есть вепрь дикий и щетинистый, спекулянт и мошенник, и он, Сулимир, желает, дабы Бибервельт запаршивел. Две кроны сорок пять, и это его последнее слово.
– Продавай, – выпалил низушек. – Вперед, малыш, беги и подтверди. Считай, Вимме.
Вивальди сунул руку под свитки пергамента и извлек краснолюдские счеты, истинную игрушку. В отличие от счетов, используемых людьми, у краснолюдских была форма пирамидки. При этом счеты Вивальди были изготовлены из золотых проволочек, по которым передвигались отшлифованные в форме призмочек, прилегающие друг к другу кристаллы рубинов, изумрудов, ониксов и черных агатов. Краснолюд быстрыми движениями толстого пальца некоторое время передвигал драгоценные камушки вверх, вниз и в стороны.
– Получается… хммм… хммм… Минус расходы и мои комиссионные… Минус налог… Та-ак. Пятнадцать тысяч шестьсот двадцать две кроны и двадцать пять копперов. Недурно.
– Если я не разучился считать, – медленно произнес Даинти Бибервельт, – то, в общем, чистыми я должен у тебя иметь…
– Точно двадцать одну тысячу девятьсот шестьдесят девять крон и пять копперов. Неплохо.
– Неплохо? – рявкнул Лютик. – Неплохо? Да за эти деньги можно купить большую деревню или небольшой замок! Я в жизни не видел сразу такую кучу деньжищ!
– Я тоже, – сказал низушек. – Но не горячись, Лютик. Похоже, этих денег вообще еще никто не видел и неизвестно, увидит ли.
– Эй, Бибервельт! – изумился краснолюд. – Откуда такие грустные мысли? Сулимир заплатит наличными либо векселем, а вексели Сулимира – крепкие. Так в чем же дело? Боишься потерять на вонючем жире и воске? При таких доходах ты запросто перекроешь расходы…
– Не в том дело.
– А в чем же тогда?
Даинти кашлянул, опустил курчавую голову.
– Вимме, – сказал он, глядя в пол. – Ляшарель ходит за нами.
– Скверно, – причмокнул банкир. – Впрочем, этого следовало ожидать. Видишь ли, Бибервельт, информация, которой ты воспользовался при сделках, имеет не только торговое, но и политическое значение. О происшедшем в Повиссе и Темерии не знал никто. Ляшарель тоже, а Ляшарель любит все узнавать первым. Поэтому сейчас, я так думаю, он ломает себе голову над вопросом: откуда узнал ты. И скорее всего уже догадался. Потому что догадался и я.
– Интересно.
Вивальди глянул на Лютика и Геральта, сморщил курносый нос.
– Тебе интересно? А мне интересна твоя компания, Даинти, – сказал он. – Трубадур, ведьмак и купец. Чего уж лучше. Мэтр Лютик вхож всюду, даже в королевские дворцы, и, надо думать, у него неплохой слух. А ведьмак? Личная охрана? Выбивала? Деньги выколачивать?
– Поспешные выводы, господин Вивальди, – холодно сказал Геральт. – Мы не в сговоре.
– А я, – процедил Лютик, – никогда не прислуживаюсь. Я поэт, а не шпион!
– Всякое говорят, – поморщился краснолюд. – Всякое, милсдарь Лютик.
– Ложь! – взвизгнул трубадур. – Сплошная ложь!
– Ну хорошо, верю, верю. Только не знаю, поверит ли Ляшарель. Как знать, может, все понемногу и заглохнет. Должен сказать, Ляшарель, после того как его в последний раз хватил удар, сильно изменился. Может, страх смерти глянул ему в задницу и заставил призадуматься? Словом, это уже не тот Ляшарель. Он сделался как-то вежливее, рассудительнее, спокойнее и… и как бы порядочнее.
– Э-э-э, – протянул низушек. – Порядочнее? Ляшарель-то?
– Говорю как есть, – возразил Вивальди. – А есть как говорю. Вдобавок сейчас у церковников в голове другая проблема, имя которой – «Вечный Огонь».
– Ну да?
– Всюду должен гореть Вечный Огонь, как говорят. Всюду, где только можно, следует установить алтари, посвященные этому Огню. Множество алтарей. Не выспрашивай подробности, Даинти, я не очень разбираюсь в людских суевериях. Но знаю, что все священнослужители, а также Ляшарель, практически не занимаются ничем иным, как только этими алтарями и Огнем. Идет солидная подготовка. Налоги будут расти, это уж точно.
– Ну, – сказал Даинти. – Невелика радость, но…
Дверь конторы снова распахнулась, и влетело уже знакомое ведьмаку нечто в зеленой шапке и кроличьей шубейке.
– Купец Бибервельт, – сообщило оно, – велит прикупить мисок, ежели их не хватит. Цена не влияет значения, то бишь не влияет роли. О черт, не играет значения… Э?
– Прекрасно, – улыбнулся низушек, и улыбка его напоминала скривившуюся мордочку взбешенного дикого кота. – Мы купим массу мисок, воля господина Бибервельта для нас закон, а цена не играет роли. А чего еще надо прикупить? Капусты? Дегтя? Железных грабель?
– Кроме того, купец Бибервельт, – прохрипело нечто в шубейке, – просит прислать тридцать крон наличными, потому как должен дать взятку, перекусить и выпить пива, а «Под Пикой» три каких-то проходимца сперли у него мешок с деньгами.
– Ах вот оно что, – протянул Даинти. – Три проходимца! Так, похоже, этот город прямо-таки кишмя кишит проходимцами. А где, если дозволено будет спросить, находится сейчас уважаемый купец Бибервельт?
– Где же, – сказало нечто, хлюпнув носом, – как не на Западном Базаре.
– Вимме, – сказал Даинти зловеще. – Не задавай вопросов, но найди мне хорошую толстую палку. Я отправляюсь на Западный Базар, но без палки пойти не могу. Слишком там много проходимцев и ворюг.
– Палку, говоришь? Найду. Но, Даинти, одно хотел бы знать, потому как это меня тяготит. Я не должен был задавать тебе вопросов, поэтому не задам, а попытаюсь угадать, а ты подтвердишь либо нет. А?
– Отгадывай.
– Тот прогорклый жир, масло, воск и миски, тот паршивый шпагат – все это тактические шаги, верно? Ты хотел отвлечь внимание конкурентов от кошенили и мимозы? Вызвать панику на рынке? А, Даинти?
Дверь резко раскрылась, и в контору вбежало нечто без шапки.
– Щаверий докладывает, что все готово! – пискнуло оно. – Спрашивает, наливать?
– Наливать! – загремел низушек. – Немедленно наливать!
– Клянусь рыжей бородой старого Рундурина, – взвыл Вивальди, как только за гномом закрылась дверь. – Ничего не понимаю! Что тут деется? Что наливать? Во что наливать?
– Понятия не имею, – признался Даинти. – Но дело должно крутиться, Вимме.

4 

С трудом пробиваясь сквозь толпу, Геральт вышел к ларьку, увешанному медными кастрюлями, котелками и сковородками, отливающими красным в лучах предвечернего солнца. За ларьком стоял рыжеволосый краснолюд в оливковой шапке и тяжелых башмаках из тюленьей кожи. На лице краснолюда рисовалось неудовольствие – коротко говоря, он выглядел так, словно через минуту намеревался оплевать копающуюся в товаре клиентку. Клиентка колыхала бюстом, трясла золотистыми кудряшками и поливала краснолюда бесконечным потоком слов, лишенных склада и лада.
Клиентка была ни много ни мало Веспуля, известная Геральту в качестве метательницы горшков. Не ожидая, пока она его признает, он быстро слился с толпой.
Западный Базар пульсировал жизнью, дорога сквозь скопище народа походила на продирание через кусты боярышника. То и дело что-то цеплялось за рукава и штанины – то дети, потерявшиеся у мам, пока те оттаскивали отцов от палатки с продажей в розлив, то шпики из кордегардии, то торгующие из-под полы продавцы шапок-невидимок, афродизий и похабных картинок, вырезанных на кедровых досочках. Геральт перестал улыбаться и перешел на ругань, одновременно с успехом пользуясь локтями.
Вдруг он услышал звук лютни и знакомый жемчужный смех. Звуки шли со стороны сказочно разукрашенного ларька, снабженного вывеской: «Здесь чудеса, амулеты и наживка для рыбы».
– Кто-нибудь уже говорил вам, что вы прелестны? – верещал Лютик, присев на прилавок и весело болтая ногами. – Нет? Не может быть! Это же город слепцов, ничего больше, просто город слепцов. Подходите, добрые люди! Кто желает услышать балладу о любви? Кто хочет воспылать и обогатиться духовно, пусть бросит монету в шляпу. Ты чего туда суешь, засранец? Медь придержи для нищенок, не обижай медью артиста. Я-то, возможно, прощу, но искусство – никогда!
– Лютик, – сказал, подходя, Геральт. – Я думал, мы разделились, чтобы искать допплера. А ты устраиваешь концерты. И не стыдно петь на ярмарках, словно нищий дед?
– Стыдно? – удивился бард. – Важно, что и как поешь, а не где поешь. Кроме того, я голоден, а хозяин ларька обещал накормить обедом. Что же касается допплера, то ищите его сами. Я для погонь, драк и самосудов не гожусь. Я – поэт.
– Ты б лучше помалкивал, поэт. Здесь твоя невеста, могут быть неприятности.
– Невеста? – Лютик нервно заморгал. – О ком ты? У меня их несколько.
В этот момент сквозь толпу слушателей с силой нападающего тура пробилась Веспуля, держа в руке медную сковороду. Лютик соскочил с прилавка и кинулся бежать, ловко перепрыгивая через корзины с морковью. Веспуля повернулась к ведьмаку, раздувая ноздри. Геральт попятился и уперся спиной в стенку ларька.
– Геральт! – крикнул Даинти Бибервельт, вырываясь из толпы и отталкивая Веспулю. – Быстрее, быстрее! Я его видел. Вон там он, убегает!
– Я еще вас достану, распутники! – взвизгнула Веспуля, стараясь удержать равновесие. – Я еще сочтусь со всей вашей сворой! Хороша компашка! Стиляга, оборванец и карлик с волосатыми пятками! Вы меня попомните!
– Туда, Геральт! – крикнул Даинти, на бегу расталкивая группку школяров, занятых игрой в «три ракушки». – Туда, туда, он между телегами крутится. Заходи слева! Быстрее!
Они кинулись в погоню, сопровождаемые проклятиями перекупщиков и покупателей. Геральт только чудом избежал столкновения с бросившимся под ноги сопливым малышом. Перескочил через него, перевернув при этом два бочонка сельди, за что разъяренный рыбак хлестнул его по спине живым угрем, которого в тот момент демонстрировал клиентам.
И тут он увидел допплера, пытающегося сбежать вдоль загона для овец.
– С другой стороны! – крикнул Даинти. – Обходи его с другой стороны, Геральт!
Допплер стрелой пронесся вдоль заграды, мелькая зеленым жилетом. Теперь было ясно, почему он не превратился ни в кого другого. Проворством никто не мог сравняться с низушком. Никто. Кроме другого низушка. И ведьмака.
Геральт увидел, что допплер резко меняет направление, вздымая тучу пыли, и ловко ныряет в прогал в ограде, окружающей большую палатку, которая выполняла роль бойни и мясной лавки одновременно. Даинти это тоже заметил, перепрыгнул через жерди и стал пробиваться сквозь сбившуюся в ограде отару блеющих баранов. Было ясно, что он не успеет. Геральт свернул и кинулся вслед за допплером между досками заграды. Неожиданно почувствовал рывок, услышал треск рвущейся кожи, и куртка под другой подмышкой тоже сделалась вдруг очень свободной.
Ведьмак остановился. Выругался. Плюнул. И еще раз выругался.
Даинти влетел в палатку вслед за допплером. Изнутри понеслись крики, звуки ударов, ругань и чудовищный грохот.
Ведьмак выругался в третий раз, особо яростно, заскрежетал зубами, поднял правую руку, сложил пальцы в знак Аард, направив его прямо на палатку. Палатка вздулась, и изнутри послышался жуткий вой, гул и рев скотины. Палатка осела.
Допплер, ползя на животе, выбрался из-под полотна и кинулся ко второй, меньшей, палатке, скорее всего – леднику. Геральт, не раздумывая, направил руку туда и ударил его в спину знаком. Допплер повалился на землю как громом пораженный, перевернулся, но тут же вскочил и влетел в палатку-ледник. Ведьмак преследовал его по пятам.
В палатке несло мясом. И было темно.
Тельико Луннгревинк Леторт стоял там, тяжело дыша, обеими руками ухватившись за висящую на крюке половину свиной туши. Второго выхода из палатки не было, а полотно было крепко и жестко привязано к кольям, торчащим из земли.
– Чистое удовольствие снова встретить тебя, мимик, – холодно произнес Геральт.
Допплер тяжело и хрипло дышал.
– Оставь меня в покое, – простонал он наконец. – Зачем ты меня преследуешь, ведьмак?
– Ты задаешь глупые вопросы, Тельико, – сказал Геральт. – Чтобы завладеть лошадьми и внешностью Бибервельта, ты разбил ему голову и бросил на безлюдье. Ты продолжаешь пользоваться его личностью и плюешь на неприятности, которые тем самым ему доставляешь. Дьявол знает, что ты собираешься делать еще, но я порушу твои планы в любом случае. Я не намерен ни убивать тебя, ни выдавать властям, но из города ты должен убраться. Я прослежу за этим.
– А если не захочу?
– Тогда я вывезу тебя на тачке в мешке.
Допплер вдруг раздулся, потом так же неожиданно похудел и начал расти, его кудрявые каштановые волосы побелели и выпрямились, упав на плечи. Зеленый жилет низушка маслено заблестел и превратился в черную кожу, на плечах и манжетах заискрились серебряные шипы. Пухлая румяная физиономия удлинилась и побледнела.
Над правым плечом выдвинулась рукоять меча.
– Не подходи, – хрипло проговорил второй ведьмак и усмехнулся. – Не приближайся, Геральт. Я не позволю к себе прикоснуться.
«Ну и паршивая же у меня ухмылка, – подумал Геральт, потянувшись за мечом. – Ну и паршивая же морда. Ну и паршиво же я щурю глаза! Так вот как я выгляжу! Зараза!»
Руки допплера и ведьмака одновременно коснулись рукоятей, оба меча одновременно выскочили из ножен. Оба ведьмака одновременно проделали два быстрых мягких шага – один вперед, второй вбок. Оба одновременно подняли мечи и быстро завертели ими в воздухе.
– Ты не можешь меня победить, – буркнул допплер. – Потому что я – это ты, Геральт.
– Ошибаешься, Тельико, – тихо сказал ведьмак. – Брось меч и возвращайся в тело Бибервельта. Иначе пожалеешь, предупреждаю.
– Я – это ты, – повторил мимик. – Ты меня не победишь. Не можешь победить, потому что я – это ты.
– Ты даже понятия не имеешь, что значит быть мной, векслинг.
Тельико опустил руку, стиснутую на рукояти меча.
– Я – это ты, – снова сказал он.
– Нет, – возразил ведьмак. – Нет. И знаешь почему? Потому что ты – маленький, бедный, мягкосердечный допплер. Допплер, который, как ни говори, мог убить Бибервельта и зарыть его тело в зарослях, обретя тем самым абсолютную безопасность и абсолютную уверенность, что не будет раскрыт никогда, никем, включая и жену низушка, известную Гардению Бибервельт. Но ты не убил его, Тельико, потому что это было свыше твоих сил. Потому что ты маленький, бедный, великодушный допплер, которого друзья называют Дуду. И в кого бы ты ни превратился, ты всегда остаешься таким. Ты умеешь копировать только то, что в нас доброго, а того, что в нас злого, не понимаешь. Вот каков ты – допплер.
Тельико попятился, упершись спиной о полотно палатки.
– Поэтому, – продолжал Геральт, – сейчас ты превратишься в Бибервельта и спокойно подашь мне лапы, чтобы я мог тебя связать. Ты не можешь сопротивляться мне, потому что я есть то, что ты скопировать не в состоянии. Ты знаешь об этом прекрасно, Дуду. Ведь на несколько секунд ты перенял и мои мысли.
Тельико неожиданно выпрямился, черты его лица, только что бывшего лицом ведьмака, расплылись и разлились, белые волосы заколебались и начали темнеть.
– Ты прав, Геральт, – проговорил он невнятно, потому что в этот момент его губы изменяли форму. – Я перенял твои мысли. Ненадолго, но этого было достаточно. Знаешь, что я сейчас сделаю?
Кожаная куртка ведьмака вдруг перекрасилась в блестящий васильковый цвет. Допплер улыбнулся, поправил шапочку цвета сливы с эгреткой, подтянул ремень лютни, закинутой за спину. Лютни, которая только что была мечом.
– Я скажу тебе, ведьмак, что сделаю, – засмеялся он звучным и серебристым смехом Лютика. – Я пойду, сольюсь с толпой и потихоньку изменюсь в кого угодно, хоть бы в бродягу. Потому что уж лучше быть бродягой в Новиграде, чем допплером в пустыне. Новиград мне кое-чем обязан, Геральт. Возникновение города нарушило среду, в которой мы могли бы жить, жить в наших естественных телах. Нас уничтожали, охотясь словно на бешеных псов. Я – один из немногих выживших. Я хочу жить и выживу. Раньше, когда за мной в холода охотились волки, я превращался в одного из них и бегал вместе со стаей по нескольку недель. И выжил. Сейчас я тоже так поступлю, потому что не хочу больше шнырять по урочищам и зимовать в буреломах, не хочу быть вечно голодным, не хочу бесконечно быть мишенью для стрел. Здесь, в Новиграде, тепло, есть еда, можно заработать, и тут очень редко стреляют друг в друга из луков. Новиград – это стая волков. Я присоединюсь к ней и выживу. Понимаешь?
Геральт медленно кивнул.
– Вы предоставили, – продолжал допплер, кривя губы в наглой Лютиковой улыбке, – скромную возможность ассимилироваться краснолюдам, низушкам, гномам, даже эльфам. А чем я хуже? Почему мне отказывают? Что надо сделать, чтобы получить возможность жить в этом городе? Превратиться в эльфку с глазами серны, шелковистыми волосами и длинными ногами? А? Но чем эльфка лучше меня? Тем, что при виде эльфки вы сучите лапками, а при виде меня вас тянет блевать? Подавитесь вы такими аргументами. Я все равно выживу. Знаю как. Будучи волком, я бегал, выл и грызся с другими за самку. Как житель Новиграда я буду торговать, плести ивовые корзины, попрошайничать или воровать, как один из вас, стану делать то, что обычно делает каждый из вас. Кто знает, может, даже женюсь.
Ведьмак молчал.
– Да, – спокойно продолжал Тельико. – Я ухожу. А ты, Геральт, не станешь меня задерживать, ты даже не пошевелишься. Потому что я несколько секунд знал твои мысли, Геральт. В том числе и те, в которых ты сам себе не хочешь признаваться, скрываешь даже от себя самого. Ведь чтобы меня задержать, тебе пришлось бы меня убить. А эта мысль тебе претит. Правда?
Ведьмак молчал.
Тельико снова поправил ремешок лютни и направился к выходу. Он шел смело, но Геральт видел, как он сутулится и горбится в ожидании свиста клинка. Он сунул нож в ножны. Допплер остановился на полушаге, оглянулся.
– Бывай, Геральт, – сказал он. – Благодарю тебя.
– Бывай, Дуду, – ответил ведьмак. – Желаю удачи.
Допплер повернулся и двинулся в сторону многолюдного базара резвым, веселым, раскачивающимся шагом Лютика. Так же, как и Лютик, он размахивал левой рукой и так же, как и Лютик, щерил зубы, проходя мимо девушек. Геральт медленно двинулся следом. Медленно.
Тельико на ходу перехватил лютню, замедлив шаг, взял два аккорда, потом ловко отбренчал на струнах знакомую Геральту мелодию. Слегка повернувшись, пропел. Совсем как Лютик:

Весна вернется и, как прежде,
Дождем омоет скоротечным.
Так есть и будет. Ведь надежда
Всегда горит Огнем Извечным.

– Повтори это Лютику, если запомнишь! – крикнул он. – И скажи, что «Зима» – неудачное название. Баллада должна называться «Вечный Огонь». Прощай, ведьмак!
– Эй! – раздалось вдруг. – Эй, стиляга!
Тельико удивленно обернулся. Из-за палатки вышла Веспуля, бурно раскачивая бюстом и осматривая поэта зловещим взглядом.
– За девками бегаешь, изменщик? – прошипела она, все призывнее размахивая грудью. – Песенки распеваешь, сукин кот?
Тельико снял шапочку и поклонился, широко улыбаясь характерной Лютиковой улыбкой.
– Веспуля, дорогая, – сказал он ласково. – Как же счастлив вновь видеть тебя. Прости, сладенькая моя! Я должен тебе…
– Должен, должен, – прервала Веспуля громко. – И все, что должен, сейчас заплатишь!
Огромная медная сковорода блеснула на солнце и с глубоким звучным стоном опустилась на голову допплера. Тельико с неописуемо глупой гримасой, застывшей на лице, покачнулся и упал, раскинув руки, а его физиономия начала вдруг изменяться и расплываться, переставая походить на что-либо. Видя это, ведьмак прыгнул к нему, на бегу срывая с прилавка ларька огромный ковер. Бросив ковер на землю, он двумя пинками загнал на него допплера и быстро, но плотно завернул.
Усевшись на упаковку, отер лоб рукавом. Веспуля, не отпуская сковороду, зловеще поглядывала на него. Толпа густела.
– Он болен, – сказал ведьмак и вымученно улыбнулся. – Это ради его пользы. Не давите, добрые люди, бедняге нужен воздух.
– Вы слышали? – спокойно, но звучно спросил, проталкиваясь сквозь толпу, Ляшарель. – Давайте не будем! Давайте разойдемся! Сборища запрещены. Караются штрафом!
Толпа мгновенно рассредоточилась, но только для того, чтобы проявить Лютика, резвым шагом приближающегося под звуки лютни. Увидев его, Веспуля дико взвизгнула, упустила сковороду и помчалась через площадь.
– Что с ней? – спросил Лютик. – Дьявола увидела?
Геральт поднялся с ковра, который тут же начал слабо шевелиться. Ляшарель медленно подошел. Он был один, его личной охраны видно не было.
– Я бы не стал подходить близко, – тихо проговорил Геральт. – Если б я был вами, милсдарь Ляшарель, я бы не подходил.
– Серьезно? – Ляшарель сжал узкие губы, холодно глянул на него.
– Если б я был вами, милсдарь Ляшарель, я прикинулся бы, будто ничего не видел.
– Это уж точно, – произнес Ляшарель. – Но ты не я.
Из-за палатки прибежал Даинти Бибервельт, запыхавшийся и вспотевший. Увидев Ляшареля, он, посвистывая и заложив руки за спину, остановился, сделав вид, будто рассматривает крышу амбара.
Ляшарель подошел к Геральту. Очень близко. Ведьмак не пошевелился, только прищурился. Несколько мгновений они глядели друг на друга, потом Ляшарель наклонился к свернутому ковру.
– Дуду, – сказал он, обращаясь к тисненным козловой кожей, странно деформированным башмакам Лютика, торчащим из свернутого ковра. – Копируй Бибервельта, живо.
– Почему? – крикнул Даинти, отводя глаза от амбара. – Зачем?
– Тихо, – сказал Ляшарель. – Ну, Дуду, как ты там?
– Готово, – глухо донеслось из ковра. – Готово… Сейчас…
Торчащие из ковра козловые башмаки разлились, размазались и превратились в покрытые шерстью босые ступни низушка.
– Вылезай, Дуду, – сказал Ляшарель. – А ты, Даинти, помалкивай. Для людей все низушки на одно лицо. Правда?
Даинти что-то невнятно пробормотал. Геральт, все еще щурясь, подозрительно глядел на Ляшареля. Наместник выпрямился и осмотрелся. К тому времени от зевак, которые еще удерживались поблизости, остался только утихающий вдали топот деревянных башмаков.
Даинти Бибервельт-2 выбрался из рулона, чихнул, сел, протер глаза и нос. Лютик, присев на валяющийся рядом ящик, тренькал на лютне с выражением умеренного любопытства на лице.
– Кто это, как ты думаешь, Даинти? – мягко спросил Ляшарель. – Он здорово похож на тебя, тебе не кажется?
– Это мой троюродный брат со стороны отца, – выпалил низушек и осклабился. – Близкий родственник. Дуду Бибервельт из Почечуева Лога, крупный спец по торговым операциям. Я как раз решил…
– Да, Даинти?
– Я решил назначить его своим представителем в Новиграде. Как ты на это смотришь, братец?
– Ах, благодарю, братец, – широко улыбнулся близкий родственник по отцовской линии, гордость клана Бибервельтов, крупный спец в торговле. Ляшарель тоже улыбнулся.
– Ну как, исполнилась мечта? – буркнул Геральт. – О жизни в городе? И что только вы находите в этих городах, Дуду… и ты, Ляшарель?
– Пожил бы в вересковых зарослях, – ответил Ляшарель, – поел бы корешков, вымок бы и перемерз, так знал бы. Нам тоже кое-что полагается от жизни, Геральт. Мы не хуже вас.
– Нет, – кивнул Геральт. – Не хуже. Бывает даже лучше. А что с настоящим Ляшарелем?
– Удар его хватил, – шепнул Ляшарель-2. – Уж месяца два как. Апоплексический удар. Да будет земля ему пухом, да светит ему Вечный Огонь. Я как раз был поблизости… Никто не заметил… Геральт? Надеюсь, ты не станешь…
– Чего никто не заметил? – спросил ведьмак с каменной физиономией.
– Благодарю, – шепнул Ляшарель.
– И много вас тут?
– А это важно?
– Нет, – согласился ведьмак. – Не важно.
Из-за фургонов и палаток вылетела трусцой невысокая, локтя в два, фигурка в зеленой шапочке и кроличьей шубейке.
– Господин Бибервельт, – засопел гном и замолчал, водя взглядом от одного низушка к другому.
– Я думаю, малыш, – сказал Даинти, указывая на троюродного брата со стороны отца, – у тебя дело к моему кузену, Дуду Бибервельту. Говори. Вот он.
– Щаверий сообщает, что пошло все, – сказал гном и широко улыбнулся, показав остренькие зубки. – По четыре кроны за штуку.
– Похоже, я знаю, о чем речь, – сказал Даинти. – Жаль, нет здесь Вивальди, тот бы мигом подсчитал доход.
– Позволь, братишка, – проговорил Тельико Луннгревинк Леторт, сокращенно Пенсток, для друзей Дуду, а для всего Новиграда – член многочисленной родни Бибервельтов. – Позволь, я подсчитаю. У меня идеальная память на цифры. Как и на многое другое.
– Изволь, – поклонился Даинти. – Изволь, братишка.
– Расходы, – наморщил лоб допплер, – были небольшие. Восемнадцать за масло, восемь пятьдесят за рыбий жир, хммм… Все вместе, включая шнурок, сорок пять крон. Выручка: шестьсот по четыре кроны, то есть две тысячи четыреста. Комиссионных никаких, потому как без посредников…
– Будь добр, не забудь о налоге, – напомнил Ляшарель-2. – И учти: перед вами представитель городских властей и церкви, который серьезно и честно относится к своим обязанностям.
– От налогов освобождено, – сообщил Дуду Бибервельт. – Потому что это продажа на святые цели.
– То есть?
– Смешанные в соответствующих пропорциях рыбий жир, воск, масло, подкрашенные каплей кошенили, – пояснил допплер, – достаточно налить в глиняные миски и в каждую сунуть кусочек шнурка. Зажженный шнурок дает отличное красное пламя, которое держится долго и почти не пахнет. Вечный Огонь. Богослужителям нужны были лампы для Вечного Огня. Теперь уже не нужны.
– Черт возьми, – буркнул Ляшарель. – Верно… Не лампы, лампады были нужны… Дуду, ты гений.
– В мать пошел, – скромно проговорил Тельико.
– А как же, вылитая мать, – подтвердил Даинти. – Вы только взгляните на его умные глаза. Истинная Бегония Бибервельт, моя любимая двоюродная тетя.
– Геральт, – простонал Лютик. – Он за три дня заработал больше, чем я пением за всю свою жизнь!
– На твоем месте, – серьезно проговорил ведьмак, – я бы забросил пение и занялся торговлей. Попроси, может, возьмет тебя в ученики.
– Ведьмак. – Тельико потянул его за рукав. – Скажи, чем можно тебя… отблагодарить…
– Двадцать две кроны.
– Что?
– За новую куртку. Смотри, что осталось от моей.
– Знаете что? – вдруг крикнул Лютик. – Пошли вместе в бордель! В «Пассифлору»! Бибервельты платят!
– А низушков туда пускают? – забеспокоился Даинти.
– Пусть попробуют не пустить. – Ляшарель состроил грозную мину. – Пусть только попробуют, и я обвиню весь их бордель в ереси.
– Ну! – воскликнул Лютик. – Тогда все в порядке. Геральт? Идем?
– А знаешь, Лютик, – тихо рассмеялся ведьмак, – с удовольствием.

Немного жертвенности

1 

Сирена вынырнула из воды до половины тела и бурно, резко захлопала ладонями по поверхности. Геральт отметил, что у нее красивая, прямо-таки идеальная грудь. Эффект портил лишь цвет – темно-зеленые соски, а ареолы вокруг них лишь чуточку светлее. Ловко подстраиваясь к набегающей волне, русалка изящно выгнулась, встряхнула мокрыми бледно-зелеными волосами и мелодично запела.
– Что? – Князь перегнулся через борт когги. – Что она сказала?
– Отказывается, – перевел Геральт. – Говорит – не хочу.
– Ты объяснил, что я ее люблю? Что не представляю себе жизни без нее? Что хочу жениться на ней? Что только она, и никакая другая?
– Объяснил.
– И что?
– И ничего.
– Ну так повтори.
Ведьмак прижал к губам пальцы и издал вибрирующую трель. С трудом подбирая слова и мелодию, начал переводить любовные излияния князя.
Сирена легла навзничь на воду и прервала его.
– Не переводи, не мучайся, – пропела она. – Я поняла. Когда он говорит, что любит меня, у него всегда бывает такая глупая физиономия. Он сказал что-нибудь конкретное?
– Не очень.
– Жаль. – Сирена затрепыхалась и нырнула, сильно изогнув хвост и вспенив воду узким плавником, напоминающим плавник султанки.
– Что? Что она сказала? – спросил князь.
– Что ей жаль.
– Чего жаль? Что значит – жаль?
– Мне кажется, это был отказ.
– Мне не отказывают! – крикнул князь, противореча очевидным фактам.
– Ваша милость, – буркнул, подходя, капитан когги. – Сети готовы – закинем, и она ваша…
– Я бы не советовал, – тихо проговорил Геральт. – Она не одна. Под водой их много, а в глубине может притаиться кракен.
Капитан вздрогнул, побледнел и обеими руками почему-то схватился за ягодицы.
– Кра… кракен?
– Он самый, – подтвердил ведьмак. – Не советую играть с сетями. Ей достаточно крикнуть, и от вашей посудины останутся плавающие доски, а нас утопят как котят. И вообще, Агловаль, реши, ты хочешь жениться или просто намерен поймать ее и держать в бочке?
– Я ее люблю, – твердо сказал Агловаль. – Хочу взять в жены. Но надо, чтобы у нее были ноги, а не чешуйчатый хвост. И это можно сделать. За два фунта роскошных жемчужин я купил магический эликсир с полной гарантией. Выпьет – и ножки отрастут. Помучается недолго, дня три, не больше. Давай вызывай ее, ведьмак, скажи еще раз.
– Я уже говорил дважды. Она ответила, что не согласна. Но добавила, что знает морскую волшебницу, которая с помощью заклинаний готова превратить твои ноги в элегантный хвост. Притом безболезненно.
– Спятила, что ли? У меня – рыбий хвост? Ни за что. Вызывай ее, Геральт.
Ведьмак сильно перегнулся через борт. В тени когги вода была зеленой и казалась густой, как желе. Звать не было нужды. Сирена взвилась над волнами в фонтане воды, какое-то мгновение стояла на хвосте, потом скатилась по волне, перевернулась, демонстрируя все свои прелести. Геральт сглотнул.
– Эй вы! – пропела она. – Долго еще? У меня кожа скорбнет от солнца! Белоголовый, спроси его, он согласен или нет.
– Он не согласен, – пропел в ответ ведьмак. – Шъееназ, пойми, он не может жить с хвостом и существовать под водой. Ты можешь дышать воздухом, а он водой не может вообще!
– Так я и знала, – взвизгнула сирена. – Знала. Увертки. Глупые, наивные увертки, ни на грош жертвенности! Любящий жертвует! Я ради него жертвовала собой, ежедневно вылезала на скалы, все чешуйки на попе протерла, плавник растрепала, простыла. Насморк схватила! А он ради меня не хочет пожертвовать двумя своими паршивыми обрубками? Любить – значит не только брать, но и уметь отказываться от чего-то, жертвовать собою! Повтори ему это!
– Шъееназ! – воскликнул Геральт. – Ты что, не понимаешь? Он не может жить в воде!
– Я не принимаю глупых отговорок! Я тоже… Я тоже его люблю и хочу иметь от него мальков, но как это сделать, ежели он не хочет дать мне молок? Куда я ему икру положу? В шапку?
– О чем это она? – крикнул князь. – Геральт! Я привез тебя не для того, чтобы ты с ней беседы беседовал, а…
– Она стоит на своем. Она злится.
– А ну давай сюда сети! – рявкнул Агловаль. – Подержу ее у себя в бассейне, так она…
– А вот такого не хотите, ваша милость! – крикнул капитан, демонстрируя рукой, что он имеет в виду. – Под нами может быть кракен! Вы когда-нибудь видели кракена, господин? Прыгайте в воду, ежели на то ваша воля, ловите ее руками. Я мешать не стану. Я этой коггой живу!
– Ты живешь моей милостью, паршивец! Давай сети, а то велю повесить!
– Поцелуй…те пса под хвост! На когге – моя воля выше вашей! Я тут капитан!
– Тихо вы оба! – зло крикнул Геральт. – Она что-то говорит, у них трудный диалект, мне надо сосредоточиться!
– С меня довольно! – певуче воскликнула Шъееназ. – Я есть хочу. Ну, белоголовый, пусть он решает, и немедленно. Скажи ему одно: я больше не хочу быть посмешищем и не стану разговаривать с ним, с этой четырехрукой морской звездой. Повтори ему, что для забав, которые он предлагает мне на скалах, у меня есть подруги, которые делают все гораздо лучше! Но я считаю это играми для детишек, у которых еще не сменилась чешуя на хвостах. Я нормальная, здоровая сирена…
– Шъееназ…
– Не прерывай! Я еще не кончила! Я здоровая, нормальная и созревшая для нереста, а ему, если он действительно меня хочет, надо обзавестись хвостом, плавником и всем, что есть у нормального тритона. Иначе я знать его не знаю!
Геральт переводил быстро, стараясь избегать вульгарностей. Не очень-то это получалось. Князь покраснел, выругался.
– Бесстыжая девка! – рявкнул он. – Холодная макрель! Пусть найдет себе треску покрупнее с большим… ну что там у них есть…
– Что он сказал? – заинтересовалась Шъееназ, подплывая.
– Что не желает заводить хвоста!
– Так скажи ему… Скажи ему, чтобы он высушился как следует!
– Что она сказала?
– Она сказала, – перевел ведьмак, – чтобы ты утопился!

2 

– Эх, жаль, – сказал Лютик, – не мог я с вами поплавать. Что делать, я на море блюю так, что хуже не придумаешь. А знаешь, я ни разу в жизни не болтал с сиреной. Обидно, черт побери.
– Насколько я тебя знаю, – проговорил Геральт, приторачивая вьюки, – балладу ты напишешь и без того.
– Верно. Уже готовы первые строчки. В моей балладе сирена пожертвует собою ради князя, сменит рыбий хвост на шикарные ножки, но заплатит за это потерей голоса. Князь изменит ей, бросит, и тогда она умрет от тоски, обратится в пену морскую, когда первые лучи солнца…
– Кто поверит в такую чушь?
– Не важно, – фыркнул Лютик. – Баллады пишут не для того, чтобы в них верили. Их пишут, чтобы ими волновать. А, чего с тобой говорить! Что ты в этом смыслишь? Скажи лучше, сколько заплатил Агловаль?
– Нисколько. Сказал, что я не справился с задачей. Что он ожидал другого, а он платит за дела, а не за добрые намерения.
Лютик покачал головой, снял шапочку и сочувственно посмотрел на ведьмака.
– Означает ли сие, что у нас по-прежнему нет денег?
– Похоже на то.
Лютик сделал еще более жалостливую мину.
– Все из-за меня. Моя вина, Геральт, ты не в обиде?
Нет, ведьмак не был на Лютика в обиде. Совершенно не был.
Хотя то, что с ним случилось, несомненно, произошло по вине Лютика. Именно Лютик настаивал на том, чтобы отправиться на гулянье в Четыре Клена. Гулянья, доказывал он, удовлетворяют глубокие и естественные потребности людей. Время от времени, утверждал бард, человеку надобно встречаться с себе подобными там, где можно посмеяться и попеть, набить пузо шашлыками и пирогами, набраться пива, послушать музыку и потискать в танце потные округлости девушек. Если б каждый человек пожелал удовлетворять эти потребности, так сказать, в розницу, доказывал Лютик, спорадически и неорганизованно, возник бы неописуемый хаос. Поэтому придумали праздники и гулянья. А коли существуют праздники и гулянья, то на них следует бывать.
Геральт не возражал, хотя в перечне его собственных естественных и глубоких потребностей участие в гуляньях занимало далеко не первое место. Однако он согласился сопровождать Лютика, поскольку рассчитывал в сборище людей добыть информацию о возможном задании или занятии – давно его никто не нанимал, и запас его наличных небезопасно уменьшился.
Ведьмак не держал на Лютика зла за то, что тот прицепился к Леснякам. Он и сам был виноват – мог вмешаться и остановить барда. Не сделал этого, потому что тоже терпеть не мог пользующихся дурной славой Стражей Пущи, именуемых в народе Лесняками, – добровольной организации, занимающейся истреблением нелюдей. Он сам еле сдерживался, слушая их похвальбы о том, как они нашпиговали стрелами, зарезали либо повесили эльфа, лешего или духобабу. Лютик же, который, путешествуя в обществе ведьмака, решил, что он в полной безопасности, превзошел самого себя. Сначала Стражи не отвечали на его задирки, ехидные замечания и наглые намеки, вызывающие хохот у наблюдавших за развитием событий крестьян. Однако, когда Лютик пропел заранее заготовленный хамский и оскорбительный куплет, оканчивающийся вообще-то совершенно нейтральными словами: «Я не знаю о таком, кто б хотел быть Лесняком», возник скандал, завершившийся всеобщей потасовкой, а сарай, игравший роль танцзала, сгорел дотла. Вмешалась дружина комеса Будибога по прозвищу Плешак, которому подчинялись Четыре Клена. Лесняков, Лютика, а заодно и Геральта признали сообща виновными во всем ущербе, уроне и преступлениях, включая и совращение некоей рыжей немой малолетки, которую после случившегося нашли в кустах за гумном порозовевшей и глуповато улыбающейся, в ночной рубашке, задранной аж до подмышек. К счастью, комес Плешак знал Лютика, поэтому все кончилось штрафом, который тем не менее поглотил всю их наличность. К тому же им пришлось со всех конских ног удирать из Четырех Кленов, потому что изгнанные из деревни Лесняки грозились отыграться на них, а в окружающих лесах на нимф охотился их отряд, насчитывавший свыше сорока голов. У Геральта не было ни малейшего желания стать мишенью для Лесняковых стрел – стрелы были зазубренные, как гарпуньи наконечники, и страшно калечили тех, в кого попадали.
Пришлось отказаться от первоначального плана посетить расположенные неподалеку от Пущи деревни, в которых ведьмак рассчитывал получить работу. Вместо этого они поехали к морю, в Бремервоорд. К сожалению, кроме малообещающей любовной интриги князя Агловаля и сирены Шъееназ, ведьмак работы не нашел. Они уже проели золотой Геральтов перстень с печаткой и брошь с александритом, которую трубадур некогда получил на память от одной из многочисленных невест. Все было скверно. И все же нет, ведьмак не был зол на Лютика.
– Нет, Лютик, – сказал он. – Я на тебя не сержусь.
Лютик не поверил, что явно следовало из его молчания. Лютик молчал редко. Он похлопал коня по загривку, неведомо который раз покопался во вьюках. Геральт знал, что ничего такого, что можно было бы обратить в наличные, там не окажется. Запах еды, несомый бризом от ближайшего дома, становился невыносимым.
– Мэтр! – крикнул кто-то. – Эй, мэтр!
– Слушаю, – повернулся Геральт. Из остановившейся рядом двуколки, запряженной в пару онагров, выбрался брюхатый, солидный мужчина в войлочных башмаках и тяжелой шубе из волчьих шкур.
– Э-э-э… ну, того… – растерялся брюхач, подходя. – Я не вас, господин… Я мэтра Лютика…
– Это я, – гордо выпрямился поэт, поправляя шапочку с пером цапли. – Чего желаете, добрый человек?
– Мое почтение, – сказал брюхач. – Я – Телери Дроухард по прозвищу Краснобай, бакалейщик, старшина здешней гильдии. Сын мой, Гаспар, обручается с Далией, дочерью Мествина, капитана когги.
– Ха, – сказал Лютик, храня достойную трубадура серьезность. – Поздравляю и желаю счастья молодым. Чем могу служить? Или речь идет о праве первой ночи? От этого я никогда не отказываюсь.
– Э? Не… того… Тут, значить, такое дело, праздник и выпивка по случаю обручения будут нонче вечером. Жена моя, как, значить, узнала, что вы, мэтр, в Бремервоорд заглянули, дырку мне в брюхе провертела… Ну, баба есть баба. Слышь, говорит, Краснобай, покажем всем, что мы не хамы, значить, какие, мы за культуру и искусство головы, значить, положим. Что у нас ежели уж застолье, то, стало быть, это, как его, ну, духовное, а не то что только надраться и облеваться. Я ей, бабе глупой, толкую: мы, дескать, уже наняли одного барда, тебе мало? А она, что один – это, значить, недостаточно, что, дескать, мэтр Лютик – другое дело. Какая слава и, опять же, соседям шпилька в задницу. Мэтр? Окажи нам, значить, такую честь… Двадцать пять талеров, значить, наличными, как символ, само собой… Только лишь бы искусству потрафить…
– Уж не ослышался ли я? – протянул Лютик. – Я – второй бард? Довесок к какому-то другому музыканту? Да еще этот, как его, символ? Мне? Нет, так низко я еще не пал, милсдарь Краснобай Дроухард, чтобы кому-то подпевать!
Дроухард стал пунцовым.
– Прощения просим, мэтр, – пробормотал он еле слышно. – Не так я, значить, мыслил… Энто все жена… Прощения просим… Окажите честь…
– Лютик, – тихо шепнул Геральт. – Не задирай носа. Нам необходимы эти несколько монет.
– Не учи меня жить! – разорался поэт. – Я задираю нос? Глядите-ка на него! А что сказать о тебе, то и дело отвергающем выгодные предложения? Хирриков ты не убиваешь, потому что они вымирают, двусилов – потому как они безвредны, ночниц – потому что миленькие, дракона, вишь ты, кодекс запрещает. Я, представь себе, тоже себя уважаю! У меня тоже есть свой кодекс!
– Лютик, прошу тебя, сделай это для меня. Немного жертвенности, парень, ничего больше. Обещаю, и я не стану заноситься при следующем задании, если попадется. Ну, Лютик…
Трубадур, глядя в землю, почесал подбородок, покрытый светлым мягким пушком. Дроухард, раскрыв рот, придвинулся ближе.
– Мэтр… Окажите честь. Жена меня, значить, не простит, ежели я вас не уломаю. Ну… Ну, пусть будет тридцать. Как символ.
– Тридцать пять, – твердо сказал Лютик. Геральт усмехнулся, с надеждой втянул носом запах еды, доносящийся с подворья.
– По рукам, мэтр, по рукам, – быстро проговорил Телери Дроухард, и стало ясно, что он дал бы и сорок, если б потребовалось. – А теперича… Мой дом, ежели вам надобно отряхнуться и передохнуть, – ваш дом. И вы, господин… Как вас там?
– Геральт из Ривии.
– И вас, господин, конешным делом, тоже приглашаю. Перекусить, значить, выпить…
– Ну что ж, с удовольствием, – сказал Лютик. – Указывайте дорогу, милейший господин Дроухард. А кстати, так, между нами, тот второй бард, это кто же?
– Благородная госпожа Эсси Давен.

3 

Геральт еще раз протер рукавом серебряные набивки куртки и пряжку пояса, пятерней причесал перехваченные чистой перевязкой волосы и очистил голенища сапог, потерев одно о другое.
– Лютик?
– Ну? – Бард разгладил пришпиленную к шапочке эгретку, поправил и одернул курточку. Оба потратили полдня на чистку одежды и приведение ее хотя бы в относительный порядок. – Что, Геральт?
– Постарайся держаться так, чтобы нас выкинули после ужина, а не до него.
– Надеюсь, ты шутишь? За собой смотри получше. Ну, входим?
– Входим. Слышишь? Кто-то поет. Женщина.
– Только услышал? Это Эсси Давен по прозвищу Глазок. Неужто никогда не встречал женщин-бардов? Ах, правда, я же забыл, ты обходишь стороной места, где цветет искусство. Глазок – талантливая поэтесса и певица, к сожалению, не без недостатков, из которых наглость, как я слышал, не самый малый. То, что она теперь поет, – моя баллада. За это она сейчас услышит несколько теплых слов, да таких, что у нее глазок заслезится.
– Лютик, смилуйся. Ведь выкинут же!
– Не встревай. Это профессиональные вопросы. Входим…
– Лютик?
– Э?
– Почему Глазок?
– Увидишь.
Пиршество имело место в помещении просторного склада, освобожденного от бочонков сельди и рыбьего жира. Запах – не совсем – забили, развесив где попало пучки омелы и вереска, украшенные цветными ленточками. Там и тут, как того требует обычай, висели косы чеснока, назначение которых – отпугивать вампиров. Табуреты и лавки, придвинутые к стенам, накрыли белым полотном, в углу организовали большой костер и вертел. Было тесно, но нешумно. Свыше полусотни человек самых различных состояний и профессий, а также прыщавый жених и не отрывающая от него глаз курносая невеста сосредоточенно и в тишине вслушивались в мелодичную балладу, которую исполняла девушка в скромном голубом платьице, сидевшая на возвышении с лютней, опертой о колено. Девушке было не больше восемнадцати. Очень худенькая, с длинными и пушистыми волосами цвета темного золота. Когда они вошли, девушка как раз кончила петь, кивком поблагодарив за громкие хлопки, тряхнула головой.
– Приветствоваю вас, мэтр, приветствоваю. – Дроухард, празднично одетый, подскочил к ним, потянул к середине склада. – Приветствоваю и вас, господин Герард… – Геральт смолчал. – Какая, значить, честь… Да… Позвольте… Уважаемые госпожи, уважаемые господа! Это наш почетный гость, который оказал нам почесть и удостоил чести… Мэтр Лютик, известный певец и виршепле… э… поэт, сталбыть, великую честь нам оказал, почествовав… нас. Поэтому мы почествованы… в смысле… э… полоще… нет, польщены…
Раздались восклицания и хлопки. И пора, так как походило на то, что Краснобай Дроухард зачествуется оказанной ему честью вусмерть. Лютик, порозовевший от гордости, изобразил высокомерную мину и небрежно поклонился, потом помахал рукой девушкам, уместившимся под присмотром старших матрон на длинной лавке, будто куры на насесте. Девушки сидели, чопорно вытянувшись, словно приклеенные к лавке столярным клеем или другим не менее эффективным клеющим средством. Все без исключения держали руки на спазматически сжатых коленях и демонстрировали свои полураскрытые рты.
– А теперича, – воскликнул Дроухард, – нукось, гостюшки, значить, за пиво, кумовья, и за еду! Просим, просим, чем хата богата…
Девушка в голубом протиснулась сквозь толпу, словно морская волна, ринувшуюся к заставленным едой столам.
– Здравствуй, Лютик.
Определение «глаза как звезды» Геральт считал банальным и затасканным, особенно с тех пор, как начал путешествовать с Лютиком, поскольку трубадур привык раздавать этот комплимент направо и налево. Как правило, незаслуженно. Однако в применении к Эсси Давен даже такой мало подверженный влиянию поэзии субъект, как ведьмак, вынужден был признать точность этого определения. На хорошеньком, но ничем особым не выделяющемся личике горел огромный, прекрасный, блестящий темно-голубой глаз, от которого невозможно было оторваться. Второй глаз Эсси Давен был большую часть времени прикрыт и заслонен золотистой прядкой, падающей на щеку. Эсси то и дело откидывала прядку движением головы либо подув на нее, и тогда становилось видно, что второй глазок Глазка ни в чем не уступает первому.
– Здравствуй, Глазок, – сказал Лютик, поморщившись. – Хорошую ты спела балладу. Значительно улучшила репертуар. Я всегда говорил, что, если не умеешь писать стихи сам, следует пользоваться чужими. И много ты их использовала?
– Не очень, – тут же отреагировала Эсси Давен и улыбнулась, показав белые зубки. – Два или три. Хотелось бы больше, да не получилось. Сплошная белиберда, а мелодии, хоть приятные и простенькие, чтобы не сказать примитивные, но вовсе не те, которых ожидают мои слушатели. Может, написал что-то новенькое, Лютик? Не довелось слышать.
– Неудивительно, – вздохнул бард. – Свои баллады я пою в таких местах, куда приглашают исключительно талантливых и известных бардов, а ты ведь там не бываешь.
Эсси слегка зарумянилась и, дунув, откинула прядку.
– Это верно. В борделях я не бываю, они, понимаешь, действуют на меня угнетающе. Жаль, конечно, что тебе приходится петь в таких местах. Ну, что делать! Коли нет таланта, публику не выбирают.
Теперь вполне заметно покраснел Лютик. Глазок же радостно засмеялась, неожиданно закинула ему руки на шею и громко чмокнула в щеку. Ведьмак изумился, но не шибко. Подруга по профессии, в конце концов, не могла очень-то уж отличаться от Лютика в смысле предсказуемости.
– Лютик, старый ты звонарь, – сказала Эсси, не разжимая объятий. – Рада снова видеть тебя в добром здравии и полном уме.
– Эх, Куколка! – Лютик схватил девушку за талию, приподнял и закружил так, что затрепыхалось платьице. – Ты была прелестна, клянусь богом, я давно не слышал такого чудесного ехидства! Ссоришься ты еще прекраснее, чем поешь! А выглядишь прямо изумительно!
– Сколько раз я тебя просила, – Эсси дунула на прядку и стрельнула глазом в Геральта, – чтобы ты не называл меня Куколкой. К тому же, думается, самое время представить мне твоего спутника. Сразу видно, он не из нашей братии.
– Упасите боги, – рассмеялся трубадур. – У него, Куколка, нет ни голоса, ни слуха, а срифмовать он может только «попа» и «жопа». Это представитель цеха ведьмаков, Геральт из Ривии. Подойди, Геральт, поцелуй Глазку ручку.
Ведьмак подошел, не очень-то зная, что делать. В руку, вернее, в перстень, было принято целовать исключительно дам, начиная от дюкессы и выше, и при этом надлежало опуститься на одно колено. В отношении нижестоящих на общественной лестнице женщин такой жест считался здесь, на Юге, эротически двузначным и как таковой использовался в принципе только близкими парами.
Однако Глазок развеяла его сомнения, охотно и высоко протянула руку, опустив пальцы. Он неловко взял ее и запечатлел поцелуй. Эсси, все еще таращась на него своим изумительным глазком, зарумянилась.
– Геральт из Ривии, – сказала она. – Ишь в каком обществе ты вращаешься, Лютик.
– Вы оказываете мне честь, – пробормотал ведьмак, сознавая, что сравнивается красноречием с Дроухардом. – Милсдарыня…
– К черту, – фыркнул Лютик. – Не смущай Глазка выканьем и титулованием. Ее зовут Эсси, его – Геральт. Конец… э… презентации. Переходим к делу, Куколка.
– Если ты еще хоть раз назовешь меня Куколкой, получишь по уху. Ну и к какому же делу мы должны перейти?
– Надо договориться, как будем петь. Предлагаю поочередно по нескольку баллад. Для эффекта. Разумеется, каждый поет собственные.
– Согласна.
– Сколько тебе платит Дроухард?
– Не твоя забота. Кто начинает?
– Ты.
– Согласна. Ах, смотрите, кто идет! Его высочество князь Агловаль…
– Тэк-тэк, – обрадовался Лютик. – Качественный уровень публики повышается. Хотя, с другой стороны, на него рассчитывать не приходится. Скупердяй. Геральт может подтвердить. Здешний князь чертовски не любит платить. Нанимать-то нанимает. С расплатой хуже.
– Слышала я кое-что. – Эсси, глядя на Геральта, сдула прядку со щеки. – Болтали в порту и на пристани. Известная Шъееназ, верно?
Агловаль, короткими кивками ответив на глубокие поклоны столпившихся у входа гостей, почти сразу же подошел к Дроухарду и отвел его в угол, дав понять, что не ожидает от него знаков почтения в центре зала. Геральт наблюдал за ними краешком глаза. Разговор шел тихий, но было видно, что оба возбуждены. Дроухард, то и дело вытирая лоб рукавом, крутя головой, почесывая шею, задавал вопросы, а князь, хмурый и угрюмый, отвечал пожатием плеч.
– Князь, – тихо сказала Эсси, придвигаясь к Геральту, – выглядит озабоченным. Неужто опять сердечные дела? Начавшееся с утра недоразумение с сиреной? А, ведьмак?
– Возможно. – Геральт искоса посмотрел на поэтессу, удивленный и почему-то раздосадованный ее вопросом. – У каждого свои проблемы. Однако не все любят, чтобы о них распевали на ярмарках.
Глазок слегка побледнела, дунула в прядь и вызывающе взглянула на него.
– Говоря так, ты намеревался меня оскорбить или только обидеть?
– Ни то ни другое. Я лишь хотел упредить следующие вопросы касательно проблем Агловаля и сирены. Вопросы, отвечать на которые я не уполномочен.
– Понимаю. – Красивый глаз Эсси Давен слегка прищурился. – Я не поставлю тебя перед такой дилеммой. Больше не задам ни одного вопроса из тех, какие собиралась и которые, откровенно говоря, считала просто вступлением и приглашением к приятной беседе. Ну что ж, стало быть, не будет беседы – и нечего бояться, что ее содержание станут распевать на какой-нибудь ярмарке. Было очень приятно.
Она быстро повернулась и отошла к столам, где ее тут же встретили с почетом. Лютик переступил с ноги на ногу и многозначительно кашлянул.
– Не скажу, чтобы ты был с ней изысканно любезен, Геральт.
– Глупо получилось, – согласился ведьмак. – Действительно, я ее обидел, и главное – без надобности. Может, пойти извиниться?
– Прекрати, – сказал бард и глубокомысленно добавил: – Никогда не выпадает вторая оказия создать первое впечатление. Пошли лучше выпьем пива.
Напиться пива они не успели. Сквозь толпу протиснулся Дроухард.
– Господин Герард, – сказал он. – Простите. Его высочество желают с вами поговорить. Значить.
– Иду, – сказал Геральт, пропустив «Герарда» мимо ушей.
– Геральт, – схватил его за рукав Лютик. – Не забывай.
– О чем?
– Ты обещал взяться за любое дело, не выпендриваясь. Ловлю на слове. Как ты сказал-то? Немного жертвенности?
– Лады, Лютик. Но почему ты решил, что Агловаль…
– Нюхом чую. Так не забудь, Геральт.
– Ну-ну.
Они с Дроухардом отошли в угол залы, подальше от гостей. Агловаль сидел за низким столом. Его сопровождал пестро одетый загорелый мужчина с короткой черной бородой, которого Геральт раньше здесь не видел.
– Снова встретились, ведьмак, – начал князь, – хотя еще сегодня утром я поклялся, что больше тебя не увижу. Но другого ведьмака под рукой нет, придется довольствоваться тобой. Познакомься: Зелест, мой коморник и ответственный за ловлю жемчуга. Говори, Зелест.
– Сегодня утром, – начал чернобородый, – я задумал расширить ловлю за пределы привычной территории. Одна лодка пошла дальше к западу, за мыс, в сторону Драконьих Клыков.
– Драконьи Клыки, – вставил Агловаль, – это два больших вулканических рифа на окончании мыса. Их видно с нашего берега.
– Ну да, – подтвердил Зелест. – Обычно мы туда не заплывали, там водовороты, камни, нырять опасно. Но у побережья жемчуга все меньше. Вот. Ну, стало быть, пошла туда одна лодка. Семь душ экипажа, два матроса и пятеро ныряльщиков, в том числе одна женщина. Когда они не вернулись к вечеру, мы начали беспокоиться, хотя море было спокойное, словно маслом полили. Послал я несколько быстрых скифов, и они вскоре обнаружили лодку, дрейфующую в море. В лодке не было никого. Канули как камень в воду. Неведомо, что случилось. Но бой там был, не бой, а побоище… Были следы…
– Какие? – прищурился ведьмак.
– Вся лодка заляпана кровью.
Дроухард свистнул и беспокойно оглянулся. Зелест понизил голос.
– Было, как я говорю, – повторил он, стискивая зубы. – Лодка вся забрызгана кровью. Не иначе как там прям-таки резню устроили. Что-то убило этих людей. Говорят, морское чудовище. Не иначе морское чудовище.
– Не пираты? – тихо спросил Геральт. – Не конкуренты-жемчужники? Обычную поножовщину исключаете?
– Исключаем, – сказал князь. – Нет тут никаких пиратов и никаких конкурентов. А ножевые расправы не кончаются исчезновением всех до единого. Нет, Геральт. Зелест прав. Это морское чудовище, ничего другого. Слушай, никто не отваживается выйти в море, даже в близкие и знакомые места. Людей охватил жуткий страх, и порт парализован. Даже когги и галеры не отрываются от пристаней. Понимаешь, ведьмак?
– Понимаю, – кивнул Геральт. – Кто покажет мне место?
– Ха. – Агловаль положил руку на стол и забарабанил пальцами. – Это мне нравится. Вот это по-ведьмачьи. Сразу к делу, без лишней болтовни. Да, так я люблю. Видишь, Дроухард, говорил я тебе, хороший ведьмак – это голодный ведьмак. А, Геральт? Если б не твой музыкальный дружок, ты сегодня снова отправился бы спать на пустой желудок. Хорошие у меня сведения, верно?
Дроухард опустил голову. Зелест тупо смотрел перед собой.
– Кто покажет мне место? – повторил Геральт, холодно глядя на Агловаля.
– Зелест, – сказал князь, переставая усмехаться. – Зелест покажет тебе Драконьи Клыки и дорогу к ним. Когда ты намерен взяться за дело?
– С утра. Будьте на пристани, господин Зелест.
– Договорились, господин ведьмак.
– Ну и прекрасно, – потер руки князь и снова насмешливо ухмыльнулся. – Геральт, я рассчитываю на то, что с чудовищем у тебя пойдет лучше, чем с Шъееназ. Я действительно на это рассчитываю. Да, вот еще что. Запрещаю болтать об этом: не желаю, чтобы распространилась паника. Ты понял, Дроухард? Язык велю выдрать, если проговоришься.
– Я понял, князь.
– Ну и прекрасно. – Агловаль поднялся. – Теперь иди, не стану мешать пиршеству, не стану провоцировать слухи. Бывай, Дроухард, пожелай нареченным счастья от моего имени.
– Премного благодарен, милсдарь князь.
Эсси Давен, сидевшая на табуретке в окружении плотного венчика слушателей, напевала мелодичную и грустную балладу о достойной сожаления судьбе покинутой любовницы. Лютик, опершись о столб и бормоча себе под нос, высчитывал на пальцах такты и слоги.
– Ну как? – спросил он. – Получил работу?
– Получил. – Ведьмак не стал вдаваться в подробности, до которых, впрочем, барду не было никакого дела.
– Говорил я, нюхом чую письма и деньги. Хорошо, очень хорошо. Я заработаю, ты заработаешь, будет на что погулять. Поедем в Цидарис, успеем на праздник сбора винограда. А сейчас прости на минутку. Я там, на лавке, высмотрел кое-что интересное.
Геральт проследил за взглядом поэта, но, кроме нескольких девушек с полураскрытыми ртами, не обнаружил ничего любопытного. Лютик одернул курточку, сдвинул шапочку набекрень к правому уху и пляшущей походкой направился к лавке. Ловким фланговым маневром обойдя стерегущих девиц матрон, он начал свой обычный «ритуал щеренья зубов».
Эсси Давен окончила балладу, получила аплодисменты, небольшой мешочек и большой букет красивых, хоть и несколько привядших хризантем.
Геральт кружил меж гостей, выискивая случай занять место за столом, уставленным яствами. Он тоскливо поглядывал на исчезающие в ускоренном темпе маринованные селедки, голубцы, вареные тресковые головы и бараньи котлеты, на разрываемые на куски кружки колбасы и каплунов, разрубаемых ножами вяленых лососей и свиную ветчину. Проблема состояла в том, что на лавках за столом не было свободного места.
Девушки и матроны, несколько расшевелившиеся, обложили Лютика, пискливо требуя песен. Лютик искренне улыбался и отказывался, неловко изображая из себя скромника. Геральт, преодолев робость, чуть не силой пробился к столу.
Престарелый тип, остро пахнущий уксусом, поразительно вежливо и охотно подвинулся, чуть было не свалив с лавки соседей. Геральт незамедлительно принялся за еду и мгновенно опустошил единственную тарелку, до которой смог дотянуться. Пахнущий уксусом старик подсунул ему следующую. Ведьмак с благодарностью и сосредоточенно выслушал длиннющую тираду касательно теперешних времен и теперешней молодежи. «Уксусник» упорно именовал послабление нравов «поносом», поэтому Геральту непросто было хранить серьезность.
Эсси стояла у стены, под пучком омелы, в одиночестве, настраивая лютню. Ведьмак видел, как к ней приближается юноша в узком парчовом кафтане, как что-то говорит поэтессе, слабо улыбаясь. Эсси взглянула на юношу, немного скривив красивые губы, быстро произнесла несколько слов. Юноша ссутулился и скоренько отошел, а его уши, красные, как рубины, еще долго светились в полумраке.
– …мерзость, позор и срамота, – продолжал «уксусник». – Сплошной великий понос, милсдарь.
– Верно, – неуверенно подтвердил Геральт, вытирая тарелку хлебом.
– Прошу тишины, благородные дамы, благородные, значить, господа! – крикнул Дроухард, выходя на середину залы. – Знаменитый мэтр Лютик, хоть и немного, значить, хворый телом и притомившийся, споет для нас знаменитую балладу о знаменитой королеве Марьенне и Черном Вороне! Он проделает это в ответ на горячую, значить, просьбу мельниковой дочери мазели Биелки, которой, как он выразился, отказать не может.
Мельникова дочка Биелка, одна из наименее пригожих девушек среди всех сидевших на лавке, покрасивела в мгновение ока. Поднялись крики и хлопки, заглушившие очередной «понос» старичка, отдающего уксусом. Лютик выждал, пока наступит полная тишина, проиграл на лютне эффектное вступление и начал петь, не отрывая глаз от дочери мельника Биелки, которая хорошела от куплета к куплету. «Воистину, – подумал Геральт, – этот сукин сын действует эффективнее, чем чародейские кремы и мази, которые продает Йеннифэр в своем Венгерберге».
Он увидел, как Эсси проскользнула за спинами столпившихся полукругом слушателей Лютика, как осторожно скрылась в дверях, ведущих на террасу. Руководимый странным предчувствием, он ловко выбрался из-за стола и вышел следом.
Она стояла, опершись локтями о перила террасы-помоста, втянув голову в маленькие приподнятые плечи. И глядела на покрытое рябью море, блестевшее в свете луны и портовых огней. Под ногой Геральта скрипнула половица. Эсси выпрямилась.
– Прости, я не хотел помешать, – сказал он скучным голосом, думая увидеть на ее губах ту неожиданную гримасу, которой она только что угостила «парчового юношу».
– Ты мне не мешаешь, – ответила она и улыбнулась, откинув прядь. – Мне нужно было не уединение, а свежий воздух. Тебе тоже мешают дым и духота?
– Немножко. Но еще больше тяготит сознание, что я обидел тебя. Я пришел извиниться, Эсси, попробовать найти повод для приятной беседы.
– Извиниться должна я, – сказала девушка. – Я слишком резко отреагировала. Я всегда реагирую резко, не умею сдерживаться. Прости и предоставь мне вторую возможность. Поговорить.
Он подошел, облокотился о перила рядом с ней. Почувствовал пышущее от нее тепло, легкий аромат вербены. Он любил запах вербены, хотя запах вербены и не был запахом сирени и крыжовника.
– С чем у тебя ассоциируется море, Геральт? – вдруг спросила она.
– С беспокойством, – ответил он, почти не задумываясь.
– Интересно. А ты кажешься таким спокойным и сдержанным.
– Я не сказал, что чувствую беспокойство. Ты спросила об ассоциации.
– Ассоциация – зеркало души. Мне кое-что известно об этом, я – поэт.
– A у тебя, Эсси, с чем ассоциируется море? – быстро спросил он, чтобы покончить с рассуждениями о беспокойстве, которое чувствовал.
– С вечным движением, – не сразу ответила она. – С переменой. И с загадкой, с тайной, с чем-то, чего я не схватываю, что могла бы описать тысячью способами, тысячами стихов, так и не дойдя до сути, до сущности. Да, пожалуй, именно так.
– Стало быть, – сказал он, чувствуя, что вербена все сильнее действует на него, – то, что ты ощущаешь, – тоже беспокойство. А кажешься такой спокойной и сдержанной.
– Я и не спокойна, и не сдержанна, Геральт.
Это произошло неожиданно, совершенно неожиданно. Жест, который он сделал и который мог быть лишь прикосновением, легким прикосновением к ее руке, переродился в крепкое объятие. Он быстро, хоть и не грубо, привлек ее к себе, их тела порывисто, бурно соприкоснулись. Эсси застыла, напряглась, сильно выгнула тело, крепко уперлась руками в его руки, так, словно хотела сорвать, сбросить их с талии, но вместо этого только крепче схватила их, наклонила голову, раскрыла губы.
– Зачем… зачем это? – шепнула она. Ее глаз был широко раскрыт, золотой локон опустился на щеку.
Он спокойно и медленно наклонил голову, приблизил лицо, и они вдруг сомкнулись губами в поцелуе. Однако Эсси и теперь не отпустила его рук, стискивающих ее талию, и по-прежнему сильно изгибала спину, стараясь не соприкасаться телами. Оставаясь в такой позе, они медленно, словно в танце, кружились. Она целовала его охотно, смело. И долго. Потом ловко и без труда высвободилась из его рук, отвернулась, снова оперлась о перила, втянув голову в плечи. Геральт неожиданно почувствовал себя отвратительно, неописуемо глупо. Это ощущение удержало его от того, чтобы приблизиться к ней, обнять ссутулившиеся плечи.
– Зачем? – спросила она холодно, не поворачиваясь. – Зачем ты это сделал?
Она глянула на него краешком глаза, и ведьмак вдруг понял, что ошибся. Неожиданно понял, что фальшь, ложь, притворство и бравада завели его прямо в трясину, где между ним и бездной будут уже только пружинящие, сбившиеся в тонкий покров травы и мхи, готовые в любую минуту уступить, разорваться, лопнуть.
– Зачем? – повторила она.
Он не ответил.
– Ищешь женщину на ночь?
Он не ответил.
Эсси медленно отвернулась, коснулась его плеча.
– Вернемся в залу, – свободно сказала она, но его не обманула эта легкость, он почувствовал, как она напряжена. – Не делай такой мины. Ничего не случилось. А то, что я не ищу мужчины на ночь, не твоя вина. Правда?
– Эсси…
– Возвращаемся, Геральт. Лютик уже бисировал дважды. Теперь моя очередь. Пойдем, я спою…
Она как-то странно взглянула на него и, дунув, откинула прядь с глаза.
– Спою для тебя.

4 

– Ого, – разыграл удивление ведьмак. – Явился, однако? Я думал, не вернешься на ночь.
Лютик закрыл дверь на крючок, повесил на гвоздь лютню и шапочку с эгреткой, снял куртку, отряхнул и положил на мешки, валявшиеся в углу комнаты. Кроме мешков, лохани и огромного, набитого гороховой соломой матраца, в комнате на чердаке не было никакой мебели – даже свеча стояла на полу, в застывшей лужице воска. Дроухард восхищался Лютиком, но, видать, не настолько, чтобы отдать в его распоряжение комнату или хотя бы эркер.
– А почему это ты думал, – спросил Лютик, стягивая башмаки, – что я не вернусь на ночь?
– Думал, – ведьмак приподнялся на локте, хрустнув соломой, – пойдешь петь серенады под окном прекрасной Биелки, в сторону которой весь вечер вывешивал язык, словно кобель при виде суки.
– Ха-ха, – засмеялся бард. – До чего ж ты глуп. Биелка? Чихал я на Биелку. Просто я хотел вызвать ревность у Акаретты, за которой приударю завтра. Подвинься.
Лютик повалился на матрац и стянул с Геральта попону. Геральт, чувствуя странную злобу, отвернулся к маленькому оконцу, сквозь которое, не поработай там пауки, было бы видно звездное небо.
– Чего набычился? – спросил поэт. – Тебе лихо, что я бегаю за девчонками? С каких пор? Может, ты стал друидом и принес обет чистоты? А может…
– Перестань токовать. Я устал. Ты не заметил, что впервые за две недели у нас есть крыша над головой и матрац? Тебя не радует мысль, что под утро нам не накапает на носы?
– Для меня, – размечтался Лютик, – матрац без девочки – не матрац. Он – неполное счастье, а что есть неполное счастье?
Геральт глухо застонал, как всегда, когда на Лютика находила ночная болтливость.
– Неполное счастье, – продолжал Лютик, вслушиваясь в собственный голос, – это как… как прерванный поцелуй. Что скрипишь зубами, позволь спросить?
– До чего ж ты нуден, Лютик. Ничего, только матрацы, девочки, попки, сиськи, неполное счастье и поцелуйчики, прерванные собаками, которых науськивают на тебя родители невест. Что ж, видно, иначе ты не можешь. Видимо, только фривольность – чтобы не сказать неразборчивый блуд – позволяет вам слагать баллады, писать стихи и петь. Видимо, это – запиши! – темная сторона таланта.
Он сказал слишком много и недостаточно холодно. И Лютик запросто и безошибочно раскусил его.
– Так, – сказал он спокойно. – Эсси Давен по прозвищу Глазок. Прелестный глазок Глазка остановился на ведьмаке и вызвал в душе ведьмака смятение. Ведьмак повел себя по отношению к Глазку, как жак перед принцессой. И вместо того чтобы винить себя, винит ее и ищет в ней темные стороны.
– Глупости, Лютик.
– Нет, дорогой мой. Эсси произвела на тебя впечатление, не скрывай. Впрочем, не вижу ничего безнравственного. Но будь осторожен, не ошибись. Она не такая, как ты думаешь. Если у ее таланта и есть темные стороны, то наверняка не такие, какие ты себе вообразил.
– Догадываюсь, – сказал ведьмак, совладав с голосом, – ты знаешь ее очень хорошо.
– Достаточно хорошо. Но не так, как думаешь ты. Не так.
– Довольно оригинально для тебя, согласись.
– Глупый ты. – Бард потянулся, подложил обе руки под голову. – Я знаю Куколку почти с детства. Она для меня… ну… как младшая сестра. Повторяю, не ошибись, не сглупи… Тем самым ты доставишь ей огромную неприятность, потому что и ты произвел на нее впечатление. Признайся, ты хочешь ее?
– Даже если и так, то, в противоположность тебе, я не привык это обсуждать, – отрезал Геральт. – И сочинять об этом песенки. Благодарю за то, что ты о ней сказал. Быть может, действительно спас меня от глупой ошибки. И конец. Тема исчерпана.
Лютик некоторое время лежал неподвижно и молчал, но Геральт знал его слишком хорошо.
– Знаю, – сказал поэт.
– Ни хрена ты не знаешь, Лютик.
– Знаешь, в чем проблема, Геральт? Тебе кажется, будто ты иной. Ты носишься со своей «инностью», с тем, что принимаешь за ненормальность. Ты со своей «ненормальностью» нагло навязываешься всем, не понимая, что для большинства трезвомыслящих людей ты самый нормальнейший в мире человек, и дайте боги, чтобы все были такими нормальными. У тебя более быстрая реакция, вертикальные зрачки? Ты видишь в темноте как кошка? Разбираешься в чарах? Тоже мне великое дело! Я, дорогой мой, когда-то знал трактирщика, который ухитрялся в течение десяти минут непрерывно пускать ветры, да так, что они складывались в мелодию псалма: «О, прииди, прииди, утренняя заря». И все же, несмотря на необычный, как там ни говори, талант, трактирщик был самым нормальным среди нормальных, была у него жена, дети и бабка, разбитая параличом…
– Что тут общего с Эсси Давен? Ты можешь объяснить?
– Само собой. Тебе безо всяких оснований почудилось, якобы Глазок заинтересовалась тобой из нездорового, прямо-таки извращенного любопытства, что она глядит на тебя как на диковинку, двухголового теленка либо саламандру в зверинце. И ты тут же надулся, как индюк, дал ей при первой же оказии неприличный, незаслуженный реприманд, хотя, видят боги, я не знаю, что это означает, возвратил удар, которого она не нанесла. Я был тому свидетелем. Как дальше развивались события, я уже не видел, но заметил ваше бегство из залы и ее порозовевшие ланиты, когда ты вернулся. Да, Геральт. Я пытаюсь предостеречь тебя от ошибки, а ты ее уже совершил. Ты хотел отыграться на ней за нездоровое, по твоим понятиям, любопытство. Решил этим любопытством воспользоваться.
– Повторяю, ты несешь чепуху.
– Решил попробовать, – невозмутимо продолжал бард, – а не удастся ли уволочь ее на сенник, узнать, не будет ли ей интересно заняться любовью с чудаком, перевертышем-ведьмаком. К счастью, Эсси оказалась умнее и благородно смилостивилась над твоей глупостью, поняв ее причину. Я делаю такой вывод на основании того, что ты вернулся с террасы не с распухшей физиономией.
– Ты кончил?
– Кончил.
– Ну тогда спокойной ночи.
– Знаю, отчего ты злишься и скрипишь зубами.
– Еще бы. Ты ведь знаешь все.
– Знаю, кто тебя так переиначил, кому ты обязан тем, что не можешь понять нормальной женщины. Ну и влезла же тебе в печенку твоя Йеннифэр, провалиться мне на этом месте, если я понимаю, что ты в ней нашел.
– Прекрати, Лютик.
– А в натуре-то ты предпочитаешь нормальную девушку, такую как Эсси. Что ты нашел в чародейке такого, чего нет у Эсси? Разве что возраст? Глазок, может, не самая юная, но ей столько лет, на сколько она выглядит. А знаешь, в чем когда-то призналась мне Йеннифэр после нескольких бокалов? Ха-ха… Она сказала, что впервые делала это с мужчиной тика в тику через год после того, как изобрели двухлемешный плуг.
– Лжешь, Йеннифэр не переносит тебя, как моровую язву, и никогда бы не раскрылась.
– Ладно, соврал я, признаюсь.
– Незачем. Я тебя знаю.
– Тебе только кажется, будто знаешь. Не забывай – я натура сложная.
– Лютик, – вздохнул ведьмак, действительно чувствуя, как слипаются глаза. – Ты циник, свинтус, бабник и лжец. И ничего, поверь, ничего сложного в тебе нет. Спокойной ночи.
– Спокойной.

5 

– А ты рано встаешь, Эсси.
Поэтесса улыбнулась, придерживая развевающиеся на ветру волосы. Осторожно вошла на мол, обходя дыры и прогнившие доски.
– Я не могла упустить возможность увидеть ведьмака за работой. Снова будешь утверждать, якобы я слишком любопытна? Ну что ж, не скрываю, и верно, очень любопытна. Как дела?
– Какие дела?
– Ах, Геральт. Ты недооцениваешь моей любознательности, моего таланта улавливать и интерпретировать услышанное. Я уже все знаю о несчастье с ловцами жемчуга, знаю подробности твоего уговора с Агловалем, знаю, что ищешь моряка, который согласится поплыть туда, к Драконьим Клыкам. Ну и как, нашел?
Геральт некоторое время внимательно глядел на нее, потом вдруг решился.
– Нет. Не нашел. Ни одного.
– Боятся?
– Боятся.
– Как же ты думаешь заняться разведкой, не выйдя в море? Как, не имея возможности отплыть, хочешь схватить за шкуру чудовище, которое убило ловцов?
Он взял ее за руку и свел с помоста. Они шли медленно по берегу моря, по каменистому пляжу, вдоль выволоченных на берег баркасов, меж рядов сетей, развешенных на шестах, меж покачивающихся на ветру занавесей из вялящихся рыб. Геральт неожиданно обнаружил, что общество поэтессы ему вовсе не мешает, что она не утомительна и не нахальна. Кроме того, он надеялся, что спокойная и деловая беседа сотрет последствия того глупого поцелуя на террасе. Тот факт, что Эсси пришла на мол, позволял надеяться, что она на него не в обиде. Он был этому рад.
– Схватить за шкуру чудовище, – проворчал он, повторяя ее слова. – Если б еще ведать как. Я очень мало знаю о морских страховидлах.
– Интересно. Насколько мне известно, в море чудовищ гораздо больше, чем на суше. Как по количеству, так и по разнообразию. Казалось бы, море должно быть неплохим полем деятельности для ведьмака.
– Однако – нет.
– Почему?
– Наступление людей на море, – он отвернулся, откашлялся, – началось недавно. Ведьмаки были нужны раньше, на суше, на первом этапе колонизации. Мы не годимся для войны с существами, обитающими в море, хотя, верно, в нем полным-полно всякой агрессивной нечисти. Но наших ведьмачьих способностей недостаточно в борьбе против морских чудищ. Эти существа для нас либо чересчур велики, слишком хорошо защищены броней, либо очень уж уверенно чувствуют себя в своей стихии. А то и одновременно все, вместе взятое.
– А чудовище, которое убило ловцов? Не догадываешься, что это было?
– Может, кракен?
– Нет. Кракен разбил бы лодку, а лодка осталась целой. И, говорят, полна крови. – Глазок сглотнула и заметно побледнела. – Не думай, что я умничаю. Я выросла у моря, кое-что видела.
– Так что это могло быть? Гигантский кальмар? Он мог стащить людей с палубы…
– Тогда не было бы крови. Это не кальмар, не касатка, не дракопаха. Ведь они не разбили, не перевернули лодку. Это вошло на палубу и там учинило резню. Возможно, ты ошибаешься, ища в море?
Ведьмак задумался.
– Ты начинаешь меня удивлять, Эсси, – сказал он. Поэтесса покраснела. – Не исключено: это могло напасть с воздуха. Какие-нибудь дракоптица, гриф, выворотень, летюга или вилохвост. Может, даже рух…
– Прости, – прервала его Эсси. – Гляди, кто идет?
По берегу приближался Агловаль, один, в сильно намокшей одежде. Он был заметно зол, а увидев их, стал прямо-таки пунцовым от ярости.
Эсси сделала книксен, Геральт наклонил голову, приложил руку к груди.
– Я торчу на камнях три часа кряду, почти с рассвета, – сплюнул Агловаль. – А она даже не показалась. Три часа, дурак дураком, на камнях, которые заливают волны. В мокрых штанах.
– Сожалею, – буркнул ведьмак.
– Ты сожалеешь? – взорвался князь. – Сожалеешь! Это твоя вина. Ты провалил все. Все испоганил!
– Что именно? Я был всего лишь переводчиком…
– К черту, – живо прервал Агловаль, поворачиваясь к нему боком. Профиль у него был воистину королевский, хоть на монетах чекань. – Зачем только я тебя нанимал! Это звучит парадоксально, но, пока не было переводчика, мы лучше понимали друг друга, я и Шъееназ, если ты знаешь, о чем я. А теперь… Слышал, что болтают в городе? Шушукаются по углам: мол, ловцы погибли потому, что я разозлил сирену. Дескать, это ее месть.
– Ерунда, – холодно бросил ведьмак.
– А если не ерунда? – проворчал князь. – Откуда мне знать, что ты ей тогда наплел? И на что она способна? С какими чудищами якшается там, в глубине? Докажи, что все это ерунда. Принеси мне голову чудовища, которое убило ловцов. Берись за работу, вместо того чтобы флиртовать на пляже.
– За работу? – поинтересовался ведьмак. – Как? Выйти в море верхом на бочке? Твой Зелест угрожал матросам пытками и шибеницей, и все равно никто не хочет. Сам Зелест тоже не намерен. Тогда как…
– Какое мне дело как? – прервал Агловаль. – Твоя забота! Для чего нужны ведьмаки, если не для того, чтобы порядочные люди не ломали себе голову, решая, как освободиться от чудовищ? Я нанял тебя и требую, чтобы ты свою работу выполнил. А нет, так выматывайся, иначе погоню кнутами до самых границ моих владений!
– Успокойтесь, высокородный князь, – тихо проговорила Глазок, но ее бледность и дрожь в руках выдавали возбуждение. – И не надо угрожать Геральту, убедительно прошу. К счастью, у нас с Лютиком есть друзья. К примеру, король Этайн из Цидариса очень любит нас и наши баллады. Король Этайн – просвещенный монарх и всегда говорит, что наши баллады – не просто бравурная мелодия и рифмы, но и способ передачи сведений и знаний, что это хроника человечества. Вам очень хочется, благородный князь, попасть в хронику человечества? Могу помочь.
Агловаль несколько секунд глядел на нее холодным, пренебрежительным взглядом.
– У погибших ловцов были жены и дети, – сказал он наконец гораздо тише и спокойней. – Оставшиеся в живых, когда голод заглянет им в горшки, быстро выйдут в море снова. Ловцы жемчуга, губок, устриц и омаров, рыбаки. Все. Сейчас они боятся, но голод победит страх. Они выйдут в море. Но вернутся ли? Как считаешь, Геральт? Мазель Давен? Интересно б послушать вашу балладу, которую вы об этом сложите. Балладу о ведьмаке, бездеятельно стоящем на берегу и взирающем на окровавленные палубы лодок, на плачущих детей.
Эсси побледнела еще больше, но гордо вскинула голову, дунула на прядь и уже собиралась ответить, но Геральт быстро схватил ее за руку и сжал, предупреждая готовые вырваться слова.
– Довольно, – сказал он. – Во всем этом потопе слов было только одно, по-настоящему стоящее. Ты нанял меня, Агловаль. Я согласился и выполню задание, если оно вообще выполнимо.
– Рассчитываю на это, – коротко ответил князь. – До встречи. Мой поклон, мазель Давен.
Эсси не присела, только кивнула. Агловаль подтянул мокрые брюки и пошел к порту, покачиваясь на камнях. Только теперь Геральт заметил, что все еще держит поэтессу за руку, а та и не пытается вырвать ее. Он разжал пальцы. Эсси, понемногу успокаиваясь, повернулась к нему лицом. Румянец возбуждения уже сошел.
– Тебя легко заставить. Достаточно нескольких слов о женщинах и детях. А сколько говорят, какие бесчувственные вы, ведьмаки. Послушай, Агловалю наплевать на женщин, детей, стариков. Он хочет, чтобы возобновили ловлю жемчуга, потому что каждый день, когда его не приносят, он терпит убытки. Он тебя дурачит голодными детьми, а ты готов тут же рисковать жизнью…
– Эсси, – прервал ведьмак. – Я – ведьмак. Моя профессия – рисковать жизнью. Дети тут совершенно ни при чем.
– Меня не обманешь.
– Откуда ты взяла, что собираюсь?
– А оттуда, что если б ты был таким холодным профессионалом, каким хочешь казаться, то попытался бы набить цену. А ты словом не обмолвился о плате. Ну хорошо, довольно об этом. Возвращаемся?
– Пройдемся еще.
– С удовольствием. Геральт?
– Слушаю.
– Я ведь говорила, что выросла у моря. Умею управлять лодкой и…
– Выкинь из головы.
– Почему?
– Выкинь, и все тут, – повторил он резко.
– Ты мог бы… сформулировать это повежливее.
– Мог бы. Но ты бы решила… черт знает, что бы ты решила. А я – бесчувственный ведьмак и холодный профессионал. Я рискую собственной жизнью. Чужой – нет.
Эсси замолчала. Он видел, как она стиснула губы, как мотнула головой. Порыв ветра снова растрепал ей волосы, на мгновение прикрыл лицо путаницей золотых нитей.
– Я просто хотела тебе помочь, – сказала она.
– Знаю. Благодарю.
– Геральт?
– Слушаю.
– А если в слухах, о которых упоминал Агловаль, что-то есть? Ты же знаешь, сирены не везде и не всегда бывают доброжелательными. Известны случаи…
– Не верю.
– Водороски, – задумавшись, продолжала Глазок, – нереиды, тритоны, морские нимфы. Кто знает, на что они способны. А Шъееназ… У нее есть причины…
– Не верю, – прервал он.
– Не веришь или не желаешь поверить?
Он не ответил.
– И ты хочешь, чтобы тебя считали холодным профессионалом? – спросила она, странно улыбнувшись. – Тем, кто думает не головой, а острием меча? Если хочешь, я скажу, каков ты в действительности.
– Я знаю, какой я в действительности.
– Ты впечатлительный, чуткий, – сказала она тихо. – В глубине души ты полон тревоги. Меня не обманешь каменной физиономией и холодным голосом. Ты – впечатлительный, и именно впечатлительность заставляет тебя бояться, а вдруг да то, против чего ты собираешься выступить с мечом в руке, окажется правым, получит моральный перевес…
– Нет, Эсси, – медленно проговорил он. – Не ищи во мне тем для трогательных баллад о ведьмаке, разрываемом внутренними противоречиями. Возможно, я и хотел бы, чтобы было так, но этого нет. Мои моральные дилеммы разрешают за меня кодекс и воспитание.
– Не говори так! – воскликнула она. – Я не понимаю, почему ты стараешься…
– Эсси, – снова прервал он. – Попробуй понять меня правильно. Я не странствующий рыцарь.
– Но и не холодный, бездумный убийца.
– Верно, – спокойно согласился он. – Не холодный и бездумный, хотя многие считают иначе. Но не моя впечатлительность и свойства характера возвышают меня, а надменная и грубая гордость специалиста, убежденного в своей значимости. Профессионала, в которого вколотили, что законы его профессии и холодная рутина важнее эмоций, что они предохраняют его от ошибок, которые можно совершить, ежели заплутаться в дилеммах Добра и Зла, Порядка и Хаоса. Не я эмоционален, а ты. Впрочем, того требует твоя профессия, правда? Это ты забеспокоилась, подумав, что симпатичная на первый взгляд отвергнутая сирена напала на ловцов жемчуга в приступе отчаянной мести. Ты сразу начинаешь искать для сирены оправдания, смягчающие обстоятельства, вздрагиваешь при мысли, что ведьмак, которому заплатил князь, прикончит прелестную сирену только за то, что та осмелилась поддаться эмоциям. А ведьмак, Эсси, свободен от таких дилемм. И от эмоций. Даже если окажется, что виновата сирена, ведьмак не убьет ее, потому что это запрещает кодекс. Кодекс решает дилемму за ведьмака.
Глазок взглянула на него, быстро подняв голову.
– Любую дилемму?
«Она знает про Йеннифэр, – подумал он. – Знает. Эх, Лютик, Лютик, стервозный ты сплетник…»
Они глядели друг на друга.
«Что скрывается в твоих синих глазах, Эсси? Любопытство? Увлеченность моим отличием? Каковы темные стороны твоего таланта, Глазок?»
– Прости, – сказала она. – Глупый вопрос. И наивный. Говорящий о том, что я вроде бы поверила тому, что ты сказал. Возвращаемся. Ветер пронизывает до костей. Смотри, как колышется море.
– Вижу. Знаешь, Эсси, это интересно…
– Что – интересно?
– Голову дам на отсечение, что камень, на котором Агловаль встречается с сиреной, был ближе к берегу и крупнее. А сейчас его не видно.
– Прилив, – коротко сказала Эсси. – Скоро вода дойдет вон туда, под обрыв.
– Даже туда?
– Да. Вода здесь поднимается и опускается сильнее локтей на десять, потому что тут, в теснине и устье реки, возникает так называемое приливное эхо, или как там его именуют моряки.
Геральт глядел на мыс, на Драконьи Клыки, вгрызающиеся в гудящий, вспененный прибой.
– Эсси, а когда отлив начнется?
– Что?
– Как далеко отступит море?
– А что? Ах, поняла. Да, ты прав. Оно отступит до линии шельфа.
– Линии чего?
– Ну, как бы полки, образующей дно, плоского мелководья, резко обрывающегося на границе глубины.
– А Драконьи Клыки?
– Они точно на краю.
– И до них можно будет дойти посуху? Сколько времени будет в моем распоряжении?
– Не знаю, – поморщилась Глазок. – Надо расспросить местных. Но не думаю, Геральт, что это удачная мысль. Посмотри, между сушей и Клыками камни, весь берег изрезан заливчиками и небольшими фиордами. Когда начнется отлив, там образуются ущелья, котлы, заполненные водой. Не знаю…
Со стороны моря, от едва видимых скал, донесся плеск. И громкий певучий окрик.
– Белоголовый! – кричала сирена, грациозно перескакивая с гребня одной волны на другую и молотя по воде быстрыми изящными ударами хвоста.
– Шъееназ! – ответил он, махнув рукой.
Сирена подплыла к камням, встала вертикально в пенящейся глуби, обеими руками откинула волосы на спину, демонстрируя при этом торс со всеми его прелестями. Геральт кинул взгляд на Эсси. Девушка слегка зарумянилась и с сожалением и смущением на мгновение кинула взгляд на собственные выпуклости, едва обозначенные под платьицем.
– Где мой? – пропела Шъееназ, подплывая ближе. – Он должен был ждать.
– Ждал три часа и ушел.
– Ушел? – высокой трелью удивилась сирена. – Не стал ждать? Не выдержал каких-то несчастных трех часов? Так я и думала. Ни капли жертвенности! Ну нисколечко! Противный, противный, противный! А что делаешь здесь ты, белоголовый? Прогуливаешься с любимой? Прекрасная пара, только вот ноги вас уродуют.
– Это не моя любимая. Мы едва знакомы.
– Да? – удивилась Шъееназ. – А жаль. Вы подходите друг другу, прекрасно смотритесь рядом. Кто она?
– Я Эсси Давен, поэтесса, – пропела Глазок с акцентом и мелодичностью, по сравнению с которыми голос ведьмака звучал как воронье карканье. – Приятно познакомиться, Шъееназ.
Сирена шлепнула ладонями по воде, звучно рассмеялась.
– Как хорошо! Ты знаешь нашу речь! Даю слово, вы поражаете меня, люди. Воистину нас разделяет вовсе не так много, как утверждают некоторые.
Ведьмак был удивлен не меньше сирены, хоть и мог предполагать, что образованная и начитанная Эсси лучше него знает Старшую Речь, язык эльфов, певучую версию которого использовали сирены, водороски и нереиды. Ему должно было быть ясно также и то, что певучесть и сложная мелодика речи сирен, осложнявшие ему общение, Глазку его только облегчали.
– Шъееназ! – воскликнул он. – Кое-что нас все-таки разделяет, и порой этим оказывается пролитая кровь! Кто… кто убил ловцов жемчуга там, у двух скал? Скажи!
Сирена нырнула, взбурлив воду. Через секунду снова выскочила на поверхность, а ее красивое личико съежилось в противной гримасе.
– Не смейте! – пронзительно крикнула она. – Не смейте приближаться к Ступеням! Это не для вас! Не ссорьтесь с ними! Это не для вас!
– Что? Что не для нас?
– Не для вас! – воскликнула Шъееназ, бросаясь всем телом на волны.
Высоко взметнулись брызги. Еще мгновение был виден ее хвост, раздвоенный узкий плавник, бьющий по волнам. Потом она скрылась в глубине.
Глазок поправила волосы, взвихренные ветром. Она стояла молча, наклонив голову.
– Не знал, что ты так хорошо владеешь Старшей Речью, Эсси.
– И не мог знать, – ответила она с горечью в голосе. – Ведь… ведь мы едва знакомы.

6 

– Геральт, – сказал Лютик, осматриваясь и принюхиваясь, будто гончий пес. – Тут жутко воняет, не считаешь?
– Как сказать. – Ведьмак потянул носом. – Я бывал в таких местах, где воняет еще хуже. Тут – всего-навсего запах моря.
Бард отвернулся и сплюнул меж камней. Вода булькала в каменных распадах, пенясь и шумя, приоткрывая промытые волнами, заполненные галькой расселины.
– Глянь, как все здорово высохло. Куда подевалась вода? Что они такое, эти отливы и приливы? Никогда не задумывался?
– У меня были другие заботы.
– Думаю, – Лютик слегка вздрогнул, – там, в глубине, на самом дне чертова океана, сидит преогромнейшее чудище, толстая чешуйчатая уродина, жаба с рогами на мерзкой башке. И время от времени засасывает воду, а с водой все живое и годное в пищу: рыб, тюленей, черепах – все. А потом, насытившись, вырыгивает воду – и получается прилив. Как думаешь, Геральт?
– Думаю, что ты глуп. Йеннифэр когда-то сказала, что приливы и отливы вызваны Луной.
Лютик захохотал.
– Какая ерундистика! Что общего у Луны с морем? На Луну только собаки воют. Купила тебя, Геральт, твоя врушка, посмеялась над тобой. Насколько мне известно, не в первый раз.
Ведьмак не ответил. Он смотрел на блестевшие от воды камни в проточинах, открывшихся при отливе. В них все время вздымалась пена, но похоже было, что пройти удастся.
– Ну что ж, за дело, – сказал он, встал и поправил на спине меч. – Дольше ждать нельзя, можем не успеть до начала прилива. Ты по-прежнему настаиваешь на том, чтобы идти со мной?
– Да. Темы для баллад – не шишки, их под елками не собирают. Кроме того, у Куколки завтра день рождения.
– Не улавливаю связи.
– А жаль. У нас, нормальных людей, принято делать друг другу подарки по случаю дня рождения. На покупки у меня не хватит финансов. Найду что-нибудь на дне морском.
– Селедку? Каракатицу?
– Дурной! Янтарь, может, морского конька или красивую раковину. Ведь важен символ, доказательство памяти и симпатии. Я люблю Глазок, хочу доставить ей радость. Не понимаешь? Так я и думал. Пошли. Ты – первый, потому как там может сидеть какое-нибудь чудо.
– Ладно. – Ведьмак спустился с обрыва на осклизлые, покрытые водорослями камни. – Пойду первым, чтобы в случае чего защитить тебя. В доказательство памяти и симпатии. Только запомни: как я крикну, хватай ноги в руки и чтоб не путался у меня под мечом. Мы идем не морских коньков собирать. Идем расправляться с чудовищем, которое мордует людей.
Они двинулись вниз, в трещины освободившегося от воды дна, местами по колено в воде, все еще кипевшей в каменных ущельях. Увязали в мульдах, выстланных песком и морскими водорослями. Ко всему прочему начался дождь, так что вскоре они промокли до нитки. Лютик то и дело останавливался, ковырял палочкой в гальке и клубках водорослей.
– Взгляни, Геральт, рыбка. Вся красная, черт меня возьми. А это? О, маленький угорь. А это? Это что такое? Похоже на огромную прозрачную блоху. А это… О господи! Гера-а-альт!
Ведьмак резко обернулся, держа руку на мече.
Это был человеческий череп, белый, отполированный о камни, заклинившийся в скальной расселине и забитый песком. И не только песком. Лютик, увидев извивающегося в глазнице многощетинкового червя, затрясся и издал очень неприятный звук. Ведьмак пожал плечами, направляясь в сторону освободившейся от воды каменной равнины, к зубчатым рифам, именуемым Драконьими Клыками и сейчас напоминающим горы. Шел осторожно. Дно было усеяно голотуриями, раковинами, кустиками водорослей. В лужах и впадинах раскачивались огромные медузы и метались змеехвостки. Маленькие пестрые крабы удирали от них, двигаясь бочком, перебирая ножками.
Геральт уже издалека заметил труп, застрявший между камнями. Утопленник шевелил выступающей из-под водорослей грудной клеткой, хотя в принципе ему уже нечем было шевелить. Вокруг него и в нем кишмя кишели крабы. Труп не мог находиться в воде больше суток, но крабы ободрали его так, что осматривать не было смысла. Ведьмак молча изменил направление, обходя труп стороной. Лютик ничего не заметил.
– Ну и несет же тут, – выругался он, догоняя Геральта, плюнул, стряхнул воду с шапочки. – И льет, и холодно. Простужусь, потеряю голос, черт побери…
– Не ной. Если хочешь вернуться, дорогу знаешь.
Сразу за основанием Драконьих Клыков раскинулась полка, а дальше была голубизна, спокойно волнующееся море. Граница отлива.
– Эй, Геральт. – Лютик осмотрелся. – Твое чудовище, похоже, было достаточно разумно, чтобы выбраться в открытое море вместе с уходящей водой. А ты, верно, думал, оно будет лежать где-нибудь тут брюхом кверху и ждать, пока ты его затюкаешь?
– Помолчи.
Ведьмак приблизился к краю полки, опустился на колени, осторожно оперся руками на острые раковины, прикрепившиеся к скале. Не видно было ничего, вода была темная, а поверхность замутненная.
Лютик исследовал закоулки рифов, пинками отбрасывая от ног наиболее нахальных крабов, осматривал и ощупывал мокрые камни с бородами из свисающих водорослей, украшенных шершавыми колониями ракообразных и улиток.
– Эй, Геральт!
– Что?
– Глянь-ка на эти раковины. Жемчужницы, нет?
– Нет.
– Ты в этом разбираешься?
– Нет.
– Тогда воздержись высказывать свое мнение, пока не начнешь разбираться. Я уверен – жемчужницы. Сейчас наберем жемчуга, будет хоть какая польза от экспедиции, не одна простуда. Собрать, Геральт?
– Собирай. Чудовище нападает на ловцов. Собиратели вроде тебя тоже входят в эту категорию.
– Выходит, мне выпала роль приманки?
– Собирай, собирай. Бери какие покрупнее, если не будет жемчужин, то хоть похлебку сварим.
– Еще чего. Буду брать только жемчужины, а скорлупу – псу под хвост. Черт… Как это открывать? Ножа нет, Геральт?
– Так ты даже ножа не прихватил?
– Я поэт, а не ножовщик. А, ладно, свалю в сумку, а жемчужины выберем потом. Ах ты! Пшел вон!
Краб, которому досталось от Лютиковой ноги, пролетел над головой Геральта и шлепнулся в воду. Ведьмак медленно шел вдоль края полки, вглядываясь в черную, непроницаемую воду и слушая ритмичный стук камня, которым Лютик отбивал улиток от скалы.
– Лютик! Иди сюда, смотри!
Рваная, потрескавшаяся полка неожиданно оканчивалась ровным острым краем, уходящим вниз под прямым углом. Под поверхностью воды были ясно видны огромные прямоугольные, правильные блоки белого мрамора, обросшие водорослями, моллюсками, актиниями, шевелящимися в воде, как цветы на ветру.
– Что такое? Похоже на… ступени, – удивленно шепнул Лютик. – О-о-о, лестница в подземный город. В легендарный Ис, который поглотили волны. Ты слышал легенду о городе бездны, об Исе под Водами? О-о-о, я напишу об этом балладу, такую, что соперников пот прошибет. Надо осмотреть вблизи… Глянь, там какая-то мозаика, что-то выцарапано. Какие-то надписи. Отодвинься-ка, Геральт.
– Лютик! Там глубина! Соскользнешь…
– А, брось… Я и так весь мокрый. Смотри, здесь неглубоко, едва по пояс, на первой-то ступени. И широко, как в бальном зале. О дьявол…
Геральт мгновенно прыгнул в воду и удержал барда, провалившегося по шею.
– Споткнулся об это дерьмо. – Лютик, хватая воздух, отряхнулся, обеими руками поднял большую плоскую раковину с темно-синими створками, обросшую кудряшками водорослей. – Этого добра полно на уступах. Красивый цвет, верно? Дай-ка я положу в твой мешок, мой уже полон.
– Вылезай оттуда, – проворчал разозлившийся ведьмак. – Немедленно поднимайся на полку. Это не игра.
– Тише! Слышал? Что это было?
Геральт, конечно, слышал. Звук долетел снизу, из-под воды. Глухой и глубокий, хоть одновременно хрупкий, тихий, краткий, обрывистый. Звук колокола.
– Колокол, чтоб меня, – шепнул Лютик, выкарабкиваясь на полку. – Я был прав, Геральт. Это колокол из затопленного Иса, колокол города призраков, приглушенный тяжестью глубин. Это проклятые напоминают нам…
– Ты заткнешься наконец?
Звук повторился. На этот раз значительно ближе.
– …напоминают нам, – продолжал Лютик, выжимая полу куртки, – о своей страшной судьбе. Этот звон – предупреждение…
Ведьмак перестал обращать внимание на голос Лютика и переключился на другие мысли. Он чувствовал. Чувствовал что-то.
– Это предупреждение. – Лютик слегка высунул язык, что привык делать, когда сосредоточивался. – Предупреждение… либо, хммм… Чтобы мы не забыли… хммм… хммм… Готово!

Сердце колокола бьется,
Песнь о смерти нам несет.
И тревожный голос рвется…

Вода рядом с ведьмаком забурлила. Лютик крикнул. Появившееся из пены лупоглазое чудище замахнулось на Геральта широким, зазубренным, похожим на косу лезвием. У Геральта меч был в руке с того самого момента, как только вода начала горбиться, так что теперь он лишь развернулся и ударил чудище в отвисший, покрытый чешуей зоб. Тут же развернулся в другую сторону, где возник второй бурун и появилось нечто в странном шлеме и в чем-то, напоминающем латы из позеленевшей меди. Ведьмак широким замахом меча отбил острие направленной в него короткой пики и, с размаху рубанув по змеерыбьей зубастой морде, тут же отскочил к краю полки, разбрызгивая воду.
– Беги, Лютик!
– Давай руку!
– Беги, черт побери!
Новое существо вынырнуло из воды, рассекая воздух кривой саблей, которую держало зеленой шершавой лапой. Ведьмак оттолкнулся от усеянного ракушками края скалы, встал в боевую позицию, но рыбоглазое существо не приближалось. Ростом оно было с Геральта, вода тоже доходила ему до пояса, но внушительно торчащий на спине гребень и раздувшиеся жабры делали его крупнее Геральта. Гримаса, искривившая широкую зубастую пасть, поразительно напоминала жуткую ухмылку.
Существо, не обращая внимания на два вздрагивающих, плавающих в красной воде тела, подняло саблю, которую держало обеими руками за длинную безэфесную рукоять. Еще сильнее напрягая гребень и жабры, оно ловко закрутило клинком в воздухе. Геральт слышал, как легкое острие шипит и жужжит.
Существо сделало шаг вперед, послав в сторону Геральта волну. Геральт тоже завертел мечом. И тоже сделал шаг, принимая вызов.
Рыбоглазый ловко перехватил рукоять пальцами и медленно опустил защищенные черепаховым панцирем и медью руки, погрузив их по самые локти в воду, скрыв под ней оружие. Ведьмак схватил меч обеими руками – правой у самого эфеса, левой за головку, поднял оружие вверх и немного вбок, повыше правого плеча. Он глядел в глаза чудовища, но это были опалесцирующие рыбьи глаза с капельками радужниц, поблескивающие холодом и металлом. Глаза, которые ничего не выражали и ничего не выдавали. Ничего, что могло бы предупредить о нападении. Из глубины, с низа ступеней, уходящих в черную бездну, долетели звуки колокола. Они были все ближе, все явственнее.
Рыбоглазый рванулся вперед, выхватывая клинок из-под воды, напал быстрым, как мысль, дальним боковым ударом. Геральту просто повезло – он интуитивно предположил, что удар будет нанесен справа. Он парировал острием, направленным вниз, сильно вывернув корпус, тут же повернул меч, скрестив его плашмя с саблей чудовища. Теперь все зависело от того, кто из них скорее развернет пальцы на рукояти, кто первым перейдет от плоского, статичного соприкосновения клинков к удару, силу которого уже готовили оба, перенося вес тела на нужную ногу. Геральт уже видел, что оба они одинаково быстры.
Но у рыбоглазого пальцы были длиннее.
Ведьмак рубанул вбок, повыше бедра, вывернулся вполоборота, рассек, напирая на клинок, без труда уклонился от широкого, отчаянного и лишенного изящества удара. Чудовище, беззвучно разевая рыбью пасть, скрылось под водой, в которой пульсировали темно-красные облака.
– Давай руку, быстро! – крикнул Лютик. – Они плывут. Целая стая! Я их вижу!
Ведьмак ухватился за правую руку барда и вырвался из воды на каменную полку. За ними широким фронтом пошла волна.
Начинался прилив.
Они бежали быстро, преследуемые прибывающей водой. Геральт оглянулся и увидел, как из моря выскакивают многочисленные рыботворы, как кидаются в погоню, ловко прыгая на мускулистых ногах. Он молча ускорил бег.
Лютик бежал, задыхаясь, тяжело разбрызгивая воду, уже доходящую до колен. Вдруг он споткнулся, упал, шлепнулся в водоросли, уперся дрожащими руками. Геральт схватил его за пояс, вырвал из кипящей кругом пены.
– Беги! Беги! Я их задержу!
– Геральт…
– Беги! Сейчас вода заполнит выемки, тогда нам не выбраться! Жми что есть мочи!
Лютик охнул и побежал. Ведьмак бежал следом, рассчитывая на то, что чудища растянутся при погоне в цепь. Он знал, что, борясь со всей группой сразу, не победит.
Они догнали его у самой расселины, потому что вода была уже настолько глубока, что они могли плыть, он же с трудом, то и дело погружаясь в пену, рвался наверх по скользким камням. Однако в расселине было слишком тесно, чтобы можно было напасть на него со всех сторон. Он остановился в мульде, в той, в которой Лютик нашел череп.
Остановился, оглянулся и успокоился.
Первого он достал самым концом меча там, где должен быть висок. Другому, вооруженному чем-то вроде короткого бердыша, вспорол живот. Третий убежал.
Ведьмак кинулся вверх по расселине, но в этот момент вздымающаяся волна загудела, взвихрилась пеной, закружилась водоворотом в расселине, сорвала его с камней и повлекла вниз, в кипень. Он столкнулся с болтающимся в водовороте рыботвором, откинул его пинком. Кто-то схватил его за ноги и потянул вниз, на дно. Он ударился спиной о камень, отворил глаза – в самое время, чтобы увидеть темные фигуры, два взблеска. Первый он парировал мечом, от второго автоматически заслонился левой рукой. Почувствовал удар, боль. Оттолкнулся ногами от дна, взвился наверх, к поверхности, сложил пальцы, стрельнул знаком. Взрыв был глухой, рванул уши коротким пароксизмом боли. «Если выйду живым, – подумал он, молотя по воде руками и ногами, – если выйду живым, поеду к Йен в Венгерберг, попытаюсь еще раз… Если выйду живым…»
Ему показалось, что он слышит звук трубы. Или рога.
Волна, снова вздымаясь в теснине, подняла его, выкинула животом на огромный камень. Теперь он явно слышал звук рога, крики Лютика, которые, казалось, долетают со всех сторон одновременно. Он выдохнул соленую воду из носа, осмотрелся, откинув с лица мокрые волосы.
Он был на берегу, на том самом месте, откуда они отправились. Лежал животом на камнях, кругом белой пеной кипел прибой.
За ним в расселине, которая теперь уже была узким заливчиком, танцевал на волнах большой серый дельфин. На его спине, разметав мокрые зеленоватые волосы, сидела сирена. У нее были изумительные груди.
– Белоголовый! – тягуче пропела она, размахивая рукой, в которой держала большую, коническую, спирально закрученную раковину. – Жив?
– Жив, – удивился ведьмак. Пена вокруг него сделалась розовой. Левая рука немела, ее щипало от соли. Рукав куртки был разрезан ровно и прямо, из разреза сочилась кровь. «Вылез, выкарабкался, – подумал он. – Снова удалось. Нет, никуда я не поеду».
Он увидел Лютика, который бежал, спотыкаясь на мокрых голышах.
– Я их задержала, – пропела сирена и снова подула в раковину. – Но ненадолго! Беги и не возвращайся, белоголовый! Море… не для вас!
– Знаю! – крикнул он в ответ. – Знаю. Спасибо, Шъееназ!

7 

– Лютик, – проговорила Глазок, раздирая зубами конец повязки и затягивая узел на кисти Геральта, – объясни ты мне, откуда на ступенях взялась куча раковин? Жена Дроухарда сейчас их убирает и при этом не скрывает, что о вас думает.
– Раковины? – удивился Лютик. – Какие раковины? Понятия не имею. Может, упустили пролетавшие утки?
Геральт усмехнулся, отвернув голову. Усмехнулся, вспомнив дурь Лютика, который все утро убил, вскрывая раковины и копаясь в склизком мясе, при этом порезал пальцы и испачкал рубашку, но не нашел ни единой жемчужины. И неудивительно, потому что скорее всего это были никакие не жемчужницы, а обыкновенные мидии. Идею приготовить суп из улиток они отбросили, когда Лютик раскрыл первую раковину – она выглядела так неаппетитно и так воняла, что аж слезы выступали.
Глазок закончила перевязку и присела на перевернутое ведро. Ведьмак поблагодарил, рассматривая ловко перевязанную руку. Рана была глубокая и довольно длинная, задевала локоть, который дьявольски болел при движениях. Его наскоро перевязали еще на берегу, но не успели добраться до дома, как рана снова начала кровоточить. Перед самым приходом девушки Геральт залил рассеченную руку коагулирующим эликсиром, побрызгал обезболивающим. Эсси обнаружила их в тот момент, когда они с Лютиком пытались зашить рану с помощью нитки, привязанной к рыболовному крючку. Глазок изругала их и сама взялась за перевязку, а в это время Лютик потчевал ее красочным рассказом о борьбе, не забыв выговорить себе исключительное право на балладу. Эсси, естественно, засыпала Геральта лавиной вопросов, на которые он не мог ответить. Она восприняла это с обидой, скорее всего решив, что он что-то утаивает. Надулась и перестала выспрашивать.
– Агловаль уже знает, – сказала она. – Вас видели, когда вы возвращались, а Дроухардова жена, заметив кровь на лестнице, помчалась сплетничать. Люди кинулись к скалам, надеясь, что волны что-нибудь выбросят, и толкутся там до сих пор, но, насколько знаю, ничего не нашли.
– И не найдут, – сказал ведьмак. – К Агловалю я пойду завтра, но предупреди его, если сможешь, чтобы запретил людям крутиться около Драконьих Клыков. Только прошу, ни слова о ступенях или Лютиковых фантазиях относительно города Ис. Тут же найдутся искатели сокровищ и любители сенсаций – и появятся новые трупы.
– Я не сплетница, – надулась Эсси, резко откинув прядку со лба. – Если о чем-то спрашиваю, так не затем, чтобы сразу бежать к колодцу и рассказывать прачкам.
– Прости.
– Мне надо выйти, – вдруг сообщил Лютик. – Я договорился с Акереттой. Геральт, беру твою курточку. Моя свински умарухана и все еще не просохла.
– Все здесь мокрое, – насмешливо заметила Глазок, с отвращением трогая мыском туфельки разбросанные части одежды. – Разве так можно? Надо было развесить, как следует просушить… Вы просто чудовищны.
– Само высохнет. – Лютик натянул влажную курточку Геральта и с завистью взглянул на серебряные набивки на рукавах.
– Не болтай. А это что такое? Неужели сумка все еще полна тины и водорослей? А это… Тьфу!
Геральт и Лютик молча смотрели на темно-синюю раковину, которую Эсси держала перед собой двумя пальцами. Они совсем о ней забыли. Раковина была слегка приоткрыта и отчетливо воняла.
– Это презент, – сказал трубадур, выбираясь к двери. – Завтра твой день рождения, Куколка! Ну так это тебе подарок.
– Это?
– Красивая, верно? – Лютик понюхал и быстро добавил: – От Геральта. Это он для тебя выбрал. Ах, уже поздно. Опаздываю. Бывайте…
– Ты помнил о моем дне рождения? – медленно спросила Эсси, держа раковину подальше от себя. – Серьезно?
– Дай сюда, – резко сказал он. Встал с матраца, оберегая забинтованную руку. – Прости за этого идиота…
– Нет, – возразила она, вынимая из ножен на поясе маленький кинжальчик. – Раковина действительно красивая, я сохраню ее на память. Только надо вымыть, а для начала отделаться от… содержимого. Я выкину в окно, кошкам.
Что-то стукнуло о пол, покатилось. Геральт расширил зрачки и увидел гораздо раньше, чем Эсси.
Это была жемчужина. Переливающаяся и блестящая жемчужина светло-голубого цвета размером с разбухшую горошину.
– О боги! – Глазок тоже заметила ее. – Геральт… Жемчужина!
– Жемчужина, – рассмеялся он. – Стало быть, ты все-таки получила подарок, Эсси.
Я рад.
– Геральт, не могу принять. Эта жемчужина стоит…
– Она твоя, – прервал он. – Лютик, хоть и разыгрывает глупенького, действительно помнил о твоем дне рождения. Он и правда хотел доставить тебе радость. Говорил об этом, говорил вслух. Ну, видишь, судьба услышала его и исполнила, что требовалось.
– А ты, Геральт?
– Я?
– А ты… Тоже хотел доставить мне радость? Жемчужина такая прекрасная… Она должна сказочно много стоить… Не жалеешь?
– Я рад, что она тебе понравилась. А если и жалею, так о том, что она была только одна. И что…
– Да?
– Что не знаю тебя так долго, как Лютик, так долго, чтобы знать и помнить о твоем дне рождения. Чтобы иметь возможность дарить подарки и доставлять тебе радость. Чтобы иметь право… называть тебя Куколкой.
Она подошла и неожиданно закинула ему руки на шею. Он ловко и быстро предупредил ее движения, отстранился от ее губ, сдержанно поцеловал в щеку, обняв здоровой рукой осторожно, нежно. Он чувствовал, как девушка напрягается и медленно отстраняется, но только на длину рук, все еще лежащих у него на плечах. Он знал, чего она ждет, но не сделал этого. Не привлек ее к себе.
Эсси отпустила его, отвернулась к приоткрытому грязному оконцу.
– Ну конечно, – вдруг сказала она. – Ты же едва меня знаешь. Я совсем забыла, мы едва знакомы…
– Эсси, – проговорил он после недолгого молчания, – я…
– Я тоже едва тебя знаю, – вспыхнула она. – И что с того? Я люблю тебя. Ничего не могу с собой поделать. Ничего.
– Эсси!
– Да. Люблю. Мне совершенно безразлично, что ты подумаешь. Я полюбила тебя в тот самый момент, как увидела, там, на приеме по случаю обручения…
Она замолчала и опустила глаза.
Она стояла перед ним, а Геральт сожалел, что это она, а не рыбоглазый с саблей, укрытой под водой. С рыбоглазым у него были шансы… С ней – никаких.
– Ты молчишь, – бросила она. – Ничего, ни слова…
«Я устал, – подумал он, – и страшно слаб. Мне необходимо присесть, у меня темнеет в глазах, я потерял много крови и ничего не ел… Мне нужно присесть. Проклятая комнатушка, чтоб она сгорела во время ближайшей бури от молнии. Проклятое отсутствие мебели, двух идиотских стульев и стола, который разделяет, через который можно так легко и безопасно разговаривать. Можно даже держаться за руки. А я вынужден садиться на матрац и просить ее, чтобы она присела рядом. А набитый гороховой соломой матрац опасен, с него невозможно никуда вывернуться, отстраниться…»
– Сядь рядом, Эсси.
Она присела. Не спеша. Тактично. Далеко. Очень далеко. Слишком близко.
– Когда я узнала, – шепнула она, прерывая затянувшееся молчание, – когда я услышала, что Лютик притащил тебя, окровавленного, я выбежала из дома словно сумасшедшая, помчалась, ничего не видя, ни на что не обращая внимания. И тогда… Знаешь, о чем я подумала? Что это магия, что ты приворожил меня, украдкой, по секрету, предательски очаровал меня, приколдовал знаком, своим волчьим медальоном, скверным глазом. Так я подумала, но не остановилась, продолжала бежать, потому что поняла, что хочу… хочу оказаться под действием твоей силы, но реальность оказалась страшнее. Ты не приворожил меня, не использовал никаких чар. Почему, Геральт? Почему ты этого не сделал?
Он молчал.
– Если б это была магия, – продолжала она, – все было бы так просто и легко. Я поддалась бы твоей силе и была бы счастлива. А так… Я должна… не знаю, что со мной творится…
«К черту, – подумал он, – если Йеннифэр, когда она со мной, чувствует себя как я сейчас, то я ей не завидую. И уже никогда не стану удивляться. Никогда не буду ненавидеть ее… Никогда…
Потому что Йеннифэр, вероятно, чувствует то, что невозможно исполнить, чувствует глубокую уверенность, что я обязан выполнить то, что выполнить невозможно, еще невозможнее, чем связать Агловаля и Шъееназ. Уверенность, что немного жертвенности тут недостаточно, что надо пожертвовать всем, да и то неизвестно, достаточно ли этого. Нет, я не буду ненавидеть Йеннифэр за то, что она не может и не хочет проявить хоть немного жертвенности. Теперь я знаю, что немного жертвенности – это… очень много».
– Геральт, – простонала Глазок, втягивая голову в плечи. – Мне так стыдно. Мне так стыдно того, что я чувствую какое-то проклятое бессилие, холод, озноб, как короткое дыхание…
Он молчал.
– Я всегда думала, что это прекрасное и возвышенное состояние души, благородное и восхитительное, даже если оно и лишает тебя счастья. Ведь сколько баллад я сложила о подобном. А это просто химия организма, Геральт, простая и всеохватывающая. Так может чувствовать себя больной, выпивший яд. Да потому что человек, выпивший яд, готов на все взамен за противоядие. На все, даже на унижение.
– Эсси, прошу тебя…
– Да, я чувствую себя униженной, униженной тем, что во всем тебе призналась, забыв о достоинстве, которое велит страдать молча… Тем, что своим признанием причинила тебе беспокойство, неловкость. Я чувствую себя униженной тем, что ты смущен. Но я не могла иначе. Я бессильна. Я отдана на милость сразившей меня болезни. Я всегда боялась болезни, того момента, когда стану слабой, бессильной, беспомощной и одинокой. Я всегда боялась болезни, всегда верила, что болезнь будет самым худшим, что может со мной приключиться…
Он молчал.
– Знаю, – зашептала она снова, – знаю, я должна благодарить тебя за то, что… что ты не используешь ситуации. Но я тебя не благодарю. И этого я тоже стыжусь. Я ненавижу твое молчание, твои изумленные глаза. Я ненавижу тебя. За то, что ты молчишь. За то, что не лжешь, что не… И ее я тоже ненавижу, твою чародейку, я охотно пырнула бы ее ножом за то, что… ненавижу ее. Прикажи мне уйти, Геральт. Прикажи мне уйти отсюда. Сама, по своей воле, я не могу, а уйти хочу, пойти в город, в трактир… Хочу отомстить тебе за свой стыд, за унижение, хочу найти первого попавшегося…
«Черт побери, – подумал он, слыша, как ее голос скачет, словно тряпичный мячик, катящийся по лестнице. – Расплачется, обязательно расплачется. Что делать, дьявол, что делать?»
Державшие его руки Эсси задрожали. Девушка отвернулась и разразилась тихим, поразительно спокойным, несдерживаемым плачем.
«Я ничего не чувствую, – отметил он с ужасом, – ничего, ни малейшего возбуждения. То, что сейчас я обниму ее, будет жест рассудочный, взвешенный, не спонтанный. Я обниму ее, потому что знаю – так надо, а не потому, что хочу. Я ничего не чувствую».
Он обнял ее, она тут же успокоилась, отерла слезы, сильно тряхнула головой и отвернулась, чтобы он не мог видеть ее лица. А потом прижалась к нему, сильно втиснув голову в грудь.
«Немного жертвенности, – подумал он, – всего лишь немного жертвенности. Это ее успокоит – объятия, поцелуи, тихие ласки… Она не хочет большего. И даже если хочет, то что? Немного жертвенности, совсем немного… ведь она красива и заслуживает этого… Если б она хотела большего… Это ее успокоит. Тихий, спокойный, нежный любовный акт. А я… Ведь мне все безразлично, у меня не возникает эмоций, потому что Эсси пахнет вербеной, а не сиренью и крыжовником, у нее нет холодной электризующей кожи, волосы Эсси не черное торнадо блестящих локонов, глаза Эсси прекрасные, мягкие, теплые и синие, но они не горят холодной, бесстрастной фиолетовой глубиной. Потом Эсси уснет, отвернет голову, немного приоткроет рот. Эсси не улыбнется торжествующе. Потому что Эсси…
Эсси – не Йеннифэр.
И поэтому я не могу. Не могу решиться на эту каплю жертвенности».
– Прошу тебя, Эсси, не плачь.
– Не буду. – Она медленно отодвинулась от него. – Не буду. Я понимаю. Иначе быть не может.
Они молчали, сидя рядом на набитом гороховой соломой матраце. Надвигался вечер.
– Геральт, – вдруг сказала она, и голос ее дрогнул. – А может… Может, было бы так… как с тем моллюском, с тем дивным подарком? Может, мы все-таки нашли бы жемчужину? Позже? Спустя какое-то время?
– Я вижу ее, – с трудом проговорил он. – Оправленную в серебро, вставленную в серебряный цветочек с изумительными лепестками. Я вижу ее на твоей шее, на серебряной цепочке, которую ты носишь так же, как я ношу свой медальон. Это будет твой талисман, Эсси. Талисман, который защитит тебя от любого зла.
– Мой талисман, – повторила она, опуская голову. – Моя жемчужина, которую я оправлю в серебро, с которой никогда не расстанусь. Моя драгоценность, которую я получила взамен. Разве такой талисман может принести счастье?
– Да, Эсси. Будь уверена.
– Могу я посидеть здесь еще? С тобой?
– Можешь.
Надвигались сумерки, становилось все темнее, а они сидели на набитом соломой матраце в комнатке на чердаке, в которой не было мебели, а только ведро и незажженная свеча на полу в лужице застывшего воска.
Сидели в полном молчании, в тишине, долго, очень долго. А потом пришел Лютик. Они слышали, как он идет, тренькает на лютне и напевает. Лютик вошел, увидел их и не сказал ничего, ни единого слова. Эсси, тоже молча, встала и вышла, не глядя на них.
Лютик не сказал ни слова, но ведьмак видел в его глазах слова, которые не были произнесены.

8 

– Разумная раса, – задумчиво проговорил Агловаль, поставив локоть на поручень кресла, а подбородок положив на кисть руки. – Подводная цивилизация? Рыболюди на дне моря. Ступени в глубины. Геральт, ты принимаешь меня за чертовски легковерного князя.
Глазок, стоявшая рядом с Лютиком, гневно фыркнула. Лютик недоверчиво покрутил головой. Геральт вовсе не обратил внимания.
– Мне безразлично, – сказал он тихо, – поверишь ты или нет. Просто я обязан предупредить. Лодка, которая приблизится к Драконьим Клыкам, или люди, которые явятся туда во время отлива, подвергаются опасности. Смертельной опасности. Хочешь проверить, правда ли, хочешь рисковать – твое дело. Я просто предупреждаю.
– Ха, – вдруг проговорил коморник Зелест, сидевший за спиной у Агловаля в оконном проеме. – Если они такие же чудища, как эльфы или другие гоблины, то нам они не страшны. Я-то боялся, как бы это не было что-то похуже или, упасите боги, заколдованное. А по ведьмаковым словам получается, что это вроде каких-то морских утопцев-плавунов… Против них есть средства. Слышал я, один чародей вмиг расправился с плавунами на озере Моква. Влил в воду баррель магического фильтрата – и каюк плавунам. И следа не осталось.
– Верно, – заметил молчавший до того Дроухард. – Следа не осталось. И от лещей, значить, щук, раков и беззубок. Сгинула дажить водяная зараза на дне, кою умники элодеей кличут. И засохнул, значить, ольшаник на берегах.
– Блеск! – насмешливо проговорил Агловаль. – Благодарю за изумительное предложение, Зелест. Может, у тебя есть и еще какие?
– Ну вроде правда, – коморник сильно покраснел, – магик переборщил малость, слишком уж крынкой размахался. Но мы и без магиков управимся, князь. Ведьмак говорит, что с этими чудами можно бороться и убить их тоже можно. Стало быть, война. Как раньше. Нам не впервой, верно? Жили в горах оборотцы, где они теперь? По лесам еще валандаются дикие эльфы и духобабы, но и этим вот-вот конец придет. Перебьем всех до единого. Как деды наши…
– А жемчужины увидят только мои внуки? – поморщился князь. – Слишком долго придется ждать, Зелест.
– Ну, так-то уж паршиво не будет. Что-то мне видится… Скажем, с каждой лодкой ловцов – две лодки лучников. Быстренько научим чудищ уму-разуму. Узнают, что такое страх. Верно, господин ведьмак?
Геральт холодно посмотрел на него и ничего не ответил.
Агловаль повернул голову, демонстрируя свой благородный профиль, закусил губу. Потом, прищурясь и морща лоб, взглянул на ведьмака.
– Ты не выполнил задания, Геральт, – сказал он. – Снова испоганил дело. Не возражаю, ты проявил благие намерения. Но я за благие намерения не плачу. Я плачу за результат. За эффект. А эффект, прости за определение, дерьмовый. А посему столько ты и заработал.
– Прелестно, благородный князь, – съехидничал Лютик. – Жаль, вас не было там, у Драконьих Клыков. Может, мы с ведьмаком дали бы вам возможность встретиться с одним из тех, морских-то, с мечом в руке. Может, тогда вы поняли бы, в чем дело, и перестали скаредничать и препираться об оплате…
– Как торговка базарная, – добавила Глазок.
– Я не привык торговаться, препираться или спорить, – спокойно сказал Агловаль. – Я сказал – не заплачу ни гроша, Геральт. Уговор был такой: ликвидировать опасность, ликвидировать угрозу, обеспечить ловлю жемчуга без риска для людей. А ты? Являешься и рассказываешь нам о разумной расе со дна морского. Советуешь держаться подальше от того места, которое приносит мне доход. Что ты сделал? Якобы убил… Скольких?
– Не имеет значения. – Геральт слегка побледнел. – Во всяком случае, для тебя, Агловаль.
– Именно. Тем более что доказательств нет. Если б ты принес, к примеру, правые руки этих рыбожаб, как знать, может, и заработал бы обычную ставку, какую берет мой лесник за пару волчьих ушей.
– Ну что ж, – холодно сказал ведьмак. – Мне не остается ничего иного, как распрощаться.
– Ошибаешься, – сказал князь. – Остается кое-что еще. Постоянная работа за вполне приличное вознаграждение и содержание. Должность и патент капитана моей вооруженной охраны, которая с этого дня будет сопровождать ловцов. Не обязательно навсегда, но достаточно долго, до тех пор, пока эта якобы разумная раса наберется ума избегать их как огня. Что скажешь?
– Благодарю, не воспользуюсь. – Ведьмак поморщился. – Такая работа не по мне. Войны с другими расами я считаю идиотизмом. Может, это и отличное развлечение для усталых и поглупевших князей. Для меня – нет.
– Ах как гордо, – усмехнулся Агловаль. – Как благородно. Ты отвергаешь предложение образом, достойным короля. Отказываешься от немалых денег с миной богача, только что сытно пообедавшего. Геральт? Ты сегодня ел? Нет? А вчера? А позавчера? Похоже, у тебя маловато шансов пообедать, очень маловато. Даже здоровым в наше время трудно заработать, а сейчас, с одной рукой на перевязи…
– Да как ты смеешь?! – тонко взвизгнула Глазок. – Как ты смеешь так разговаривать с ним, Агловаль? Руку, которую он носит на перевязи, ему рассадили во время выполнения твоего приказа! Ты не можешь быть настолько низким…
– Прекрати, – сказал Геральт. – Прекрати, Эсси. Это бессмысленно.
– Неправда! – гневно бросила она. – В этом есть смысл. Кто-то должен наконец сказать правду в глаза такому… типу, который сам себя произвел в князья, воспользовавшись тем, что с ним никто не состязался за право владеть участком скалистого побережья, и который теперь считает, будто ему разрешено унижать других.
Агловаль покраснел и поджал губы, но не произнес ни слова, не пошевелился.
– Да, Агловаль, – продолжала Эсси, сжимая в кулаки дрожащие пальцы, – ты рад возможности унизить других, возможности показать презрение к ведьмаку, готовому подставлять шею за деньги. Но знай, ведьмак смеется над твоим презрением и твоими оскорблениями, они не производят на него никакого впечатления, он их даже не замечает. Нет, ведьмак не чувствует даже того, что чувствуют твои слуги и подданные, Зелест и Дроухард, а они чувствуют стыд, глубокий, опаляющий стыд. Ведьмак не чувствует того, что мы, я и Лютик, а мы чувствуем отвращение. Знаешь, Агловаль, почему? Я скажу тебе. Ведьмак знает, что он лучше, выше тебя. Достоин гораздо большего, чем ты! И это придает ему ту силу, которая у него есть!
Эсси замолчала, опустила голову, но не настолько быстро, чтобы Геральт не успел заметить слезы, блеснувшие в уголке прекрасного глаза. Девушка коснулась рукой висящего на шее цветочка с серебряными лепестками, цветочка, в середине которого сияла большая голубая жемчужина. У цветочка были изящные филигранные лепестки, он был изготовлен мастерски. Дроухард оказался на высоте. Рекомендованный им ремесленник выполнил работу прекрасно. И не взял от них ни гроша. Дроухард заплатил за все.
– Поэтому, якобы благородный князь, – продолжала Глазок, поднимая голову, – не ставь себя в смешное положение, предлагая ведьмаку роль наемника в армии, которую ты собираешься поставить против океана. Не выставляй себя на осмеяние, а ведь предложение может вызвать только смех. Ты все еще не понял? Ты можешь заплатить ведьмаку за выполнение задания, можешь его нанять, чтобы он охранял людей от зла, предупреждал грозящую им опасность. Но ты не можешь ведьмака купить, не можешь использовать его в своих целях. Потому что ведьмак, даже раненый и голодный, лучше тебя. Большего стоит. Поэтому он смеется над твоим предложением. Понял?
– Нет, мазель Давен, – холодно произнес Агловаль. – Не понял. Совсем даже наоборот. Понимаю все меньше. Главное же, чего я уж совсем не понимаю, так это почему я все еще не приказал повесить всю вашу троицу, предварительно отколотив батогами и припечатав червонным железом. Вы, мазель Давен, пытаетесь показать, будто знаете все. Так скажите, почему я этого не делаю?
– Извольте, – тут же откликнулась поэтесса. – Ты, Агловаль, не делаешь этого, потому что где-то там, глубоко внутри тебя, тлеет искорка порядочности, хранятся остатки чести, еще не приглушенные спесью нувориша и купчишки. Внутри, Агловаль. На дне сердца. Сердца, которое, что бы там ни говорили, способно любить сирену.
Агловаль побледнел как полотно и стиснул руки на поручнях кресла. «Браво, – подумал ведьмак, – браво, Эсси, прекрасно». Он гордился ею. Но одновременно чувствовал грусть, чудовищную грусть и раскаяние.
– Уходите, – тихо проговорил Агловаль. – Уходите. Идите куда хотите. Оставьте меня в покое.
– Прощай, князь, – сказала Эсси. – И на прощание прими добрый совет. Совет, который должен был бы дать тебе ведьмак, но я не хочу, чтобы он тебе его давал. Чтобы унижался до того, чтобы давать тебе советы. Я сделаю это за него.
– Слушаю.
– Океан велик, Агловаль! Еще никто не знает, что лежит там, за горизонтом, если там вообще что-нибудь есть. Океан больше любых пущ и дебрей, в которые вы оттеснили эльфов. Он менее доступен, нежели какие бы то ни было горы и ущелья, в которых вы уничтожали оборотцев. А там, на дне океана, обитает раса, применяющая оружие, знающая секреты обработки металлов. Стерегись, Агловаль. Если вместе с ловцами в море пойдут лучники, ты развяжешь войну против того, чего не знаешь. То, что ты намерен тронуть, может оказаться гнездом шершней. Я советую вам, оставьте им море, ибо море не для вас. Вы не знаете и никогда не узнаете, куда ведут ступени, по которым спускаются к основанию Драконьих Клыков.
– Ошибаетесь, мазель Эсси, – спокойно ответил Агловаль. – Мы узнаем, куда ведут эти ступени. Больше того, мы спустимся по ним. Проверим, что находится по ту сторону океана, если там вообще что-то есть. И вытянем из этого океана все, что только возможно вытянуть. А не мы, так наши внуки либо внуки наших внуков. Вопрос времени. Да, мы сделаем это, даже если океану придется стать красным от крови. И ты об этом знаешь, Эсси, мудрая Эсси, пишущая хронику человечества своими балладами. Жизнь – не баллада, маленькая бедная прекрасная поэтесса, заплутавшаяся в своих красивых словах. Жизнь – это борьба. А борьбе научили нас именно вот такие, стоящие больше нас ведьмаки. Это они указали нам дорогу, они проторили ее для нас, они усеяли ее трупами тех, кто был для нас, людей, помехой и препятствием, трупами тех, кто защищал от нас этот мир. Мы, мазель Эсси, просто продолжаем эту борьбу. Мы, а не твои баллады, пишем историю человечества. И нам уже нет нужды в ведьмаках, нас и без того ничто уже не удержит. Ничто.
Эсси побледнела, дунула на прядь волос и покачала головой.
– Ничто, Агловаль?
– Ничто, Эсси.
Поэтесса усмехнулась.
Из передней долетел какой-то шум, крики, топот. В зал вбежали пажи и стражники, у самых дверей бросились на колени либо согнулись в поклонах.
В дверях стояла Шъееназ.
Ее светло-зеленые волосы были искусно завиты, охвачены изумительной красоты диадемой из кораллов и жемчужин. Она была в платье цвета морской волны с белыми, как пена, оборками. Платье было сильно декольтировано, так что прелести сирены, хоть частично прикрытые и украшенные ожерельем из нефритов и ляпис-лазури, по-прежнему вызывали величайшее восхищение.
– Шъееназ… – простонал Агловаль, падая на колени. – Моя… Шъееназ…
Сирена медленно подошла, и ее движения были мягкими и полными грации, плавными, как набегающая волна.
Она остановилась перед князем, сверкнула в улыбке мелкими белыми зубками, потом быстро подобрала платье и подняла подол на такую высоту, чтобы каждый мог оценить качество работы морской волшебницы водороски. Геральт сглотнул. Не было сомнений: водороска знала толк в красивых ножках и умела их делать.
– Ох! – воскликнул Лютик. – Моя баллада… Совсем как в моей балладе… Она обрела ради него ножки, но потеряла голос!
– Ничего я не потеряла, – сказала Шъееназ напевно на чистейшем всеобщем. – Пока что. После операции я словно новая.
– Ты говоришь на нашем языке?
– А что, нельзя? Как твои дела, белоголовый? О, и твоя любимая тоже здесь, Эсси Давен, если не ошибаюсь? Ты уже лучше ее знаешь или по-прежнему едва-едва?
– Шъееназ… – пролепетал Агловаль, приближаясь к ней на коленях. – Любовь моя! Моя любимая… единственная… Значит, все-таки наконец-то! Наконец-то, Шъееназ!
Сирена грациозным движением подала ему руку для поцелуя.
– Да. Я ведь тоже люблю тебя, глупышка! А что это за любовь, когда любящий не может иногда хоть чем-то пожертвовать?

9 

Они выехали из Бремервоорда ранним холодным утром, в тумане, впитавшем в себя яркость красного шара солнца, выкатывающегося из-за горизонта. Выехали втроем. Как решили раньше. Они не разговаривали об этом, не строили планов, просто хотели быть вместе. Какое-то время.
Покинули каменистый мыс, распрощались с рваными клифами над пляжами, странными формациями иссеченных волнами и водоворотами известняковых скал. Но, спустившись в зеленую, усеянную цветами долину Доль Адалатте, все еще слышали запах моря, гул прибоя и резкие, дикие крики чаек.
Лютик не переставая болтал, перескакивал с темы на тему и практически ни одной не заканчивал. Рассказывал о Стране Барса, где глупый, по его мнению, обычай велит девушкам хранить невинность до самого замужества, о железных птицах с острова Инис Порхет, о живой и мертвой воде, о вкусе и удивительных свойствах сапфирного вина, именуемого «Черр», о королевских четверяшках из Эббинга, жутких надоедливых обжорках по имени Пуцци, Грицци, Мицци и Хуан Пабло Вассермиллер. Рассказывал о популяризируемых соперниками новых течениях в музыке и поэзии, которые, по мнению Лютика, были чудовищами, воспроизводящими жизненные отправления организма.
Геральт молчал. Эсси тоже молчала или отвечала односложно. Ведьмак чувствовал на себе ее взгляд. Взгляд, которого избегал.
Через реку Адалатте переправились на пароме, причем тянуть канаты пришлось самим, поскольку паромщик пребывал в состоянии патетически опьяненной, мертвецки-белой, неподвижно трясущейся, устремленной в пространство бледности и не мог оторваться от подпирающего навес столба, за который ухватился обеими руками, и на все вопросы отвечал одним-единственным словом, звучащим как «вург».
Местность на другом берегу Адалатте понравилась ведьмаку – лежащие вдоль реки деревни были в большинстве своем огорожены частоколом, а это давало некоторые шансы отыскать работу.
Когда утром поили лошадей, Глазок подошла к нему, воспользовавшись тем, что Лютик удалился. Ведьмак не успел отойти. Она застала его врасплох.
– Геральт, – сказала она тихонечко. – Я больше… не могу. Это выше моих сил.
Он пытался не смотреть ей в глаза. Она не позволяла, стояла, поигрывая висящей на шее голубой жемчужиной, оправленной в серебряные лепестки, а он снова жалел, что перед ним нет рыбоглазого чудовища с саблей, укрытой под водой.
– Геральт… Что-то надо делать, верно?
Она ожидала его ответа. Его слова. Немного жертвенности. Но у ведьмака не было ничего такого, чем он мог бы пожертвовать, и она знала об этом. Он не хотел лгать. А по правде говоря, и не мог, потому что не мог решиться сделать ей больно.
Положение спас Лютик, надежный Лютик, появившийся неожиданно. Лютик со своей безотказной тактичностью.
– Ну конечно же! – воскликнул он и, размахнувшись, кинул в воду прутик, которым раздвигал прибрежные заросли и гигантскую приречную крапиву. – Конечно же, вы должны что-то с этим сделать: самое время. Я не намерен бесконечно и безучастно наблюдать за тем, что творится между вами! Чего ты от него ждешь, Куколка? Невозможного? А ты, Геральт, на что рассчитываешь? На то, что Глазок прочтет твои мысли, как… Как та, другая? И что этим удовольствуется, а ты удобненько помолчишь, думая, будто не обязан ничего объяснять, что-либо заявлять, в чем-то отказывать? Не обязан раскрываться? Сколько времени, сколько фактов вам требуется, чтобы понять? И когда вы хотите понять? Через сколько лет? В воспоминаниях? Ведь завтра мы расстанемся, черт побери! Нет, с меня довольно, боги, оба вы у меня вот где сидите, вот тут вот! Хорошо, послушайте, я сейчас в орешнике выломаю себе ветку и пойду на рыбалку, а вы останетесь только сами с собой. У вас будет время, вы сможете все друг другу сказать. Так скажите же себе все, постарайтесь понять друг друга. Это не так трудно, как кажется. А потом, о боги, сделайте это. Сделай это с ним, Куколка. Сделай это с ней, Геральт, и будь добр. А тогда, черт побери, либо у вас все пройдет, либо…
Лютик резко развернулся и ушел, ломая камыш и громко ругаясь. Сделал удочку из орехового прута и конского волоса и рыбачил дотемна.
Когда он ушел, Геральт и Эсси долго стояли, взявшись за руки и опершись о корявую вербу, наклонившуюся над глубью. Потом ведьмак говорил, говорил тихо и долго, а глаза Глазка были полны слез.
А потом, о боги, они сделали это. Он и она.
И все было прекрасно.

10 

На следующий день они устроили себе нечто вроде торжественного ужина. В попавшейся на пути деревеньке Эсси и Геральт купили освежеванного ягненка. Пока торговались, Лютик стащил немного чеснока, лука и моркови из огорода за домом. Отъезжая, они еще стянули котелок с забора за кузней. Котелок был слегка дыряв, но ведьмак заделал дыру знаком Игни.
Ужин имел место на поляне, в глубине леса. Костер весело потрескивал, котелок побулькивал. Геральт заботливо помешивал в нем палочкой, изготовленной из ошкуренной макушки елочки. Лютик чистил лук и тер морковь. Глазок, которая понятия не имела о готовке, развлекала их игрой на лютне и скабрезными куплетами.
Это был прощальный ужин, потому что утром им предстояло расстаться. Утром каждый должен был отправиться своим путем на поиски чего-то такого, что у них вообще-то уже было. Но не знали они, что уже обладают этим, даже не догадывались. Не догадывались, куда приведут их дороги, по которым завтра им предстояло отправиться. Каждому в отдельности.
Когда они наелись, напились подаренного Дроухардом пива, посплетничали и посмеялись, Лютик и Эсси устроили певческое соревнование. Геральт, заложив руки под голову, лежал на подстилке из сосновых лап и думал, что никогда не слышал таких прекрасных голосов и таких прекрасных баллад. Думал о Йеннифэр. Думал и об Эсси. И было у него предчувствие, что… Под конец Глазок на пару с Лютиком исполнили известный дуэт Цинтии и Вертверна, прелестную песню о любви, начинающуюся словами: «Немало слез я пролила…» Геральту казалось, что даже деревья наклонились, слушая их.
Потом Глазок, пахнущая вербеной, легла рядом с ним, втиснулась ему под руку, положила голову на грудь, вздохнула два раза и спокойно уснула. Ведьмак уснул гораздо, гораздо позже.
Лютик, глядя на угасающий костер, еще долго сидел один, тихо потренькивая на лютне.
Все началось с нескольких тактов, из которых сложилась красивая, спокойная мелодия. Стихи, соответствующие мелодии, рождались одновременно с нею. Слова вплетались в музыку, застывали в ней, как мушки в прозрачно-золотистых кусочках янтаря.
Баллада рассказывала о неком ведьмаке и некой поэтессе. О том, как ведьмак и поэтесса встретились на берегу моря, под крики чаек, как полюбили друг друга с первого взгляда. О том, как прекрасна и сильна была их любовь. О том, как ничто, даже смерть, не в состоянии было уничтожить эту любовь и разлучить их.
Лютик знал – мало кто поверит в историю, рассказанную балладой, но не грустил об этом. Он знал, что баллады пишут не для того, чтобы им верили. Их пишут для того, чтобы волновать сердца.
Спустя несколько лет Лютик мог бы изменить содержание баллады, написать, как все было на самом деле. Но не сделал этого. Ведь истинная история не взволновала бы никого. Кому хочется слушать о том, что ведьмак и Глазок расстались и больше уже никогда не встретились? О том, что четыре года спустя Глазок умерла от оспы во время бушевавшей в Вызиме эпидемии? О том, как он, Лютик, пронес ее на руках между сжигаемыми на кострах трупами и похоронил далеко от города, в лесу, одинокую и спокойную, а вместе с ней, как она и просила, две вещи – ее лютню и ее голубую жемчужину. Жемчужину, с которой она не расставалась никогда.
Нет, Лютик оставил первоначальную версию баллады. Но все равно так и не спел ее. Никогда. Нигде. Никому.
Утром, еще в темноте, к бивуаку подкрался голодный и злющий оборотень, но, увидев, что это Лютик, послушал немного и ушел.

Меч Предназначения

1 

На первый труп он наткнулся около полудня.
Вид убитых редко волновал ведьмака, гораздо чаще ему доводилось глядеть на останки совершенно равнодушно. На этот раз равнодушен он не был.
Пареньку было лет пятнадцать. Он лежал навзничь, широко раскинув ноги, на губах застыло что-то вроде гримасы изумления. Несмотря на это, Геральт знал, что мальчик погиб сразу, не страдал и скорее всего даже не знал, что умирает. Стрела попала в глаз, глубоко засев в затылочной кости. Стрела была снабжена полосатыми, покрашенными желтым маховыми перьями фазанихи, которые торчали над метелками трав.
Геральт осмотрелся и легко нашел то, что искал: вторую стрелу, двойника первой, вонзившуюся в ствол сосны всего в шести шагах позади. Он знал, что произошло. Мальчик не понял предупреждения, услышал свист и удар стрелы о ствол, удивился и побежал не в ту сторону, куда указывала стрела, велевшая остановиться и немедленно убираться из леса. Шипящий, ядовитый и оперенный свист, короткий звон наконечника, врезающегося в дерево. Ни шагу дальше, человек, говорили этот свист и этот удар. Прочь, человек, немедленно убирайся из Брокилона. Ты завоевал весь мир, человек, тебя везде полным-полно, ты всюду приносишь с собой то, что именуешь современностью, эрой изменений, что называешь прогрессом. Но нам здесь не нужен ни ты, ни твой прогресс. Нам не нужны перемены, которые ты несешь. Нам не нужно все то, что ты приносишь. Свист и удар. Прочь из Брокилона!
«Прочь из Брокилона, человек, – подумал Геральт. – Не имеет значения, что тебе лишь пятнадцать и ты продираешься сквозь лес, ошалев от страха, не в состоянии отыскать дороги домой. Не имеет значения, что тебе уже семьдесят и надо идти за хворостом, иначе тебя за ненадобностью выгонят из халупы, не дадут есть. Не имеет значения, что тебе всего-то шесть лет и тебя приманили цветы, голубеющие на залитой солнцем поляне. Прочь из Брокилона! Свист и удар!»
«Раньше, – еще подумал Геральт, – прежде чем убить, предупреждали дважды. Даже трижды».
«Раньше, – подумал он, трогаясь в путь. – Раньше. Ну что ж, прогресс».
Лес, казалось, не заслуживал дурной славы, которой пользовался теперь. Правда, он был чудовищно диким и труднопроходимым, но это была обычная путаница дебрей, в которых каждый просвет, каждое солнечное пятно, пробившееся сквозь кроны, и усеянные листьями ветви больших деревьев немедленно использовались десятками молодых берез, ольх и грабов, ежевикой, можжевельником и папоротником, покрывающим густыми побегами хрустящий ковер из праха, сухих веток и поросших мхом гниющих стволов самых старых деревьев, тех, что проиграли в борьбе, тех, которые дотянули до конца дней своих. Но чаща не молчала тяжелым, зловещим молчанием, которое, казалось бы, больше соответствовало этому месту. Нет, Брокилон жил. Бренчали насекомые, шуршали под ногами ящерки, бегали радужные жуки-бегунки, тысячи пауков дергали блестящие от капель паутинки, дятлы разделывали стволы резкими очередями ударов, верещали сойки.
Брокилон жил.
Но ведьмак не дал себя обмануть. Он знал, где находится. Помнил о мальчике со стрелой в глазу. Во мхе и игольнике замечал белые кости, по которым бегали красные муравьи.
Он шел дальше, осторожно, но быстро. Следы были свежие. Он рассчитывал на то, что успеет, сумеет задержать и вернуть людей, идущих впереди. Он льстил себя надеждой, что еще не поздно.
Но было уже поздно.
Второй труп он бы пропустил, если б не солнечный блик на клинке короткого меча, который убитый сжимал в руке. Это был взрослый мужчина. Его простая одежда привычного коричневого цвета говорила о низком происхождении. Одежда, если не считать пятен крови вокруг двух вонзившихся в грудь наконечников стрел, была чистой и новой, значит, это не слуга.
Геральт осмотрелся и увидел труп третьего человека, одетого в кожаную куртку и короткий зеленый плащ. Земля вокруг ног убитого была раскидана, мох и игольник разрыты до песка. Было ясно – этот человек умирал долго.
Геральт услышал стон.
Он быстро раздвинул кусты можжевельника, увидел замаскированную глубокую яму, оставшуюся от вывороченных корней сосны. В яме, на открытых корнях, лежал крупный мужчина с черными вьющимися волосами и такой же бородой, контрастирующими с бледной, прямо-таки трупной белизной лица. Светлый кафтан из оленьей кожи был красным от крови.
Ведьмак спрыгнул в яму. Раненый открыл глаза.
– Геральт… – простонал он. – О боги, да я сплю…
– Фрейксенет? – изумился ведьмак. – Ты здесь?
– Я… О-о-ох…
– Не шевелись. – Геральт опустился рядом. – Куда ты получил? Я не вижу стрелы…
– Она… прошла навылет. Я отломил наконечник и вытащил… Слушай, Геральт…
– Молчи, Фрейксенет, захлебнешься кровью. У тебя пробито легкое. Дьявольщина, надо тебя вытащить. Что вы, черт вас возьми, делаете в Брокилоне? Это владения дриад, их святая святых, отсюда никто живым не уходит. Ты знал?
– Потом… – застонал Фрейксенет и сплюнул кровью. – Потом расскажу… А сейчас вытащи меня… Ох, черт! Осторожней…
О-о-ох…
– Не справлюсь. – Геральт выпрямился, осмотрелся. – Уж очень ты тяжел.
– Тогда оставь меня, – простонал раненый, – оставь. Что делать… Но спаси ее… о боги, спаси ее…
– Кого?
– Княжну… Найди ее, Геральт!
– Лежи спокойно, черт побери! Сейчас что-нибудь соображу и вытащу.
Фрейксенет тяжело закашлялся и снова сплюнул, густая, тягучая нитка крови повисла на бороде. Ведьмак выругался, выбрался из ямы, осмотрелся. Нужны были два молодых деревца. Он быстро пошел к краю поляны, где недавно видел охапку ольх.
Свист и удар.
Геральт застыл на месте. Стрела, вонзившаяся в ствол на уровне его головы, была оперена ястребиными перьями. Он посмотрел в сторону, указанную ясеневым древком, и понял, откуда стреляли. Шагах в пятидесяти была яма от еще одного вывороченного дерева, ствол, выставив наружу путаницу корней, все еще удерживал огромную кучу песчаной земли. Там чернел терновник на границе тени, крапленной более светлыми полосками березовых стволов. Не было видно никого, и он знал, что не увидит.
Он поднял обе руки. Очень медленно.
– Ceadmil! Va an Eithne maeth e Duen Canell! Essea Gwynbleidd!
На этот раз он услышал тихий щелчок тетивы и увидел стрелу, потому что ее выпустили так, чтобы он ее увидел. Отвесно вверх. Он смотрел, как она взвивается, как изменяет направление полета, как падает по кривой. И не пошевелился. Стрела вонзилась в мох почти вертикально в двух шагах от него. Почти одновременно рядом с ней воткнулась вторая, под таким же углом. Он боялся, что следующей может уже не увидеть.
– Maeth Eithne! – крикнул он снова. – Essea Gwynbleidd!
– Glaeddyv vort! – Голос – словно дуновение ветра. Голос, не стрела. Он жил. Медленно расстегнул пряжку пояса, вытащил меч, отбросил далеко от себя. Вторая дриада беззвучно появилась из-за охваченного кустарниками можжевельника ствола ели, не больше чем в десяти шагах от него. Хотя она была маленькая и очень худенькая, ствол казался еще тоньше. Совершенно непонятно, как он мог ее не заметить, когда она подходила. Возможно, ее маскировала одежда – не уродующая стройной фигурки комбинация из странно сшитых лоскутков ткани множества оттенков зеленого и коричневого, усыпанная листьями и кусочками коры. У волос, перехваченных на лбу черным платочком, был оливковый цвет, а лицо пересекали полоски, нанесенные ореховой кожурой.
Конечно, тетива лука была натянута и дриада целилась в него.
– Eithne… – начал он.
– Thaess aep!
Он послушно замолчал, стоя неподвижно и держа руки подальше от тела. Дриада не опустила лука.
– Dunca! – крикнула она. – Braenn! Caemm vort!
Та, что стреляла первой, выскочила из терновника, пробежала по поваленному стволу, ловко перепрыгивая через вывороченные корни. Хотя там валялась куча сухих веток, он не слышал, чтобы хоть одна хрустнула под ее ногами. Позади, близко, он услышал тихий шорох, что-то вроде шелеста листьев на ветру, и понял, что третья дриада стоит у него за спиной.
Именно она, быстро выдвинувшись сбоку, подняла его меч. У нее были волосы цвета меда, стянутые обручем из камышины. На спине покачивался полный колчан стрел.
Та, что была дальше всех, в вывороченной корнями яме, быстро приблизилась. Ее одежда ничем не отличалась от наряда подруг. На тусклых кирпично-рыжих волосах лежал венок, сплетенный из клевера и вереска. Она держала лук, не натянутый, но стрела была на тетиве.
– T’en thesse in maeth aep Eithne llev? – спросила она, подойдя ближе. Голос был очень мелодичный, глаза огромные и черные. – Ess’ Gwynbleidd?
– Ае… aessea… – начал он, но слова брокилонского диалекта, певуче звучавшие в устах дриады, застревали у него в горле и раздражали губы. – Вы не говорите на всеобщем? Я не очень хорошо знаю…
– An’ vaill. Vort llinge, – прервала она.
– Я – Гвинблейдд, Белый Волк. Госпожа Эитнэ меня знает. Я к ней с поручением. Я уже бывал в Брокилоне. В Дуен Канелль.
– Гвинблейдд. – Кирпичноволосая прищурилась. – Vatt’ghern?
– Да, – подтвердил он. – Ведьмак.
Оливковая гневно фыркнула, но опустила лук. Кирпичная смотрела на него широко раскрытыми глазами, а ее размалеванное зелеными полосами лицо было совершенно неподвижно, мертво, как лицо статуи. Эта неподвижность не позволяла назвать ее ни красивой, ни уродливой, вместо этого напрашивалась мысль о безразличии и бездушии, если не жестокости. Геральт мысленно укорил себя за такую оценку, основывающуюся на ложном очеловечивании дриад. Как-никак, а он-то должен знать, что она просто старшая из всех трех. Несмотря на кажущуюся молодость, она была гораздо, гораздо старше них.
Они стояли молча. Геральт слышал, как Фрейксенет стонет, охает и кашляет. Кирпичная тоже не могла не слышать, но лицо ее даже не дрогнуло. Ведьмак подбоченился.
– Там, в яме, – спокойно сказал он, – лежит раненый. Если ему не оказать помощи, он умрет.
– Thaess aep! – Оливковая натянула лук, направив наконечник стрелы прямо в лицо Фрейксенету.
– Дадите ему сдохнуть? – сказал Геральт, не повышая голоса. – Позволите ему вот так просто, медленно захлебнуться кровью? В таком случае уж лучше его добить.
– Заткнись! – пролаяла дриада, переходя на всеобщий, но опустила лук и ослабила тетиву. Вопросительно взглянула на кирпичную. Та кивнула, указала на яму. Оливковая подбежала быстро и бесшелестно.
– Я хочу увидеться с госпожой Эитнэ, – повторил Геральт. – У меня поручение…
– Она, – кирпичная указала на медовую, – проводит тебя в Duen Canell. Иди.
– Фрей… А раненый?
Дриада взглянула на него, прищурившись и продолжая играть стрелой, лежащей на тетиве.
– Не тревожься. Иди. Она тебя проводит.
– Но…
– Va’en vort! – обрезала она, поджав губы.
Ведьмак пожал плечами, повернулся к медноволосой, которая казалась самой младшей из всей тройки. Впрочем, он мог и ошибиться. Глаза у нее были голубые.
– Ну идем.
– Да, – тихо сказала медовая. После краткого колебания она отдала ему меч. – Пошли.
– Как тебя зовут? – спросил он.
– Заткнись.
Она шла через чащу очень быстро, не оглядываясь. Геральту приходилось прилагать массу усилий, чтобы поспевать за ней. Он знал, что дриада делает это умышленно, хочет, чтобы идущий следом человек увяз в густых зарослях, со стоном повалился бы на землю, обессиленный, не способный к дальнейшему маршу. Конечно, она не знала, что имеет дело с ведьмаком, а не с человеком. Она была слишком молода, чтобы знать, что такое ведьмак.
Девушка – Геральт уже видел, что она не чистокровная дриада, – резко остановилась, повернулась. Было видно, как под сшитой из лоскутков курткой у нее бурно вздымается грудь и она с трудом сдерживается, чтобы не дышать ртом.
– Пойдем медленнее? – улыбнувшись, предложил он.
– Yea. – Она неприязненно взглянула на него. – Aeen esseath Sidh?
– Нет, не эльф. Как тебя зовут?
– Браэнн, – ответила она, снова трогаясь в путь, но уже медленнее, не стараясь опережать его. Они шли рядом, близко. Он чувствовал запах ее пота, обычного пота молодой девчонки. У пота дриад был запах растертых в руке листиков вербены.
– А как тебя звали раньше?
Она взглянула на него, губы у нее неожиданно искривились, он подумал, что она или крикнет, или велит ему молчать. Но она не сделала ни того ни другого. А помедлив, сказала:
– Не помню.
Геральт не очень-то поверил.
Ей можно было дать не больше шестнадцати лет, и вряд ли она пробыла в Брокилоне дольше шести-семи. Попади она сюда раньше, маленьким ребенком или даже грудным младенцем, в ней уже невозможно было бы узнать человека. Голубые глаза и натуральные светлые волосы случались и у дриад. Дети дриад, зачатые в разрешенных церковью контактах с эльфами либо людьми, перенимали свойства организма исключительно от матерей, к тому же это всегда были девочки. Однако невероятно редко и, как правило, в каком-то из последующих поколений рождался ребенок с глазами либо волосами неведомого мужского предка. Но сейчас Геральт был уверен, что у Браэнн не было и капли дриадской крови. Впрочем, это не имело особого значения. По крови или не по крови, теперь она была дриадой.
– А тебя, – она искоса глянула на него, – как зовут?
– Гвинблейдд.
– Ну идем, Гвинблейдд, – кивнула она.
Теперь они шли медленнее, но все же достаточно быстро. Браэнн, конечно, знала Брокилон, один Геральт не смог бы удержать ни темпа, ни нужного направления. Браэнн проскальзывала сквозь путаницу зарослей по извивающимся, замаскированным тропинкам, переходила яры и распадки, ловко, словно по мосткам, по поваленным стволам, смело шлепала по зеленым от ряски, блестящим площадкам трясин, на которые ведьмак не осмелился бы ступить и потерял бы часы, если не дни, чтобы обойти их. Присутствие Браэнн защищало его не только от дикости леса – были места, в которых дриада замедляла шаг, двигалась очень осторожно, ощупывая тропинку ногой и держа его за руку. Он знал почему. О ловушках Брокилона ходили легенды – волчьи ямы, утыканные заостренными кольями, самострелы, падающие деревья, страшные «ежи» – игольчатые шары на веревках, неожиданно падающие и очищающие тропинки от чужаков. Встречались места, в которых Браэнн задерживалась и мелодично свистела, а из зарослей ей отвечали тем же. Иногда она приостанавливалась, держа руку на стреле в колчане, приказывая ему не шуметь, и напряженно выжидала, пока то, что шелестело в чаще, удалялось.
Как ни быстро они шли, все же пришлось остановиться на ночь. Браэнн выбрала соответствующее место – на пригорке, на который разность температур приносила порывы теплого воздуха. Они спали на высохшем папоротнике, по обычаю дриад очень близко друг к другу. В середине ночи Браэнн обняла его, крепко прижалась. И ничего больше. Он тоже обнял ее. И ничего больше. Она была дриадой. Важно было только сохранить тепло.
На рассвете, еще почти в темноте, они двинулись дальше.

2 

Они пересекали полосы лесистых холмов, переходили низинки, заполненные туманом, шли через просторные травянистые поляны, через буреломы.
Наконец Браэнн в очередной раз остановилась, осмотрелась. Казалось, она потеряла дорогу, но Геральт знал, что это невозможно. Однако, воспользовавшись остановкой, он присел на поваленный ствол.
И тут услышал крик. Тонкий. Высокий. Отчаянный.
Браэнн мгновенно упала на колени, вытянув из колчана одновременно две стрелы. Одну схватила зубами, вторую поставила на тетиву, натянула лук, целясь вслепую, сквозь кусты, на голос.
– Не стреляй! – крикнул он, перепрыгнул через ствол, продрался сквозь заросли.
На небольшой полянке у основания каменистого обрыва, прижавшись спиной к стволу засохшего граба, стояла маленькая девчушка в серой курточке. В каких-нибудь пяти шагах от нее, медленно раздвигая траву, что-то двигалось. В этом темно-коричневом «что-то» было около двух сажен длины. В первое мгновение Геральт подумал, что это змея. Но увидел желтые, подвижные, крючкообраэные конечности, плоские сегменты длинного туловища и понял – не змея. Гораздо хуже.
Прижавшись к стволу, девчушка тонко пискнула. Гигантская многоножка приподняла над травой длинные дрожащие сяжки, ловила ими запах и тепло.
– Не двигайся! – рявкнул ведьмак и топнул, чтобы привлечь внимание сколопендроморфа. Но многоножка не отреагировала, она уже учуяла запах близкой жертвы. Чудовище пошевелило конечностями, свернулось буквою «S» и двинулось вперед. Его ярко-желтые лапы равномерно, словно весла галеры, мелькали в траве.
– Yghern! – крикнула Браэнн.
Геральт двумя прыжками влетел на поляну, на бегу выхватывая меч из ножен на спине, с размаху бедром ударил окаменевшую под деревом девочку, откинув ее в сторону, в кусты ежевики. Сколопендроморф зашелестел в траве, задробил конечностями и кинулся на него, подняв передние сегменты и клацая челюстями, блестящими от покрывающего их яда. Геральт заплясал, перескочил через плоское туловище и с полуоборота рубанул мечом, целясь в незащищенное место между броневыми плитками на туловище. Однако чудовище оказалось очень прытким, меч ударил в хитиновый панцирь, не разрубив его, – толстый ковер мха самортизировал удар. Геральт отскочил, но недостаточно ловко. Сколопендроморф с чудовищной силой обернул заднюю часть тела вокруг его ног. Ведьмак упал, перевернулся и попытался вырваться. Безуспешно.
Многоножка выгнулась и развернулась так, чтобы дотянуться до него челюстями, при этом резко заскребла когтями о дерево, проползла по нему. В этот момент над головой Геральта просвистела стрела, с хрустом пробила панцирь существа и пригвоздила его к стволу. Многоножка свилась, сломала стрелу и освободилась, но тут же в нее угодили еще два снаряда. Ведьмак, ударом ноги откинув от себя трепещущие останки, отскочил в сторону.
Браэнн, стоя на коленях, била из лука в невероятном темпе, всаживая в сколопендроморфа стрелу за стрелой. Многоножка ломала стрелы и освобождалась, но новая стрела снова прибивала ее к стволу. Плоская блестящая темно-рыжая голова существа металась из стороны в сторону, щелкала челюстями в тех местах, куда попадали стрелы, бездумно пытаясь дотянуться до разящего ее врага.
Геральт подскочил сбоку и, широко размахнувшись, рубанул мечом, закончив борьбу одним ударом. Дерево сыграло роль палаческой плахи. Браэнн, не опуская лука, медленно подошла, пхнула извивающееся в траве, перебирающее конечностями тело, плюнула на него.
– Благодарю, – сказал ведьмак, давя отрубленную голову многоножки ударами каблука.
– Чего?
– Ты спасла мне жизнь.
Дриада взглянула на него. В этом взгляде не было ни понимания, ни эмоций.
– Yghern, – сказала она, пнув ботинком свернувшееся туловище. – Он поломал мне шипы.
– Ты спасла жизнь мне и вон той маленькой дриаде, – повторил Геральт. – Черт возьми, где она?
Браэнн ловко раздвинула кусты ежевики, просунула руку меж игольчатых ветвей.
– Так я и думала, – сказала она, вытаскивая из кустов девчушку в серой курточке. – Глянь сам, Гвинблейдд.
Это не была дриада. Это не был ни эльф, ни пак, ни сильфида или низушек. Это было обыкновеннейшее на свете дитя человеческое. Девочка. В центре Брокилона, самом наинеобычнейшем месте для самых обычнейших человеческих детенышей.
У нее были светлые, мышино-серые волосы и огромные ядовито-зеленые глаза. Ей было не больше десяти лет.
– Ты кто? – спросил Геральт. – Откуда ты тут взялась?
Она не ответила. «Где-то я ее уже видел, – подумал он. – Где-то я ее уже однажды видел. Ее или кого-то, страшно на нее похожего».
– Не бойся, – неуверенно сказал он.
– А я и не боюсь, – невнятно буркнула она. У нее явно был насморк.
– Сматываемся отсюда, – неожиданно проговорила Браэнн, оглядываясь. – Там, где есть один игерн, жди другого. А у меня осталось мало шипов.
Девочка взглянула на нее, раскрыла рот, отерла мордашку обратной стороной ладони, размазывая пыль.
– Кто ты, черт побери? – наклонившись, повторил Геральт. – Что ты делаешь в Бро… В этом лесу? Как сюда попала?
Девочка опустила голову и шмыгнула носом.
– Оглохла? Я спрашиваю, кто ты? Как тебя зовут?
– Цири, – хлюпнула она.
Геральт повернулся. Браэнн, рассматривая лук, глядела на него.
– Слушай, Браэнн…
– Чего?
– Неужели возможно… неужели возможно… чтобы она… удрала от вас из Дуен Канелль?
– Чего?
– Не прикидывайся идиоткой, – вспылил он. – Я знаю, что вы похищаете девочек. А ты сама что, в Брокилон с неба свалилась? Я спрашиваю, возможно ли это…
– Нет, – отрезала дриада. – Я ее никогда в глаза не видела.
Геральт внимательно рассмотрел девочку. Ее пепельно-серые волосы были растрепаны, полны иголок и листиков, но пахли чистотой, не дымом, не хлевом или жиром. Руки, хоть невероятно грязные, были маленькие и нежные, без шрамов и синяков. Мальчишеская одежда, курточка с красным капюшоном ни о чем не говорили, но высокие сапожки были изготовлены из мягкой дорогой телячьей кожи. Нет, это наверняка не деревенский ребенок. «Фрейксенет, – вдруг подумал Геральт. – Ее искал Фрейксенет. За ней пошел в Брокилон».
– Откуда ты, спрашиваю, малявка?
– Как ты разговариваешь со мной! – Девчушка гордо подняла голову и топнула ножкой. Мягкий мох свел на нет эффект этого движения.
– Ха, – сказал ведьмак и усмехнулся. – И верно, княжна. Во всяком случае, судя по разговору, потому что вид у тебя никудышный. Ты из Вердэна, верно? Знаешь, что тебя ищут? Не волнуйся, я отведу тебя домой. Слушай, Браэнн…
Стоило ему отвернуться, как девчонка моментально развернулась и кинулась бегом через лес по пологому склону холма.
– Bloede turd! – воскликнула дриада, потянувшись к колчану. – Caemm’ere!
Девочка, спотыкаясь, мчалась напрямую сквозь лес, хрустя сухими ветками.
– Стой! – крикнул Геральт. – Куда ты, зараза!
Браэнн мгновенно натянула лук. Стрела ядовито засвистела, летя по плоской параболе, наконечник со звоном врезался в ствол, чуть не задев волосы беглянки. Малышка сгорбилась и припала к земле.
– Ты, чертова идиотка! – крикнул ведьмак, приближаясь к дриаде.
Браэнн ловко вытянула из колчана вторую стрелу.
– Ты же могла ее убить!
– Это Брокилон! – гордо проговорила она.
– А это ребенок!
– Ну и что?
Он взглянул на стрелу. На ней были полосатые перья из маховых крыльев фазанихи, покрашенные желтым в отваре коры. Он не произнес ни слова. Повернулся и быстро пошел в лес.
Девочка лежала под деревом, съежившись, осторожно приподняв голову и глядя на стрелу, торчащую в стволе. Услышав его шаги, она вскочила, но он, прыгнув, поймал ее и схватил за красный капюшон курточки. Она повернула голову и взглянула на него, потом на руку, державшую капюшон. Он отпустил ее.
– Почему ты убежала?
– А тебе-то что? – хлюпнула она носом. – Оставь меня, ты… ты…
– Глупая девчонка, – зло зашипел он. – Это Брокилон. Тебе мало сороконожки? Одна ты в здешнем лесу не дотянешь и до утра. Ты еще не поняла?
– Не прикасайся ко мне! – взвизгнула она. – Ты, холоп, ты… Я – княжна, не думай! Понял?
– Ты глупая малявка.
– Я княжна!
– Княжны одни по лесу не гуляют. У княжон бывают чистые носы.
– Я велю отрубить тебе голову! И ей тоже! – Девочка вытерла нос ладонью и враждебно взглянула на подходившую дриаду. Браэнн рассмеялась.
– Ну хорошо, хватит вопить, – прервал ведьмак. – Почему ты убежала, княжна? И куда? И чего боишься?
Она молчала, потягивая носом.
– Ну ладно, твое дело. – Он подмигнул дриаде. – Мы пошли. Хочешь остаться в лесу одна – твоя воля. Но в другой раз, когда на тебя нападет игерн, не ори. Княжнам это не подобает. Княжны умирают, даже не пикнув, предварительно, конечно, вытерев нос дочиста. Пошли, Браэнн. Прощай, ваше высочество.
– По… погоди…
– Ну?
– Я пойду с вами.
– Ты окажешь нам великую честь. Верно, Браэнн?
– Но ведь ты не отведешь меня обратно к Кистрину. Клянешься?
– Кто такой… – начал он. – А, черт! Кистрин? Князь Кистрин? Сын короля Эрвилла из Вердэна?
Девочка надула маленькие губки, шмыгнула носом и отвернулась.
– Хватит играться, – угрюмо бросила Браэнн. – Идем.
– Сейчас, сейчас, – выпрямился ведьмак и глянул на дриаду сверху. – Планы немного меняются, прекрасная моя лучница.
– Чего? – подняла брови Браэнн.
– Госпожа Эитнэ подождет. Надо отвести девчонку домой. В Вердэн.
Дриада прищурилась и потянулась к колчану.
– Никуда вы не пойдете. Ни ты, ни она.
– Осторожней, Браэнн, – скверно усмехнувшись, сказал ведьмак. – Я не мальчик, которому ты вчера из засады всадила стрелу в глаз. Я умею защищаться.
– Bloede arss! – прошипела она, поднимая лук. – Ты идешь в Duen Canell, она тоже! Не в Вердэн!
– Нет! Не в Вердэн! – Пепельноволосая девочка прильнула к дриаде, прижалась к ее худенькому бедру. – Я с тобой! А он пусть идет в Вердэн один, к глупому Кистрину, если ему так хочется!
Браэнн даже не взглянула на нее. Она не сводила глаз с Геральта, но лук опустила.
– ‘Ss turd! – сплюнула она ему под ноги. – Да! А, иди куда глаза глядят! Посмотрим, сумеешь ли. Сдохнешь, прежде чем выберешься из Брокилона.
«Она права, – подумал Геральт. – Шансов никаких. Без нее и из Брокилона не выйду, и до Дуен Канелль не дойду. Что делать, посмотрим, может, удастся убедить Эитнэ».
– Ну, Браэнн, – проговорил он примирительно и улыбнулся. – Не злись, красавица. Хорошо, пусть будет по-твоему. Пошли вместе в Дуен Канелль. К госпоже Эитнэ.
Дриада буркнула что-то себе под нос и сняла стрелу с тетивы.
– Тогда пошли, – сказала она, поправляя повязку на волосах. – Много времени потеряли.
– О-о-о, – простонала девочка, сделав шаг.
– В чем дело?
– Что-то… с ногой.
– Погоди, Браэнн! Иди, малышня, возьму на плечи.
Она была тепленькая и пахла мокрым воробушком.
– Как тебя зовут-то, княжна? Запамятовал.
– Цири.
– А где твои владения, позволь спросить?
– Не скажу, – буркнула она. – Не скажу, и все тут.
– Ну что ж, переживу. Не вертись и не чихай мне в ухо. Что ты делаешь в Брокилоне? Потерялась? Заблудилась?
– Как же! Я никогда не блужу… блудю…
– Не вертись. Сбежала от Кистрина? Из замка Настрог? До или после обручения?
– Откуда ты знаешь? – Она снова чихнула.
– Я, понимаешь ли, невероятно умный. Почему убежала именно в Брокилон? Что, не было направлений побезопасней?
– Глупый конь понес.
– Лжешь, княжна. При твоей-то фигуре ты могла забраться самое большее на кота. К тому же ласкового.
– Ехал Марк. Оруженосец рыцаря Воймира. А в лесу конь упал и сломал ногу. И мы потерялись.
– Ты же сказала, что с тобой такого не случается.
– Так ведь заблудился же он, а не я. Был туман. И мы потерялись.
«Потерялись, – подумал Геральт. – Бедный оруженосец рыцаря Воймира, которому выпало счастье наткнуться на Браэнн и ее спутниц. Сопляк, вероятно, не знающий женщин, помогает сбежать зеленоглазой соплячке, потому что наслушался рыцарских россказней о девицах, принуждаемых к замужеству. Помогает бежать для того, чтобы пасть от крашеной стрелы дриады, вероятно, не знавшей мужчин. Но уже умеющей убивать».
– Я спросил, ты сбежала из замка Настрог до или после обручения?
– Сбежала, и все тут, тебе-то какое дело, – проворчала Цири. – Бабушка сказала, что я должна туда поехать и познакомиться с этим Кистрином. Только познакомиться. А его отец, этот брюхатый король…
– Эрвилл…
– …сразу: обручаться – и точка. А я его не хочу. Этого Кистрина. Бабушка сказала…
– Так тебе противен князь Кистрин?
– Я не хочу его, – гордо сообщила Цири, музыкально потянув носом. – Он толстый, глупый и у него скверно пахнет изо рта. Прежде чем я туда поехала, мне показали портретик. А на портретике он толстым не был. Не хочу я такого мужа. И вообще – не хочу я никакого мужа.
– Цири, – неуверенно проговорил ведьмак, – Кистрин еще ребенок, как и ты. Через несколько лет из него может получиться вполне приятный юноша.
– Ну так пусть мне пришлют другой портретик через несколько лет, – фыркнула она. – И ему тоже. Потому как он сказал мне, что на портрете, который ему показали, я была гораздо красивее. И признался, что любит Альвину, фрейлину двора, и хочет быть ее рыцарем. Видишь? Он меня не хочет, и я его не хочу. Так зачем же обручаться?
– Цири, – проворчал ведьмак. – Он – князь, ты – княжна. Князья и княжны женятся именно так, а не иначе. Таков обычай.
– Ты говоришь, как все они. Думаешь, если я маленькая, то мне можно наврать?
– Я не вру.
– Врешь.
Геральт замолчал. Браэнн, шедшая впереди, оглянулась, удивленная, вероятно, тишиной. Пожав плечами, пошла дальше.
– Куда мы идем? – угрюмо спросила Цири. – Я желаю знать!
Геральт молчал.
– Отвечай, когда тебя спрашивают! – проговорила она грозно, подтвердив приказ громким хлюпаньем забитого вконец носа. – Ты знаешь, кто… кто на тебе сидит?
Он не отреагировал.
– Отвечай, не то укушу за ухо! – крикнула она.
Ведьмаку это надоело. Он стащил девчонку с закорок и поставил на землю.
– Слушай, ты, сопливка, – сказал он резко, расстегивая пряжку ремня. – Сейчас я положу тебя на колено, стяну трусики и всыплю по попке ремнем. Никто меня не удержит, потому что здесь не королевский двор, а я тебе не придворный и не слуга. Сразу пожалеешь, что не осталась в Настроге. Поймешь, что лучше быть княжной, нежели потерявшейся в лесу соплячкой. Потому что княжна – ты права – может вести себя несносно. И даже тогда княжну никто не посмеет отстегать по попке ремнем, разве что князь. Лично.
Цири скорчилась и несколько раз шмыгнула носом. Браэнн, опершись о дерево, равнодушно глядела на них.
– Ну как? – спросил ведьмак, накручивая ремень на руку. – Будешь вести себя прилично и достойно? Если нет, приступаем к порке ее королевского высочества. Ну? Да или нет?
Девочка захлюпала и зашмыгала носом, потом поспешно кивнула несколько раз.
– Будешь себя вести прилично, княжна?
– Буду, – буркнула она.
– Скоро стемнеет, – проговорила дриада. – Пошли, Гвинблейдд.
Лес поредел. Они шли через песчанистые молодняки, через вересковые заросли, через затянутые мглой луга, на которых паслись стада оленей. Становилось все холодней.
– Благородный господин… – проговорила Цири после очень долгого молчания.
– Меня зовут Геральт. В чем дело?
– Я ужасненько хочу есть.
– Сейчас остановимся. Скоро стемнеет.
– Я не выдержу, – захныкала она. – Я не ела с…
– Не канючь. – Он полез в мешок, вытащил кусок солонины, небольшой кружок сыра и два яблока. – Получай.
– Что это такое, то, желтое?
– Солонина.
– Я это есть не стану, – буркнула она.
– Ну и прекрасно, – сказал он невнятно, засовывая солонину в рот. – Съешь сыр. И яблоко. Одно.
– Почему одно?
– Не крутись. Съешь оба.
– Геральт?
– Э?
– Благодарю.
– Не за что. Ешь на здоровье.
– Я не… Я не за это. За это тоже, но… Ты спас меня от той тысяченожки… Бррр… Я чуть было не умерла со страху…
– Чуть не умерла, – серьезно подтвердил он и при этом подумал: «Чуть не умерла исключительно болезненным и мерзостным образом». – А благодарить ты должна Браэнн.
– Кто она?
– Дриада.
– Духобаба?
– Да.
– Так она нас… Они похищают детей?! Она нас похитила? Э-э-э, ты же не ребенок. А почему она так странно разговаривает?
– Говорит как говорит. Разве это важно? Важно, как она стреляет. Не забудь ее поблагодарить, когда остановимся.
– Не забуду. – Она засопела.
– Не вертись, княжна, будущая княгиня Вердэна.
– Не буду я, – буркнула она, – никакой княгиней.
– Хорошо, хорошо. Не будешь княгиней. Станешь хомячком и будешь жить в норке.
– Неправда! Ничего ты не знаешь!
– Не пищи мне в ухо. И не забывай о ремне!
– Я не буду княгиней. Я буду…
– Ну? Кем?
– Секрет.
– Ах вот оно что. Секрет. Прелестно. – Он поднял голову. – Что случилось, Браэнн?
Дриада остановилась, пожала плечами, поглядела на небо.
– Я устала, – сказала она мягко. – И ты, наверно, устал тащить ее, Гвинблейдд. Тут остановимся. Сейчас стемнеет.

3 

– Цири?
– У? – Она потянула носом, шелестя веточками, на которых лежала.
– Не холодно?
– Нет, – вздохнула она. – Сегодня тепло. Вот вчера… Вчера я ужасненько замерзла, ой-ей.
– Чудно, – заметила Браэнн, расслабляя ремешки длинных мягких сапожек. – Такая малышка, а так далеко в лес зашла. И мимо дозорных прошла, и через мочагу прошла, и через чащобу. Крепкая, здоровая и храбрая. Она взаправду годится… Годится нам.
Геральт быстро взглянул на дриаду, на ее блестящие в полумраке глаза. Браэнн оперлась спиной о дерево, сняла повязку, рассыпала волосы движением головы.
– Она вошла в Брокилон, – проговорила тихо, упреждая комментарии Геральта. – Она наша, Гвинблейдд. Мы идем в Duen Canell.
– Госпожа Эитнэ решит, – кисло улыбнулся ведьмак, понимая в то же время, что Браэнн права.
«Обидно, – подумал он, глядя на вертящуюся на зеленой постели девочку. – Такая бойкая малышка. Где я ее уже видел? Не важно. Но обидно. Мир так велик и так прекрасен. А ее миром будет всего лишь Брокилон, до конца дней ее. Быть может, немногих дней. Может, только до того дня, когда она упадет в папоротники под свист стрел и крики, погибнет в бессмысленной бойне за лес на стороне тех, кому суждено проиграть. Суждено. Рано или поздно».
– Цири?
– А?
– Где живут твои родители?
– У меня нет родителей, – потянула она носом. – Они утонули в море, когда я была маленькой.
«Так, – подумал он, – это многое объясняет. Княжна, дитя покойной княжеской пары. Кто знает, не третья ли дочь после четырех сыновей. Титул, практически значащий меньше, чем титул камергера или конюшего. Болтающееся при дворе пепельноволосое и зеленоглазое нечто, которое надобно как можно скорее пристроить, выдать замуж. Как можно скорее, пока она не успела созреть и превратиться в маленькую женщину, грозящую скандалом, мезальянсом или инцестом, что вовсе не так уж и сложно в общей дворцовой спальне».
Ее бегство не удивляло ведьмака. Он уже не раз сталкивался с княжнами и даже королевами, таскавшимися с труппами бродячих актеров и радовавшихся, что им удалось сбежать от дряхлых, но все еще жаждущих потомка королей. Он видывал принцев, предпочитавших неверную судьбу наемника подысканной отцом хромой или рябой принцессе, застарелое или сомнительное девичество которой должно было стать ценой союза и династического родства.
Он прилег рядом с девочкой, укрыл ее курткой.
– Спи. Спи, сиротинушка.
– Как же! – проворчала она. – Я княжна, а никакая не эта… сиротинушка. И у меня есть бабушка. Моя бабушка – королева, не думай. Вот скажу, что ты хотел меня вздуть ремнем, так моя бабушка велит тебе голову отрубить. Вот увидишь тогда.
– Ужасно! Цири, смилостивься!
– Как же, жди!
– Но ведь ты добрая девочка. Когда голову отрубают, это ужасно больно. Ну обещай, что ничего не скажешь.
– Скажу!
– Цири!
– Скажу, скажу, скажу! Испугался, да?
– Страшно. Знаешь, Цири, когда человеку отрубают голову, от этого можно умереть.
– Смеешься?
– Как я смею!
– Сразу перестанешь смеяться! С моей бабушкой шутки плохи, как топнет ногой, так самые храбрые воины и рыцари падают перед ней на колени, я сама видела. А если кто непослушный, то ррраз – и головы нет.
– Страшно. Цири?
– А?
– Пожалуй, тебе голову… отрубят.
– Мне?
– Угу. Ведь твоя бабушка-королева договорилась о твоем замужестве с Кистрином и послала тебя в Вердэн в Настрог. Ты была непослушной. Как только вернешься… Ррраз! И нет головы.
Девочка замолчала, перестала даже крутиться. Он слышал, как она чмокает, грызя верхнюю губу зубками, как хлюпает носом.
– Неправда, – сказала она наконец. – Бабушка не позволит отрубить мне голову, потому что… Потому что это моя бабушка, разве нет? Ну, самое большее получу по…
– Так, – засмеялся Геральт. – С бабушкой шутки плохи? Ты уже познакомилась с розгами?
Цири гневно фыркнула.
– Знаешь что? – предложил он. – Мы, пожалуй, скажем бабушке, что я тебя уже вздул, а дважды за одно и то же наказывать нельзя. Договорились?
– Думаешь, больно умный? – Цири приподнялась на локте, шелестя ветками. – Если бабушка узнает, что ты меня побил, тут уж голову тебе наверняка отрубят!
– Стало быть, тебе все-таки жалко моей головы?
Девочка замолчала, снова потянула носом.
– Геральт?
– Что, Цири?
– Бабушка знает, что я должна вернуться. Я не могу быть никакой княгиней или женой этого глупого Кистрина. Я должна вернуться, и все тут.
«Должна, – подумал он. – Увы, это не зависит ни от тебя, ни от твоей бабки. А только от настроения старой Эитнэ. И от моих способностей убеждать».
– Бабушка это знает, – продолжала Цири. – Потому что я… Геральт, поклянись, что никому не скажешь. Это страшная тайна. Ужасненькая, говорю тебе. Поклянись.
– Клянусь.
– Тогда скажу. Моя мама была волшебница, не думай. И мой папа тоже был заколдован. Все это рассказала мне одна няня, а когда бабушка узнала, то был страшный скандал. Потому что я, понимаешь, предназначена.
– Чему?
– Не знаю, – возбужденно проговорила Цири. – Но я предназначена. Так говорила няня. А бабушка сказала, что не позволит, что скорее весь этот хоррел… хоррерный замок рухнет. Понял? А няня сказала, что против Предназначения ничего, ну прям совсем ничегошеньки не поможет. Ха! А потом няня плакала, а бабушка кричала. Видишь? Я предназначена. И не буду я женой глупого Кистрина. Геральт?
– Спи. – Он зевнул так, что хрустнула челюсть. – Спи, Цири.
– Расскажи мне сказку.
– Что-о?
– Сказку мне расскажи, – фыркнула она. – Как же я усну без сказки? Давай, давай!
– Не знаю я, черт побери, никаких сказок. Спи.
– Не лги. Знаешь. Когда был маленький, то что, тебе никто сказок не рассказывал? Ты чего смеешься?
– Ничего. Так, вспомнил кое-что.
– Ага! Вот видишь! Ну так расскажи.
– Что?
– Сказку.
Он снова засмеялся, подложил руки под голову, глядя на звезды, помигивающие из-за ветвей над их головами.
– Жил-был… кот, – начал он. – Такой обычный, полосатый мышелов. И однажды этот кот пошел один-одинешенек на дальнюю прогулку в страшенный темный лес. Ну шел он, шел… шел… шел…
– Ты не думай, – проворчала Цири, прижимаясь к нему, – что я усну, прежде чем он дойдет.
– Тихо, малышня. Да… Шел он, значит, шел и встретил лису. Рыжую лису.
Браэнн вздохнула и легла рядом с ведьмаком, по другую сторону, тоже легонько прижавшись к нему.
– Ну. – Цири потянула носом. – Рассказывай же, что было дальше.
– Посмотрела лиса на кота. Кто ты? – спрашивает. Кот отвечает: кот. Ха-ха, сказала лиса, и не боишься ты, кот, один-то по лесу бродить? А если вдруг король отправится на охоту, то как? С собаками, с загонщиками на конях? Говорю тебе, кот, говорит лиса, охота – это страшная беда для таких, как ты и я. У тебя шубка, у меня шубка, ловчие никогда не пропускают таких, как мы, потому что у ловчих есть невесты и любовницы, а у тех лапки мерзнут и шеи, вот и делают из нас воротники и муфты этим девчонкам.
– Что такое муфты? – спросила Цири.
– Не прерывай! И добавила лиса: я, кот, знаю, как их перехитрить, у меня против таких охотников тысяча двести восемьдесят шесть способов, такая я хитрая. А у тебя, кот, сколько способов против ловчих?
– Ах какая прекрасная сказка, – сказала Цири, прижимаясь к ведьмаку еще крепче. – Ну рассказывай же, что ей кот-то?
– Ага, – шепнула с другой стороны Браэнн. – Кот-то чего?
Ведьмак повернул голову. Глаза дриады блестели, рот был полуоткрыт, и язычком она облизывала губы, «Ясно, – подумал он. – Маленькие дриады тоскуют по сказкам. Как и маленькие ведьмаки. Потому что и тем, и другим редко кто рассказывает сказки на сон грядущий. Маленькие дриады засыпают, вслушиваясь в шум деревьев. Маленькие ведьмаки засыпают, вслушиваясь в боль мышц. У нас тоже горели глаза, как у Браэнн, когда мы слушали сказки Весемира там, в Каэр Морхене… Но это было давно… Так давно…»
– Ну, – не выдержала Цири. – Что дальше?
– А кот в ответ: у меня нет никаких способов. Я умею только одно – шмыг на дерево. Этого достаточно, как ты думаешь? Ну, лиса в смех. Эх, говорит, ну и глупец же ты. Задирай свой полосатый хвост и удирай быстрее, погибнешь здесь, если тебя ловцы окружат. И вдруг тут ни с того ни с сего как затрубят рога! Да как выскочат из кустов охотники! Увидели кота с лисой – и на них!
– Ой-ей, – хлюпнула носом Цири, а дриада резко пошевелилась.
– Тише. И ну кричать да верещать, давайте, орут, сдерем с них шкуры! На муфты их, на муфты! И начали травить собаками лису и кота. А кот шмыг на дерево, по-кошачьи. На самую макушку. А собаки лису цап! Не успела рыжая воспользоваться ни одним из своих хитрых способов, как, глянь, уже превратилась в воротник. А кот с макушки дерева намяукал и нафыркал на этих охотников, и они ничего не могли ему сделать, потому что дерево было высокое, ну прямо до неба. Постояли они внизу, постояли, побранились да и ушли ни с чем. И тогда кот слез с дерева и спокойно вернулся домой.
– И что дальше?
– А ничего. Тут и сказке конец.
– А мораль? – спросила Цири. – У сказок всегда бывает мораль, разве нет?
– Чего? – отозвалась Браэнн, сильнее прижимаясь к Геральту. – Что такое мораль?
– У хорошей сказки всегда бывает мораль, а у плохой нет морали, – проговорила Цири убежденно и при этом в который раз хлюпнула носом.
– Это была хорошая, – зевнула дриада. – Значит, у нее есть то, что должно быть. Надобно было, кроха, перед игерном на дерево лезть, как тот умный котяра. Не размышлять, а сразу – пшшш – на дерево. Вот тебе и вся мораль. Выжить! Не даться!
Геральт тихо засмеялся.
– В дворцовом парке деревьев не было, Цири? В Настроге? Вместо Брокилона могла бы влезть на дерево и сидеть там, на самой макушке, пока у Кистрина не прошла бы охота жениться.
– Смеешься?
– Ага.
– Тогда знаешь что? Не люблю тебя.
– Это ужасно, Цири. Ты поразила меня в самое сердце.
– Знаю, – поддакнула она серьезно, потянув носом, а потом крепко прижалась к нему.
– Спи спокойно, Цири, – проворчал он, вдыхая ее милый воробьиный аромат. – Спи спокойно, девочка. Спокойной ночи, Браэнн.
– Dearme, Gwynbleidd.
Брокилон шумел над их головами миллиардами ветвей и сотнями миллиардов листьев.

4 

На следующий день они добрались до Деревьев. Браэнн опустилась на колени, наклонила голову. Геральт почувствовал, что должен сделать то же. Цири удивленно вздохнула.
Деревья – в основном дубы, тисы и гикори – были по нескольку сажен в обхвате. Определить их высоту было невозможно, так далеко в небо уходили их кроны. Даже те места, где могучие, искривленные корни переходили в ровный ствол, возвышались далеко над их головами. Здесь можно было идти быстрее – гиганты росли редко, а в их тени не выдерживало ни одно растение, почву покрывал лишь ковер из преющих листьев.
Можно было идти быстрее, но они шли медленно. Тихо. Склонив головы. Здесь, меж Деревьев, они были маленькими, ничего не значащими, несущественными. Даже Цири молчала – за полчаса не произнесла ни слова.
Через час они миновали полосу Деревьев и снова погрузились в долины, во влажные буковины.
Насморк докучал Цири все больше, у Геральта не было носового платка; но ему надоело ее бесконечное хлюпанье, и он научил ее сморкаться при помощи пальцев. Девочке это страшно понравилось. Глядя на ее улыбку и блестящие глаза, ведьмак был уверен, что ее радует мысль о том, как вскоре она сможет похвастаться новым фокусом во время торжественного пира при дворе или аудиенции заморского посла.
Браэнн вдруг остановилась, повернулась.
– Gwynbleidd, – сказала она, снимая зеленый платок, обмотанный вокруг локтя. – Иди сюда. Я завяжу тебе глаза. Так надо.
– Знаю.
– Я тебя поведу. За руку.
– Нет, – запротестовала Цири. – Я поведу. Браэнн?
– Хорошо, малышка.
– Геральт?
– Да?
– Что значит Гвин… блейдд?
– Белый Волк. Так меня называют дриады.
– Осторожней, корень. Не споткнись! Тебя так называют, потому что у тебя белые волосы?
– Да… А, черт!
– Я же сказала, корень.
Они шли. Медленно. Под ногами было скользко от опавших листьев. Он почувствовал на лице тепло, свет солнца пробился сквозь прикрывающий глаза платок.
– Ох, Геральт, – услышал он голос Цири. – Как здесь красиво… Жаль, ты не можешь видеть. Сколько цветов. И птиц. Слышишь, как поют? Ох, сколько их здесь! Множество. О, и белочки. Осторожнее, сейчас будем переходить речку по каменному мостику. Не упади в воду. Ох, сколько тут рыбок! Полным-полно. Знаешь, они плавают в воде! А сколько зверушек, ой-ей! Наверно, нигде столько нет…
– Нигде, – проворчал он. – Здесь – Брокилон.
– Что?
– Брокилон. Последнее Пристанище.
– Не понимаю…
– Никто не понимает. Никто не хочет понять.

5 

– Сними платок, Gwynbleidd. Теперь можно. Мы на месте.
Браэнн стояла по колено в густом покрове тумана.
– Duen Canell, – показала она рукой.
Дуен Канелль. Место Дуба. Сердце Брокилона.
Геральт уже дважды бывал здесь. Но никому не рассказывал. Никто бы не поверил.
Котловина, замкнутая кронами огромных зеленых деревьев. Купающаяся в тумане и испарениях, истекающих из земли, от скал, из горячих источников. Котловина…
Медальон на шее слегка дрогнул.
Котловина, купающаяся в тумане. Duen Canell. Сердце Брокилона.
Браэнн подняла голову, поправила колчан на спине.
– Пойдем. Дай ручку, кроха.
Вначале котловина казалась вымершей, покинутой. Но вскоре раздался громкий модулированный свист, и по едва заметным ступеням из трутовиков, спирально охватывающих ближайший ствол, ловко спустилась стройная темноволосая дриада, одетая, как все, в пятнистую маскирующую одежду.
– Cead, Braenn.
– Cead, Sirussa. Va’n vort maeth Eithne a?
– Neen, aefder, – ответила темноволосая, рассматривая ведьмака глазами с поволокой. – Ess’aen Sidh?
Она улыбнулась, блеснув белыми зубками. Она была необычайно красива. Даже по человеческим меркам. Геральт почувствовал себя неуверенно и глуповато, сознавая, что дриада без стеснения оценивает его.
– Neen, – покачала головой Браэнн. – Ess’ vatt’ghern, Gwynbleidd, a vaen maeth Eithne va, a’ss.
– Gwynbleidd. – Красивая дриада скривила губы. – Bloede caerme! Aen’ne caen n’wedd vort! T’ess foile!
Браэнн захохотала.
– В чем дело? – спросил ведьмак, начиная злиться.
– Ничего, – снова хохотнула Браэнн. – Ничего. Пошли.
– Ох! – воскликнула Цири. – Взгляни, Геральт, какие смешные домики!
В глубине котловины начиналась настоящая Duen Canell – «смешные домики», формой напоминающие огромные шары омелы, на различной высоте облепляли стволы и ветви деревьев – как над самой землей, так и высоко и даже очень высоко – под самыми кронами. Геральт заметил также несколько более крупных наземных сооружений, шалашей из переплетенных, все еще покрытых листьями ветвей. Он видел движение внутри помещений, но наружу дриады почти не показывались. Их было значительно меньше, чем во время его первого посещения.
– Геральт! – шепнула Цири. – Эти домики живут. У них есть листочки!
– Они из живого дерева, – кивнул ведьмак. – Именно так живут дриады, так строят свои дома. Ни одна дриада никогда не причинит боли дереву топором или пилой. Они любят деревья. Но умеют делать так, что ветки растут, образуя домики.
– Чудесно! Я хотела бы иметь такой домик в нашем парке.
Браэнн задержалась около одного из шалашей покрупнее.
– Войди, Гвинблейдд. Здесь подождешь госпожу Эитнэ. Va faill, кроха.
– Что?
– Она попрощалась. Сказала: до свидания.
– Ах, до свидания, Браэнн.
Они вошли. Внутри дома все перемигивалось, как в калейдоскопе, от солнечных пятен, протиснувшихся сквозь крышу.
– Геральт!
– Фрейксенет!
– Жив, чтоб мне провалиться! – Раненый сверкнул зубами, приподнимаясь на постели из лапника. И тут увидел вцепившуюся в бедро ведьмака Цири, и глаза у него расширились, а румянец покрыл все лицо.
– Ах ты, маленькая чертовка! – крикнул он. – Я из-за тебя чуть с жизнью не распростился. Ну, твое счастье, что я не могу встать. Уж я бы тебе отделал шкурку!
Цири надула губки.
– Это второй, – сказала она, смешно сморщив нос, – который хочет меня побить. Я девочка, а девочек бить нельзя!
– Уж я б тебе показал… что можно, а чего нельзя, – раскашлялся Фрейксенет. – Чтоб тебя! Эрвилл там с ума сходит… Королевские грамоты рассылает, весь трясется при мысли, что твоя бабка обрушит на него свою армию. Кто ему поверит, что ты сама смылась? Все знают, что такое Эрвилл и что он любит. Все думают, что он с тобой… что он тебе спьяну что-то сделал, а потом велел утопить в пруду! Вот-вот начнется война с Нильфгаардом, а трактат о дружбе и союзе с твоей бабкой летит из-за тебя к чертовой матери! Видишь, что ты натворила?
– Не раздражайся, – предостерег ведьмак. – Начнется кровотечение. Как ты оказался тут так быстро?
– Знать не знаю, большую часть времени я был… бездыханным. Они вливали мне что-то отвратное в глотку. Силой. Зажмут нос и… Стыдобища, мать их…
– Ты и выжил только благодаря тому, что они вливали тебе в глотку. Тебя сюда несли?
– Тащили на волокушах. Я спрашивал о тебе – молчат. Я был уверен, что ты схлопотал стрелу. Ты так неожиданно тогда исчез… А ты вон цел и невредим, даже не в путах, и к тому ж, надо же, спас княжну Цириллу… Провалиться мне на этом месте, ты всюду успеваешь, Геральт, всегда падаешь на четыре лапы, как кот.
Ведьмак улыбнулся, но не ответил. Фрейксенет тяжело раскашлялся, отвернулся, сплюнул розовую слюну.
– Да. И то, что меня не прикончили, тоже, уверен, твоя работа. Они знают тебя, чертовы духобабы. Ты второй раз вытягиваешь меня из могилы.
– Прекрати, барон.
Фрейксенет застонал, попытался сесть, но из этого ничего не вышло.
– Накрылось мое баронство, – засопел он. – Бароном я был в Хамме. А теперь я что-то вроде воеводы у Эрвилла в Вердэне. То есть тоже был. Даже если я как-то выкарабкаюсь отсюда, в Вердэне мне уже места не будет, разве что на эшафоте. Именно от меня и охраны сбежала эта маленькая шельма, Цирилла. Думаешь, я что, по собственной охоте отправился сам-третей в Брокилон? Нет, Геральт, я тоже сбежал, на милость Эрвилла я рассчитывать мог, только если б вернул ее. Ну и наткнулись мы на треклятых духобаб, или бабодух, хрен знает, как и называть… Если б не ты, точно подох бы я в той яме. Ты снова спас меня. Это Предназначение, ясно как солнце.
– Преувеличиваешь.
Фрейксенет покрутил головой и повторил:
– Предназначение. Должно быть, наверху записано, что мы снова встретимся, ведьмак, и снова именно ты спасешь мою шкуру. Я помню, об этом поговаривали в Хамме после того, как ты снял тогда с меня тамошний птичий наговор.
– Случайность, – холодно сказал Геральт. – Случайность, Фрейксенет.
– Какая там случайность. Черт, ведь если бы не ты, я до сих пор ходил бы, наверно, в бакланах…
– Ты был бакланом? – возбужденно крикнула Цири. – Настоящим бакланом? Птицей с клювом и перьями?
– Был, – осклабился барон. – Заколдовала меня одна… девка… Мать ее… Из мести.
– Наверно, ты не дал ей меха, – заметила Цири, сморщив нос. – На эту, ну… муфту.
– Была другая причина, – слегка покраснел Фрейксенет и грозно зыркнул на девочку. – А тебе-то какое дело, ты, малышня?
Цири состроила обиженную мину и отвернулась.
– Так, – откашлялся Фрейксенет. – На чем я… Ага, на том, как ты расколдовал меня в Хамме. Если бы не ты, Геральт, остался бы я бакланом до конца дней своих, летал бы вокруг озера и обрывал ветки, льстя себя надеждой, что меня спасет фуфайка из крапивного лыка, которую выткала моя сестренция с упорством, достойным лучшего применения. Черт, как вспомню ту фуфайку, так сразу охота кого-нибудь треснуть. Эта идиотка…
– Не надо так, – усмехнулся ведьмак. – У нее были самые лучшие намерения. Просто ее неверно проинформировали. Вот и все. О снятии заклятий кружит масса бессмысленных мифов. Тебе еще повезло, Фрей. Она могла велеть тебе нырнуть в кипящее молоко. Слышал я о таком случае. Одежда в виде фуфайки из крапивы не очень помогает, хотя, с другой стороны, и мало вредит здоровью.
– Ну, может, и правда. Может, я слишком много требую от нее. Элиза всегда была недалекой, с детства глупой и красивой, действительно чудный материал на жену какого-нибудь короля.
– Что такое чудный материал? – спросила Цири. – И почему на жену?
– Не лезь, шпань, я же сказал. Да, Геральт, повезло мне, что ты тогда объявился в Хамме. И что зятюшка-король согласился потратить парочку-другую дукатов, которых ты потребовал за то, чтобы снять заклятие.
– Знаешь, Фрей, – сказал Геральт, еще шире улыбаясь, – весть об этом разошлась широко!
– Истинная версия?
– Не совсем. Во-первых, тебе добавили десяток братьев.
– Надо же! – Барон приподнялся на локте, раскашлялся. – Стало быть, с Элизой вместе нас было двенадцать душ? Ну и идиотизм! Моя мамуля не была крольчихой.
– Это не все. Решили, что баклан малоромантичен.
– Оно и верно. Ничего в нем нет романтичного. – Барон поморщился, ощупывая грудь, обвязанную лыком и кусками бересты. – Так во что я был заколдован, если верить россказням?
– В лебедя. То есть в лебедей. Потому как вас было одиннадцать штук, не забывай.
– А чем, черт побери, лебедь романтичнее баклана?
– Не знаю.
– Я тоже не знаю. Но могу поспорить, что в рассказе именно Элиза сняла с меня чары при помощи ее жуткого мешка из крапивы.
– Выиграл. А что с Элизой?
– У нее чахотка, бедняжки. Долго не протянет.
– Печально.
– Печально, – равнодушно подтвердил Фрейксенет, глядя в сторону.
– Вернемся к чарам. – Геральт оперся спиной о стену из переплетенных, пружинящих ветвей. – Рецидивов не бывает? Перья не растут?
– Слава богам, нет, – вздохнул экс-барон. – Все в порядке. Единственное, что у меня осталось от тех времен, так это любовь к рыбе. Нет для меня, Геральт, лучшей жратвы, чем рыба. Иногда я на заре отправляюсь к рыбакам на пристань, и пока они отыщут для меня что-нибудь благородное, я хапну одну-две горстки уклеек, прямо из садка, парочку пескарей, ельца или головля… Шик, не жратва.
– Он был бакланом, – медленно проговорила Цири, глядя на Геральта, – а ты его расколдовал. Ты умеешь колдовать?
– Ну ясно же, – сказал Фрейксенет, – умеет. Какой ведьмак не умеет?
– Ведь… Ведьмак?
– Ты не знала, что это ведьмак? Великий Геральт Рив? Хотя, верно, откуда тебе, такой малышке, знать, кто такой ведьмак? Теперь не то что прежде. Теперь ведьмаков мало, почти и не осталось. Вероятно, ты никогда в жизни не видела ведьмаков?
Цири медленно покачала головой, не спуская с Геральта глаз.
– Ведьмак, девочка, это… – Фрейксенет осекся и побледнел, видя входящую в шалаш Браэнн. – Нет, нет, не хочу! Не дам ничего себе вливать в горло, никогда, никогда больше! Геральт. Скажи ей!
– Успокойся.
Браэнн не удостоила Фрейксенета даже мимолетным взглядом. Сразу подошла к Цири, сидевшей на корточках рядом с ведьмаком.
– Пошли, – сказала она. – Пошли, малышня.
– Куда? – скривилась Цири. – Не пойду. Я хочу с Геральтом.
– Иди, – через силу улыбнулся ведьмак. – Поиграешь с Браэнн и молодыми дриадами. Они покажут тебе Дуен Канелль…
– Она не завязывала мне глаза, – очень медленно проговорила Цири. – Когда мы сюда шли, она не завязала мне глаза. Тебе завязала. Чтобы ты не мог сюда больше попасть, когда уйдешь. Это значит…
Геральт взглянул на Браэнн. Дриада пожала плечами, потом обняла и прижала к себе девочку.
– Это значит… – Голос Цири вдруг сломался. – Это значит, что я отсюда не уйду? Да?
– Никому не уйти от Предназначения.
Все повернули головы при звуке этого голоса. Тихого, но звучного, твердого, решительного. Голоса, требующего послушания, не признающего возражений. Браэнн поклонилась. Геральт опустился на одно колено.
– Госпожа Эитнэ…
Повелительница Брокилона была одета в просторное, легкое, светло-зеленое платье. Как большинство дриад, она была невысока и худощава, но гордо посаженная голова, лицо с серьезными, резкими чертами и решительный рот, казалось, делали ее выше и значительнее. Ее волосы и глаза были цвета расплавленного серебра.
Она вошла в шалаш в сопровождении двух молодых дриад, вооруженных луками. Молча кивнула Браэнн, и та тут же схватила Цири за руку и потянула к выходу, низко наклонив голову. Цири шагала напряженно и неловко, бледная, онемевшая. Когда она проходила мимо Эитнэ, сереброволосая дриада быстрым движением взяла ее за подбородок, приподняла, долго глядела девочке в глаза. Геральт видел, что Цири дрожит.
– Иди, – наконец сказала Эитнэ. – Иди, дитя. Не бойся. Ты уже не можешь изменить своего Предназначения. Ты – в Брокилоне.
Цири послушно поплелась за Браэнн. На выходе повернулась. Ведьмак увидел, что у нее дрожат губы, а в зеленых глазах блестят слезы. Но не сказал ни слова. Продолжал стоять на колене, склонив голову.
– Встань, Гвинблейдд. Приветствую тебя.
– Приветствую тебя, Эитнэ, Повелительница Брокилона.
– Я снова имею удовольствие принимать тебя в моем Лесу. Хоть и являешься ты сюда без моего согласия и ведома. Входить в Брокилон без моего согласия рискованно, Белый Волк. Даже для тебя.
– Я прибыл в качестве посла.
– Ах… – слабо улыбнулась дриада. – Так вот откуда твоя смелость, которую я не хотела бы называть другим, не столь приятным словом. Геральт, неприкосновенность послов – обычай, принятый у людей. Я его не признаю. Я не признаю ничего человеческого. Все человеческое мне чуждо. Здесь – Брокилон.
– Эитнэ…
– Молчи, – прервала она, не повышая голоса. – Я приказала тебя отпустить. Ты выйдешь из Брокилона живым. Не потому, что ты посол. По другим причинам.
– Тебя не интересует, чей я посол? Откуда пришел, от чьего имени?
– Откровенно говоря, нет. Здесь Брокилон. Ты пришел извне, из мира, до которого мне нет дела. Чего ради мне терять время на выслушивание послов? Что мне любые предложения, любые ультиматумы, придуманные теми, кто мыслит и чувствует иначе, чем я? Какое мне дело, что думает король Вензлав?
Геральт удивленно покачал головой.
– Откуда ты знаешь, что я пришел от Вензлава?
– Это же ясно, – усмехнулась дриада. – Эккехард слишком глуп. Эрвилл и Вираксас чересчур сильно меня ненавидят. Владения других с Брокилоном не соприкасаются.
– Ты многое знаешь о том, что происходит вне Брокилона, Эитнэ.
– Я знаю очень много, Белый Волк. Это привилегия моего возраста. Теперь же, если позволишь, я хотела бы завершить одно дело. Тот мужчина с внешностью медведя, – дриада перестала улыбаться и взглянула на Фрейксенета, – твой друг?
– Мы знакомы. Когда-то я его расколдовал.
– Проблема в том, – холодно сказала Эитнэ, – что я не знаю, как с ним быть. Не могу же я сейчас приказать его добить. Я позволила бы ему выздороветь, но он создает опасность. На фанатика он не похож. Значит, охотник за скальпами. Я знаю, Эрвилл платит за каждый скальп дриады. Не помню сколько. Впрочем, цена возрастает пропорционально падению ценности денег.
– Ошибаешься. Он – не охотник за скальпами.
– Зачем же полез в Брокилон?
– Искать девочку, которую поручили его присмотру. Он рисковал жизнью, чтобы отыскать ее.
– Очень глупо, – холодно бросила Эитнэ. – Это даже трудно назвать риском. Он шел на верную смерть и жив только благодаря лошадиному здоровью и выносливости. Что же до ребенка, то она уцелела случайно. Мои девочки не стреляли, так как думали, что это пак или лепрекун.
Она снова взглянула на Фрейксенета, и Геральту показалось, что ее губы как бы помягчели.
– Ну хорошо. Отметим как-нибудь этот день.
Она подошла к подстилке из лапника. Сопровождавшие ее дриады приблизились тоже. Фрейксенет побледнел и съежился, хоть и не стал от этого меньше.
Эитнэ долго смотрела на него, слегка щуря глаза.
– У тебя дети есть? – спросила наконец. – Я с тобой говорю, дубина.
– А?
– Кажется, я выражаюсь ясно.
– Я не… – Фрейксенет отхаркался, закашлял. – Я не женат.
– Меня не интересует твоя семейная жизнь. Я хочу знать, в состоянии ли ты что-либо выскрести из своих ожиревших чресел. О Великое Древо! Ты хоть одну женщину сделал беременной?
– Э-э-э… Да… Да, госпожа, но…
Эитнэ небрежно махнула рукой и повернулась к Геральту.
– Он останется в Брокилоне. До полного выздоровления и еще некоторое время. Потом… Пусть идет куда хочет.
– Благодарю тебя, Эитнэ, – поклонился ведьмак. – А… девочка? Как с ней?
– Почему ты спрашиваешь? – Дриада взглянула на него своими холодными серебряными глазами. – Ты же знаешь.
– Она не обычная деревенская девочка. Она – княжна.
– Это не производит на меня впечатления. Никакой разницы.
– Послушай…
– Ни слова больше, Гвинблейдд.
Он замолчал, прикусив губу.
– Что с моей миссией?
– Я выслушаю тебя, – вздохнула дриада. – Нет, не из любопытства. Просто ради того, чтобы ты мог явиться к Вензлаву и получить плату, которую он тебе, вероятно, обещал за то, что ты доберешься до меня. Но не сейчас, сейчас я буду занята. Придешь вечером к моему Дереву.
Когда она вышла, Фрейксенет приподнялся на локте, застонал, кашлянул, плюнул на ладонь.
– О чем это она, Геральт? Почему я должен здесь оставаться? И что она имела в виду, когда говорила о детях? Во что ты меня впутал, а?
Ведьмак сел.
– Сохранишь голову, Фрейксенет, – сказал он утомленно. – Станешь одним из немногих, которые выбрались отсюда живыми, по крайней мере за последнее время. И станешь отцом маленькой дриады. Может, нескольких.
– Чего? Стать племенным производителем?
– Называй как хочешь. Выбор у тебя ограниченный.
– Понимаю, – буркнул барон и сладострастно улыбнулся. – Ну что ж, видывал я пленных, работающих на рудниках и копающих каналы. Из двух зол предпочитаю… Лишь бы сил достало. Их тут немало…
– Перестань глупо лыбиться, – поморщился Геральт. – Ишь размечтался. Пусть тебе не снятся почести, музыка, вино, опахала и рой влюбленных дриад. Будет одна, может, две. И никакого обожания. К этому они отнесутся вполне по-деловому. А к тебе самому – еще больше.
– Им это не доставляет удовольствия? Надеюсь, огорчения тоже?
– Не будь ребенком. В этом смысле они ничем не отличаются от женщин. Во всяком случае, физически.
– То есть?
– От тебя зависит, будет ли это для дриады радостью или же огорчением. Но интересовать ее будет только результат. Твоя особа – вопрос второстепенный. Не ожидай благодарности. Кстати, ни в коем случае не пытайся что-либо делать по собственной инициативе.
– Собственной… чего?
– Если после содеянного встретишь ее утром, – терпеливо объяснил ведьмак, – поклонись, но, черт побери, без улыбочек или подмигиваний. Дриады воспринимают это чрезвычайно серьезно. Если она улыбнется или подойдет сама, можешь с ней поболтать. Лучше всего о деревьях. А если не разбираешься в деревьях, то о погоде. Но ежели она прикинется, будто тебя не видит, держись подальше. От других дриад тоже. И не давай волю рукам. Дриады, которые не готовы, такие игры не воспринимают. Коснешься – и получишь ножом. Они не поймут твоих намерений.
– А ты, гляжу, в курсе их брачных обычаев, – усмехнулся Фрейксенет. – Случалось?
Ведьмак смолчал. У него перед глазами стояла красивая, стройная дриада, ее бесстыдная улыбка. Vatt’ghern, bloede caerme. Ведьмак, надо же! Вот не повезло! Ты кого привела, Браэнн? К чему он нам? Никакой корысти от ведьмака…
– Геральт?
– Что?
– А княжна Цирилла?
– О княжне забудь. Из нее получится дриада. Через два-три года она всадит стрелу в глаз собственному брату, если тот попытается войти в Брокилон.
– Чертов зуб! – выругался Фрейксенет, поморщившись. – Эрвилл взъярится. Слушай, Геральт, а нельзя ли…
– Нельзя, – перебил Геральт. – Даже не пытайся. Из Дуен Канелль ты живым бы не вышел.
– Значит, девочка потеряна.
– Для вас – да.

6 

Деревом Эитнэ был, конечно же, дуб. Точнее – три сросшихся комлями дуба, все еще зеленых, безо всяких признаков увядания, хотя Геральт определил их возраст лет в триста, не меньше. Внутри дубы были пустые, а дупло было размером с большую комнату, потолок которой конусом уходил вверх. Внутри дупло освещалось некоптящим светильником и было превращено в скромное, удобное, далеко не примитивное жилище.
Эитнэ стояла посреди комнаты на коленях на чем-то вроде волокнистого мата. Перед ней, прямая и неподвижная, словно окаменевшая, сидела на подогнутых ногах Цири, умытая и вылеченная от насморка, широко раскрывшая огромные зеленые глаза. Ведьмак обратил внимание на то, что ее личико теперь, когда с него сошла грязь и сбежала гримаса зловредного дьяволенка, оказалось довольно приятным.
Эитнэ медленно и заботливо расчесывала длинные волосы девочки.
– Входи, Гвинблейдд. Присаживайся.
Он сел, предварительно церемонно преклонив одно колено.
– Отдохнул? – спросила дриада, не глядя на него и продолжая расчесывать девочку. – Когда намерен отправиться в обратный путь? Как насчет завтрашнего утра?
– Как прикажешь, – холодно ответил он. – Достаточно одного твоего слова, Повелительница Брокилона, и я перестану раздражать тебя своим присутствием в Дуен Канелль.
– Геральт. – Эитнэ медленно повернула голову. – Не пойми меня превратно. Я тебя знаю и уважаю. Знаю, что ты ни разу не обидел ни дриады, ни русалки, ни сильфиды или нимфы, совсем наоборот, тебе случалось вставать на их защиту, спасать им жизнь. Но это ничего не меняет. Нас разделяет слишком многое. Мы принадлежим разным мирам. Я не хочу и не могу делать исключений. Ни для кого. Не стану спрашивать, понимаешь ли ты, поскольку знаю, что понимаешь. Я спрашиваю, одобряешь ли ты такое положение?
– А что это изменит?
– Ничего. Но я хочу знать.
– Одобряю. А как с ней? С Цири? Она тоже принадлежит иному миру.
Цири испуганно взглянула на него, потом подняла глаза на дриаду. Эитнэ улыбнулась.
– Теперь уже ненадолго.
– Прошу тебя, Эитнэ, подумай.
– О чем?
– Отдай ее мне. Пусть вернется. В мир, которому принадлежит.
– Нет, Белый Волк. – Дриада снова погрузила гребень в пепельные волосы девочки. – Не отдам. Кто-кто, а ты-то должен это понять.
– Я?
– Ты. И до Брокилона доходят вести извне. Вести о некоем ведьмаке, который за оказанные услуги порой требует странных клятв. «Дашь мне то, чего не ожидаешь застать дома». «Дашь мне то, что уже имеешь, но о чем не знаешь». Звучит знакомо? Ведь с некоторых пор вы таким образом пытаетесь направлять Предназначение, ищете мальчиков, которым судьбой показано стать вашими преемниками, хотите спасти себя от вымирания и забвения. От небытия. Почему же ты удивляешься мне? Я забочусь о судьбе дриад. Думаю, это справедливо? За каждую убитую людьми дриаду – одна ваша девочка.
– Задержав ее, ты вызовешь враждебность и стремление отомстить, Эитнэ. Всколыхнешь застарелую ненависть.
– В человеческой ненависти для меня нет ничего нового. Ничего, Геральт. Я не отдам ее. Тем более что она – здоровый ребенок. Последнее время такое случается нечасто.
– Нечасто?
Дриада уставилась на него своими огромными серебристыми глазами.
– Мне подбрасывают больных девочек. Дифтерия, скарлатина, крупозное воспаление легких, последнее время даже оспа. Думают, если у нас нет иммунитета, то эпидемия нас уничтожит или хотя бы уменьшит нашу численность. Разочаруй их, Геральт. У нас есть кое-что посерьезнее иммунитета. Брокилон заботится о своих детях.
Она замолчала, наклонилась и осторожно расчесала прядку спутавшихся волос Цири, помогая себе другой рукой.
– Могу я, – откашлялся ведьмак, – выполнить поручение, с которым меня прислал король Вензлав?
– А стоит ли тратить время? – подняла голову Эитнэ. – Зачем утруждать себя? Я и без того прекрасно знаю, чего хочет король Вензлав. Вовсе не надо быть пророком. Он хочет, чтобы я отдала Брокилон, вероятно, по самую речку Вду, которую, как известно, он считает, или же хочет считать, естественной межой между Бругге и Вердэном. Взамен, думаю, он пожертвует мне анклав, маленький и дикий закоулок леса. И, вероятно, гарантирует своим королевским словом и королевской опекой, что этот маленький и дикий закоулок, этот кусочек пущи, будет принадлежать мне во веки веков, и никто не осмелится там беспокоить дриад. Пообещает, что там дриады смогут жить в покое. Так, Геральт? Вензлав хочет покончить с тянущейся два столетия войной за Брокилон. И чтобы с ней покончить, дриады должны будут отдать то, за что борются и гибнут двести лет? Как просто – отдать! Отдать Брокилон?
Геральт молчал. Ему нечего было возразить. Дриада усмехнулась.
– Именно так звучит королевское послание, Гвинблейдд? А может, оно просто напрямую говорит: «Не задирай носа, лесное чудище, бестия из пущи, реликт прошлого, а послушай, чего желаем мы, король Вензлав. А мы желаем кедра, дуба и гикори, желаем красного дерева, тиса на луки и мачтовых сосен, потому что Брокилон у нас под самым боком, а мы вынуждены тащить деревья из-за гор. Мы желаем железа и меди, которые под землей. Желаем золота, которое лежит на Крааг Ане. Желаем рубить и пилить, и рыть землю, не опасаясь свиста стрел. И, самое главное, жаждем наконец стать королем, которому в королевстве принадлежит все. Мы не желаем терпеть в своих пределах какой-то Брокилон – лес, в который не можем войти. Такой лес раздражает нас, злит и сгоняет сон с вежд, потому что мы – люди, мы распоряжаемся этим миром. Мы можем, ежели захотим, допустить в наш мир нескольких эльфов, дриад или русалок. Если они не будут слишком нахальны. Подчинись нашей воле, Ведьма Брокилона. Или сгинь».
– Ты, Эитнэ, сама признала, что Вензлав не дурак и не фанатик. Ты наверняка знаешь, что он – король справедливый и стремящийся к миру. Его ужасает льющаяся здесь кровь…
– Пусть держится подальше от Брокилона, и тогда не прольется ни капли крови…
– Ты хорошо знаешь… – Геральт поднял голову, – хорошо знаешь, что все не так. Убивали людей в Выжигах, на Восьмой Версте, на Совиных Холмах. Людей убивали в Бругге, на левом берегу Ленточки. За пределами Брокилона.
– Названные места, – спокойно ответила дриада, – это Брокилон. Я не признаю ваших карт и границ.
– Но там вырубили лес сто лет назад!
– Что значат для Брокилона сто лет? И сто зим?
Геральт замолчал.
Дриада отложила гребень, погладила Цири по пепельным волосам.
– Согласись на предложение Вензлава, Эитнэ.
Дриада холодно взглянула на него.
– Что это нам даст? Нам, детям Брокилона?
– Возможность выжить. Нет, Эитнэ, не прерывай. Знаю, что ты хочешь сказать. Я понимаю, как гордишься ты тем, что Брокилон независим. Однако мир меняется. Что-то кончается. Хочешь ты того или нет, но человек овладевает миром. Выдерживают те, кто сживается с людьми. Другие погибают. Эитнэ, есть леса, где дриады, русалки и эльфы живут спокойно, в мире с людьми. Ведь мы так близки. Ведь люди могут быть отцами ваших детей. Что дает тебе твоя война? Потенциальные отцы ваших детей падают под вашими стрелами. А результат? У скольких дриад Брокилона чистая кровь? Сколько из них – похищенные, переделанные человеческие девочки? Даже Фрейксенетом ты вынуждена воспользоваться, потому что у тебя нет выбора. Что-то маловато я вижу здесь маленьких дриад, Эитнэ. Вижу только ее – человеческую девочку, испуганную и отупевшую от наркотиков, парализованную страхом…
– И вовсе я не боюсь! – вдруг крикнула Цири, на мгновение снова превращаясь в маленького дьяволенка. – И не отупела я нисколечко! И не думай! Со мной тут ничего не может случиться! Вот еще! Я не боюсь! Моя бабушка говорит, что дриады не злые, а моя бабушка – самая умная бабушка в мире! Моя бабушка… Моя бабушка говорит, что должно быть больше таких лесов, как этот…
Она замолчала и опустила голову. Эитнэ засмеялась.
– Дитя Старшей Крови, – сказала она. – Да, Геральт. Все еще рождаются в мире Дети Старшей Крови, о которых говорят пророчества. А ты утверждаешь, будто что-то кончается… Сомневаешься в том, что мы выживем…
– Девчонка должна была выйти за Кистрина из Вердэна, – прервал Геральт. – Жаль, что не выйдет. Кистрин когда-нибудь унаследует правление после Эрвилла и под влиянием жены с такими взглядами, может, прекратил бы рейды против Брокилона?
– Не хочу я твоего Кистрина! – тонко взвизгнула девочка, и в ее зеленых глазах что-то сверкнуло. – Пусть твой Кистрин найдет себе красивый и глупый материал! Я никакой не материал! И не буду я никакой княгиней!
– Тише, Дитя Старшей Крови. – Дриада прижала к себе Цири. – Не кричи. Ну конечно, ты не станешь княгиней…
– Конечно, – кисло вставил ведьмак. – И ты, Эитнэ, и я отлично знаем, кем она будет. Я вижу, это уже решено. Что делать. Так какой ответ я должен отнести королю Вензлаву, Повелительница Брокилона?
– Никакого.
– Что значит «никакого»?
– Никакого. Он поймет. Давно, уже очень давно, когда Вензлава еще не было на свете, к Брокилону подъезжали гарольды, трубили рога и трубы, сверкали латы, развевались знамена и хоругви. «Покорись, Брокилон! – кричали гарольды. – Король Козизуб, Владыка Лысой Горки и Мокрого Луга, требует, чтобы ты покорился, Брокилон!» А ответ Брокилона был всегда одинаков. Когда ты покинешь мой лес, Гвинблейдд, обернись и послушай. В шуме листвы ты услышишь ответ Брокилона. Передай его Вензлаву и добавь, что другого не будет, пока стоят дубы в Дуен Канелль. Пока здесь растет хоть одно дерево и живет хоть одна дриада.
Геральт молчал.
– Ты говоришь – что-то кончается, – медленно продолжала Эитнэ. – Неправда. Есть вещи, которые никогда не кончаются. Ты говоришь о выживании? Я борюсь за выживание. Потому что Брокилон жив благодаря моей борьбе, ибо деревья живут дольше людей, только надо защищать их от ваших топоров. Ты говоришь мне о королях и князьях. Кто они? Те, которых я знаю, это белые скелеты в некрополях Крааг Ана, там, в глубине леса. В мраморных саркофагах, на кучах золотого металла и блестящих камушков. А Брокилон жив, деревья шумят над руинами дворцов, корни разрывают мрамор. А Брокилон жив. Помнит ли твой Вензлав, кем были те короли? Помнишь ли ты, Гвинблейдд? А если нет, то как можешь утверждать, будто что-то кончается? Откуда знаешь, кому предназначена гибель, а кому вечность? Что дает тебе право говорить о Предназначении? Ты хотя бы знаешь, что такое Предназначение?
– Нет, – согласился он. – Не знаю. Но…
– Если не знаешь, – прервала она, – то никакое «но» уже не поможет. Ты не знаешь. Просто: не знаешь.
Она замолчала, коснулась рукой лба, отвернулась.
– Когда много лет назад ты был здесь впервые, – снова заговорила она, – ты тоже не знал. А Моренн… Моя дочь… Геральт, Моренн мертва. Она погибла на Ленточке, защищая Брокилон. Я не узнала ее, когда ее принесли. Лицо было размозжено копытами ваших лошадей. Предназначение? И сегодня ты, ведьмак, который не мог дать Моренн ребенка, приводишь ее ко мне, Дитя Старшей Крови. Девочку, которая знает, что такое Предназначение. Нет, это не то знание, которое нравилось бы тебе, которое ты мог бы принять. Она попросту верит. Повтори, Цири, повтори то, что ты сказала мне, прежде чем вошел этот ведьмак, Геральт из Ривии, Белый Волк. Ведьмак, который не знает. Повтори, Дитя Старшей Крови.
– Уважаем… Благородная госпожа, – проговорила Цири ломающимся голосом. – Не задерживай меня здесь. Я не могу… Я хочу… домой. Я хочу вернуться домой с Геральтом. Я должна… С ним…
– Почему с ним?
– Потому что он… Он – мое Предназначение.
Эитнэ повернулась. Она была очень бледна.
– И что ты скажешь, Геральт?
Он не ответил, Эитнэ хлопнула в ладоши. В дупло дуба, словно дух из царящей снаружи ночи, вошла Браэнн, неся обеими руками огромный серебряный кубок. Медальон на шее ведьмака начал быстро и ритмично дрожать.
– И что ты скажешь, Геральт? – повторила сереброволосая дриада, вставая. – Она не хочет оставаться в Брокилоне! Она не желает быть дриадой! Она не хочет заменить мне Моренн, хочет уйти, уйти за своим Предназначением! Так, Дитя Старшей Крови? Ты именно этого хочешь?
Цири, не поднимая головы, кивнула. Ее плечи задрожали. Ведьмак не выдержал.
– Зачем ты издеваешься над ребенком, Эитнэ? Ведь через минуту ты дашь ей отпить Воды Брокилона, и ее желание перестанет что-либо значить. Зачем ты это делаешь? В моем присутствии?
– Хочу показать, что такое Предназначение. Доказать тебе, что ничто не кончается, а только еще начинается.
– Нет, Эитнэ, – сказал Геральт, вставая. – Прости, но я не намерен смотреть. Ты зашла дальше, чем следовало, Повелительница Брокилона, намереваясь подчеркнуть пропасть, разделяющую нас. Вы, Старший Народ, любите повторять, что вам-де чужда ненависть, что это чувство присуще исключительно людям. Неправда. Вы знаете, что такое ненависть, и умеете ненавидеть, только проявляете это немного иначе, мудрее и не так бурно. Но, возможно, потому и более жестоко. Я принимаю твою ненависть, Эитнэ, от имени всех людей. Я заслужил ее. Меня огорчила судьба Моренн.
Дриада не ответила.
– И это – ответ Брокилона, который я должен передать Вензлаву из Бругге, верно? Предостережение и вызов? Зримое доказательство дремлющей меж ваших Древ Ненависти и Силы, по воле которых через минуту человеческое дитя выпьет стирающий память яд, приняв его из рук другого человеческого ребенка, психику и память которого вы уже изменили? И такой ответ должен отнести Вензлаву ведьмак, который знает и любит обоих детей? Ведьмак виновен в смерти твоей дочери? Хорошо, Эитнэ, будь по-твоему. Вензлав услышит твой ответ, услышит мой голос, увидит мои глаза и все по ним прочтет. Но глядеть на то, что здесь сейчас произойдет, я не обязан. И не желаю.
Эитнэ продолжала молчать.
– Прощай, Цири. – Геральт опустился на колени, прижал к себе девочку. Плечи Цири задрожали еще сильнее. – Не плачь. Ты же знаешь, что ничего дурного с тобой здесь случиться не может.
Цири хлюпнула носом. Ведьмак встал.
– Прощай, Браэнн, – бросил он младшей из дриад. – Будь здорова и береги себя. Выживи, Браэнн, живи так же долго, как и твое дерево. Как Брокилон. И вот еще что…
– Да, Гвинблейдд? – Браэнн подняла голову, и в ее глазах что-то влажно блеснуло.
– Легко убивать из лука, девочка. Так легко спустить тетиву и думать: мол, это не я, не я, а стрела. На моих руках нет крови того мальчика. Его убила стрела, а не я. Но стреле ничего не снится по ночам. Пусть и тебе ничего не снится по ночам, голубоглазая дриада. Прощай, Браэнн.
– Мона… – невнятно произнесла Браэнн. Кубок, который она держала в руках, дрожал, по переполняющей его прозрачной жидкости шла рябь.
– Что?
– Мона, – простонала она. – Я – Мона. Госпожа Эитнэ! Я…
– Довольно! – резко бросила Эитнэ. – Довольно! Держи себя в руках, Браэнн.
Геральт сухо засмеялся.
– Вот оно, твое Предназначение, Лесная Госпожа. Я уважаю твое упорство и твою борьбу. Но знаю, скоро ты будешь бороться одна. Последняя дриада Брокилона, посылающая на смерть девочек, которые помнят свои настоящие имена. И все-таки я желаю тебе счастья, Эитнэ. Прощай.
– Геральт, – шепнула Цири, по-прежнему сидя неподвижно с опущенной головой. – Не оставляй меня… одну…
– Белый Волк, – сказала Эитнэ, обнимая ссутулившиеся плечи девочки. – Тебе обязательно надо было ждать, пока она попросит? Попросит, чтобы ты оставался с нею до конца? Почему ты бросаешь ее в такой момент? Оставляешь одну? Куда ты собираешься бежать, Гвинблейдд? И от чего?
Цири еще больше наклонила голову. Но не расплакалась.
– До конца, – кивнул ведьмак. – Хорошо, Цири. Ты не будешь одинока. Я буду с тобой. Не бойся ничего.
Эитнэ взяла кубок из дрожащих рук Браэнн, подняла его.
– Ты умеешь читать Старшие Руны, Белый Волк?
– Умею.
– Прочти, что выгравировано на кубке. Это кубок из Крааг Ана. Из него пили короли, которых уже никто не помнит.
– Duettaeann aef cirran Caerme Glaeddyv. Yn a esseath.
– Знаешь, что это означает?
– «У Меча Предназначения два острия… Одно из них – ты».
– Встань, Дитя Старшей Крови. – В голосе дриады сталью прозвенел приказ, который нельзя было не выполнить, воля, которой нельзя было не подчиниться. – Пей. Это Вода Брокилона.
Геральт закусил губу, глядя в серебристые глаза Эитнэ. Он не смотрел на Цири, медленно подносившую губы к краю кубка. Он уже видел это когда-то, давно. Конвульсии, судороги, невероятный, ужасающий, медленно угасающий крик. И пустота, мертвенность и апатия в медленно открывающихся глазах. Он это уже видел.
Цири пила. По неподвижному лицу Браэнн скатилась слеза.
– Достаточно. – Эитнэ отобрала у нее кубок, поставила на пол, обеими руками погладила волосы девочки, падающие на плечи пепельными волнами.
– Дитя Старшей Крови, – сказала она. – Выбирай. Хочешь ли ты остаться в Брокилоне или же последовать за своим Предназначением?
Ведьмак недоверчиво покачал головой. Цири дышала немного быстрее, на щеках появился румянец. И ничего больше. Ничего.
– Я хочу последовать за моим Предназначением, – сказала она звучно, глядя в глаза дриаде.
– Да будет так, – произнесла Эитнэ, отворачиваясь. – Уходите.
Браэнн схватила Цири, коснулась плеча Геральта, но ведьмак отстранился.
– Благодарю тебя, Эитнэ, – сказал он.
Дриада мгновенно повернулась.
– За что?
– За Предназначение, – улыбнулся он. – За твое решение. Это ведь не была Вода Брокилона, верно? Цири должна была вернуться домой. И ты, Эитнэ, сыграла роль Предназначения. За это я тебя благодарю.
– Как мало ты знаешь о Предназначении, – горько проговорила дриада. – Как мало ты знаешь, ведьмак. Как мало ты видишь. Как мало ты понимаешь. Благодаришь меня? Благодаришь за ту роль, которую я сыграла? За базарное представление? За фокус, за обман, за мистификацию? За то, что Меч Предназначения был, как ты думаешь, изготовлен из дерева, покрытого позолотой? Продолжай. Не благодари, а разоблачи меня. Поставь на своем. Докажи, что прав ты. Брось мне в лицо твою правду, покажи, как торжествует трезвая, человеческая правда, здравый рассудок, которые, по вашему разумению, помогают вам завоевывать мир. Вот Вода Брокилона, еще немного осталось. Ты отважишься? Завоеватель мира?
Геральт, хоть и был возбужден ее словами, колебался только мгновение. Вода Брокилона, даже самая подлинная, не могла повлиять на него, против содержащихся в ней токсинов, галлюциногенных танинов он был полностью иммунизирован. Но ведь это не могла быть Вода Брокилона, Цири пила ее, и с ней ничего не случилось. Он взял кубок обеими руками, глянул в серебряные глаза дриады.
Земля моментально ушла у него из-под ног и обрушилась ему на спину. Гигантский дуб закружился и задрожал. С трудом водя кругом немеющими руками, он открыл глаза, и это было так, словно он поднимал мраморную плиту саркофага. Увидел перед собой маленькое личико Браэнн, а за ним блестящие ртутью глаза Эитнэ. И еще другие глаза, зеленые, как изумруды. Нет, более светлые. Как весенняя травка. Медальон на его шее раздражал, вибрировал.
– Гвинблейдд, – услышал он, – смотри внимательно, не закрывай глаза, это тебе не поможет. Смотри, смотри на твое Предназначение.
– Ты помнишь?
Неожиданная, разрывающая завесу дыма вспышка света, огромные, тяжелые от свечей канделябры, истекающие фестонами воска. Каменные стены, крутые ступени. Спускающаяся по ступеням зеленоглазая пепельноволосая девушка в диадемке с искусно вырезанной геммой, в серебристо-голубом платье со шлейфом, поддерживаемым пажом в пунцовой курточке. 
– Ты помнишь? 
Его голос, говорящий… Говорящий… 
– Я вернусь сюда через шесть лет… 
Беседка, тепло, аромат цветов, натужное монотонное гудение пчел. Он один, на коленях, подающий розу женщине с пепельными волосами, локонами выбивающимися из-под узенькой золотой дужки. На пальцах руки, берущей у него розу, перстни с изумрудами, огромные, зеленые кабошоны. 
– Возвращайся, – говорит женщина. – Возвращайся, если изменишь мнение. Твое Предназначение будет ждать. 
«Я так и не возвратился, – подумал он. – Никогда туда не возвратился. Я никогда не возвратился в…» 
Куда? 
Пепельные волосы. Зеленые глаза. 
Снова ее голос, в темноте, во мраке, в котором гинет все. Есть только огни, огни по самый горизонт. Туман искр в пурпурном дыме. Беллетэйн! Майская ночь! Из клубов дыма смотрят темные фиолетовые глаза, горящие на бледном треугольном лице, заслоненном черной бурей локонов. 
Йеннифэр! 
– Слишком мало. – Узкие губы видения, неожиданно искривившиеся, по бледной щеке катится слеза, быстро, все быстрее, как капля воска по свече. – Слишком мало. Нужно нечто большее. 
– Йеннифэр! 
– Тщета за тщету, – говорит видение голосом Эитнэ. – Тщета и пустота, которая в тебе, завоеватель мира, не умеющий даже завоевать женщину, которую любишь. Уходящий и сбегающий, когда его Предназначение находится на расстоянии вытянутой руки. У Меча Предназначения два острия. Одно – это ты. А второе? Белый Волк? Что – второе?
– Нет Предназначения,  – его собственный голос. – Нет. Его нет. Оно не существует. Единственное, что предназначено всем, – это смерть. 
– Правда, – говорит женщина с пепельными волосами и загадочной улыбкой. – Это правда, Геральт. 
На женщине серебристые латы, окровавленные, погнутые, продырявленные остриями пик или алебард. Кровь тонкой струйкой течет из уголка загадочно и некрасиво улыбающихся губ. 
– Ты смеешься над Предназначением, – говорит она, не переставая улыбаться. – Насмехаешься над ним, играешь с ним. У Меча Предназначения два острия. Одно из них – ты. Другое – смерть? Но это умираем мы, умираем из-за тебя. Тебя смерть не может достать, поэтому довольствуется нами. Смерть следует за тобой по пятам, Белый Волк. Но умирают другие. Из-за тебя. Ты меня помнишь? 
– Ка… Калантэ! 
– Ты, Дитя Старшей Крови, можешь его спасти. – Голос Эитнэ из-за занавеса дыма. – Ты можешь его спасти. Прежде чем он погрузится в так полюбившееся ему небытие. В черный бесконечный лес.
Глаза зеленые, как весенняя трава. Прикосновение. Голоса, кричащие невнятным хором. Лица.
Он уже не видел ничего, летел в пропасть, в пустоту, во тьму. Последнее, что он услышал, был голос Эитнэ:
– Да будет так.

7 

– Геральт! Проснись! Пожалуйста, проснись! Геральт!
Он открыл глаза, увидел солнце, золотой дукат с четкими краями, наверху, над вершинами деревьев, за мутной завесой утреннего тумана. Он лежал на мокром губчатом мхе, твердый корень упирался в спину.
Цири – рядом, на коленях, дергала его за полу куртки.
– Дьявольщина… – Он откашлялся, осмотрелся. – Где я? Как сюда попал?
– Не знаю, – сказала девочка. – Я только что проснулась, здесь, рядом с тобой, я ужасненько замерзла. Не помню как… Знаешь что? Это чары!
– Вероятно, ты права. – Он сел, выгребая сосновые иглы из-за воротника. – Вероятно, ты права, Цири. Вода Брокилона, черт побери… Похоже, дриады недурно позабавились.
Он встал, поднял лежащий рядом меч, перекинул ремень через плечо.
– Цири?
– А?
– Ты тоже позабавилась?
– Я?
– Ты дочь Паветты, внучка Калантэ из Цинтры. Ты с самого начала знала, кто я такой?
– Нет, – покраснела она. – Не с самого. Ты расколдовал моего папу, правда?
– Неправда, – покрутил он головой. – Это сделала твоя мама. И твоя бабка. Я только помог.
– Но няня говорила… Говорила, что я предназначена. Что я – Неожиданность. Дитя-Неожиданность. Геральт?
– Цири. – Он поглядел на нее, вертя головой и улыбаясь. – Поверь, ты самая большая неожиданность, какая могла со мной приключиться.
– Ха! – Лицо девочки просветлело. – Это правда? Я предназначена! Няня говорила, что придет ведьмак, у которого белые волосы, и заберет меня. А бабушка шумела… Ах, да что там! Куда ты меня заберешь? Скажи?
– Домой. В Цинтру.
– А-а-а… А я-то думала…
– Додумаешь по дороге. Пошли, Цири, надо выйти из Брокилона. Здесь опасное место.
– Я не боюсь!
– А я боюсь.
– Бабушка говорила, что ведьмаки ничего не боятся.
– Бабушка сильно преувеличивает. Ну, в путь, Цири. Если б я еще знал, где мы…
Он взглянул на солнце.
– Ну, рискнем… Пойдем туда.
– Нет. – Цири сморщила нос и указала в противоположную сторону. – Туда.
– А ты-то откуда знаешь?
– Знаю, – пожала она плечами и взглянула на него беззащитными, удивленными, изумрудными глазами. – Как-то так… Ну, понимаешь… Не знаю…
«Дочь Паветты, – подумал он. – Ребенок… Дитя Старшей Крови? Возможно, унаследовала что-то от матери».
– Цири. – Он распахнул рубашку, вытянул медальон. – Дотронься до него.
– Ой! – Она раскрыла рот. – Какой страшный волк. И клыки… Ого-го!
– Прикоснись.
– Ой-ей!
Ведьмак улыбнулся. Он тоже почувствовал дрожание медальона, резкую волну, пробежавшую по серебряной цепочке.
– Он пошевелился, – вздохнула Цири. – Пошевелился!
– Знаю. Идем, Цири. Веди.
– Это чары, правда?
– Конечно.
Все было так, как он ожидал. Девочка чувствовала направление. Каким образом, неведомо. Но быстро, быстрее, чем он думал, они вышли на дорогу, на трехлучевой развилок. Здесь была граница Брокилона – во всяком случае, так считали люди. Эитнэ, насколько он помнил, этого не признавала.
Цири прикусила губы, сморщила нос, заколебалась, глядя на развилок, на песчаные разбитые дороги, изрытые копытами и колесами телег. Но Геральт уже знал, где находится, ему не надо было, да он и не хотел, доверяться ее сомнительным способностям. И направился по дороге, ведущей на восток, к Бругге. Цири, все еще морщась, оглянулась на западную дорогу.
– Она ведет к замку Настрог, – съехидничал он. – Тоскуешь по Кистрину?
Девочка пробурчала что-то в ответ и послушно пошла за ним. Но оглядывалась еще не раз.
– В чем дело, Цири?
– Не знаю, – шепнула она. – Но это скверная дорога, Геральт.
– Почему? Мы идем в Бругге к королю Вензлаву, который живет в прекрасном дворце. Отмоемся в баньке, выспимся на кровати с периной…
– Это скверная дорога, – повторила она. – Скверная. Плохая.
– Точно. Мне доводилось видывать и получше. Перестань крутить носом. Идем, быстро.
Они миновали закрытый кустами поворот. И оказалось, что Цири была права.
Их окружили быстро, со всех сторон. Люди в остроконечных шлемах, кольчугах и темно-синих накидках с черно-золотыми клеточками Вердэна на груди. Их окружили, но ни один не приблизился, не притронулся к оружию.
– Куда и откудова? – пролаял кряжистый тип в потертой зеленой одежде, встав перед Геральтом на широко расставленных тумбообразных ногах. Лицо у него было темное и изборожденное морщинами, словно высушенная слива. Лук и белоперистые стрелы торчали высоко над головой из-за спины.
– Из Выжиг, – гладко соврал ведьмак, стискивая ручку Цири. – Возвращаемся к себе в Бругге. А что?
– Королевская служба, – вежливо сказал темнолицый, словно только сейчас заметил меч на спине Геральта. – Мы…
– Давай его сюды, Йунгханс! – крикнул один из тех, что стояли на дороге дальше. Солдаты расступились.
– Не смотри, Цири, – быстро сказал Геральт. – Отвернись. Не смотри.
На дороге лежало поваленное дерево, перекрывающее проезд путаницей ветвей. Надрубленная и сломанная часть ствола белела в придорожных кустах длинными стрелами щепок. Перед деревом стояла телега, накрытая полотном, прикрывающим груз. Маленькие косматые лошадки лежали на земле, запутавшись в дышлах и вожжах, утыканные стрелами, щеря желтые зубы. Одна еще была жива, тяжело хрипела, дергалась.
Были там и люди, валяющиеся в темных пятнах впитавшейся в песок крови, свешивающиеся с края телеги, скорчившиеся у колес.
Из-за спин столпившихся вокруг воза вооруженных людей вышли двое, потом прибавился третий. Остальные – их было около десятка – стояли неподвижно, держа коней.
– Что тут произошло? – спросил ведьмак, вставая так, чтобы заслонить от Цири сцену бойни.
Косоглазый мужчина в короткой кольчуге и сапогах изучающе взглянул на него, потер щетинистый подбородок. На левом предплечье у него был вытертый и блестящий кожаный манжет, какими пользовались лучники.
– Нападение, – сказал он коротко. – Духобабы перебили. Мы тут следствие ведем.
– Дриады напали на купцов?
– Сам видишь, – указал рукой косоглазый. – Утыканы стрелами, словно ежи. На тракте! Эти лесные ведьмы становятся все наглее. Уже не только в лес не можно зайти, уж и дорогой вдоль леса нельзя.
– А вы, – прищурился ведьмак, – кто такие?
– Эрвиллова дружина. Из настрогских. У барона Фрейксенета служили. Но барон пал в Брокилоне.
Цири раскрыла было рот, но Геральт сильно сжал ей руку.
– Кровь за кровь, говорю! – загремел спутник косоглазого, гигант в украшенном латунью кафтане. – Кровь за кровь! Этого так оставить нельзя! Сначала Фрейксенет и похищенная княжна из Цинтры, теперь вот купцы. О боги, месть, месть – говорю! Потому как ежели нет, то увидите – завтра-послезавтра они начнут убивать людей на порогах собственных домов!
– Брик верно говорит, – сказал косоглазый. – Верно? А ты, брат, откуда?
– Из Бругге, – снова солгал ведьмак.
– А маленькая? Дочка?
– Дочка. – Геральт снова сжал ручку Цири.
– Из Бругге, – нахмурился Брик. – Ну так я тебе скажу, что энто твой король, Вензлав, потворствует чудищам. Не хотит с нашим Эрвиллом стакнуться и с Вираксасом из Керака. А ежели б с трех-то сторон да на Брокилон рушить, мы б вконец выбили энту мерзость…
– Почему случилась бойня? – медленно спросил Геральт. – Кто-нибудь знает? Выжил кто из купцов?
– Свидетелев нет, – сказал косоглазый. – Но мы-то знаем, что случилось. Йунгханс, лесничий, читает по следам как по книге. Скажи ему, Йунгханс.
– Ну чего ж, – сказал тот, со сморщенным лицом. – Было оно так: ехали купцы трактом. Наткнулись на засеку. Видите, господин, поперек дороги поваленная сосна, недавно срубленная. В чаще есть следы, хочите осмотреть? Ну а когда купцы остановились, чтобы дерево отбросить, их и расстреляли в один миг. Оттедова, из зарослев, где вона та кривая береза. И тама следы есть. А стрелы, брат, все духобаб лесных работа, перья приклеены смолой, наконечники прикручены лыком…
– Вижу, – прервал ведьмак, глядя на убитых. – Некоторые, сдается, выжили, так тех дриады ножами по горлу… Ножами…
Из-за стоявших перед ним солдат выдвинулся еще один – худой и невысокий, в лосином кафтане. У него были черные, очень коротко остриженные волосы, синие, гладко выбритые щеки. Ведьмаку достаточно было одного взгляда на маленькие узкие ладони в коротких черных перчатках, бледные рыбьи глаза, на меч и рукояти кинжалов, торчащих из-за пояса и из голенища левого сапога. Геральт видел достаточно много убийц, чтобы не распознать еще одного.
– Быстрый у тебя глаз, – очень медленно сказал черный, – ты и впрямь много видишь.
– И это славно, – проговорил косоглазый. – Что увидел, пусть королю своему передаст, Вензлав вечно клянется, что не позволит духобаб убивать, потому как они, вишь ты, милые и добрые. Наверняка похаживает к ним майской порой и трахает поманеньку. Потому-то они, может, и добрые. А вот мы сами и проверим, ежели какую живцом возьмем.
– А хоть бы и полуживцом, – захохотал Брик. – Ну, мать вашу, где тот друид? Уж скоро полдень, а его ни следа. Двигаться пора.
– Что собираетесь делать? – спросил Геральт, не отпуская руки Цири.
– А тебе-то какое дело? – прошипел черный.
– Ну что уж ты сразу так-то, Левек, – неприятно усмехнулся косоглазый. – Мы люди порядочные, секретов не держим. Эрвилл присылает нам друида, знаменитого магика, который даже с деревьями ухитряется разговаривать. Он проводит нас в лес отомстить за Фрейксенета, попытаться отбить княжну. Это тебе не кукиш с маслом, брат, а карательная эск… экс…
– Экспедиция, – подсказал чернявый.
Левек.
– Ну да. Прям договорить не дал. А ты, братец, давай двигай, куда шел. Потому как тут может быть здорово горячо.
– Да-а-а уж, – протянул Левек, глядя на Цири. – Опасно тут, особенно с девчонкой. Духобабы только и ждут такую заграбастать. Как, малышня? Мама дома ждет?
Цири, вздрогнув, кивнула.
– Скверно, – продолжал чернявый, не спуская с нее глаз, – если не дождется. Небось помчится к королю Вензлаву: «Ты вона потворствоваешь дриадам, король, и вот, изволь, моя дочка и мой муж – на твоей совести». Кто знает, может, Вензлав тогда заново обдумает свой союз с Эрвиллом?
– Прекратите, господин Левек, – буркнул Йунгханс, и его сморщенная физиономия сморщилась еще больше. – Пусть идут.
– Ну бывай, маленькая. – Левек протянул руку, погладил Цири по голове. Цири вздрогнула и попятилась.
– Ты что? Боисся?
– У тебя кровь на руке, – тихо сказал ведьмак.
– Да? – Левек поднял руку. – Верно. Их кровь. Купцов. Я проверял, не уцелел ли кто. Увы, духобабы стреляют метко.
– Духобабы? – дрожащим голоском проговорила Цири, не отвечая на знак ведьмака. – Ах, благородный рыцарь, вы ошибаетесь. Это не могли быть дриады!
– Что там этот клоп пищит? – прищурил блеклые глаза чернявый.
Геральт кинул взгляд направо, оценив расстояние.
– Это не дриады, – повторила Цири. – Ясно же!
– Чего?
– Ну, дерево… Оно же срублено! Топором! А дриады никогда не срубили бы дерева, правда?
– Правда, – сказал Левек и глянул на косоглазого. – Ишь какая смышленая девчонка. Слишком уж мудра.
Ведьмак уже раньше заметил, как узкая рука в перчатке, словно черный паук, ползет к рукояти кинжала. Хотя Левек смотрел на Цири, Геральт знал, что удар будет направлен в него. Он подождал, пока Левек коснется оружия и косоглазый затаит дыхание.
Три движения. Только три. Покрытое серебряными набивками предплечье садануло чернявого в висок. Прежде чем он упал, ведьмак уже оказался между Йунгхансом и косоглазым, а меч, с шипением выскочивший из ножен, завыл в воздухе, разрубая висок Брика, гиганта в украшенном латунью кафтане.
– Беги, Цири!
Косоглазый, выхватывая меч, прыгнул, но опоздал. Ведьмак рубанул его поперек груди, наискось, сверху вниз, и тут же, используя энергию удара, снизу вверх, с колен, разделав солдата в кровавый «X».
– Парни! – рявкнул Йунгханс остальным, окаменевшим от ужаса. – Ко мне!
Цири подбежала к кривому буку и белочкой шмыгнула наверх по веткам, исчезнув в листве. Лесничий послал ей вслед стрелу, но промахнулся. Остальные бежали, рассыпавшись полукругом, выхватывая луки и стрелы. Геральт, все еще на коленях, сложил пальцы знаком Аард и ударил не в лучников – они были далеко, а в песчаную дорогу перед ними, засыпав их пылью.
Йунгханс отскочил, ловко вытянул из колчана вторую стрелу.
– Нет! – взвизгнул Левек, вскакивая с земли с мечом в правой и кинжалом в левой руке. – Оставь его, Йунгханс!
Ведьмак медленно повернулся.
– Он мой, – сказал Левек, тряся головой и отирая предплечьем щеку и рот. – Только мой!
Геральт, наклонившись, двинулся полукругом, но Левек не кружил, наскочил сразу, в два прыжка.
«Хорош», – подумал ведьмак, с трудом отбив меч убийцы коротким вращением своего меча, одновременно полуоборотом уходя от удара кинжалом. Он умышленно не ответил, отскочил, рассчитывая на то, что Левек попытается достать его длинным ударом и потеряет равновесие. Но убийца не был новичком. Он сгорбился и тоже пошел полукругом мягкими, кошачьими шагами. Неожиданно прыгнул, закрутил мечом, завертел, сокращая расстояние. Ведьмак не пошел навстречу, ограничившись быстрым верхним финтом, который принудил убийцу отскочить. Левек сгорбился, спрятав руку с кинжалом за спину. Ведьмак и на этот раз не напал, не сократил дистанцию, снова пошел полукругом, обходя его.
– Лады, – процедил Левек, выпрямляясь. – Продолжим наши игры? Почему бы и нет? Хорошая игра никогда не надоедает!
Он прыгнул, закружил, ударил раз, другой, третий в быстром темпе – верхний удар мечом и тут же слева плоский косой удар кинжалом. Ведьмак не сбивал ритма – парировал, отскакивая, и снова шел полукругом, принуждая убийцу крутиться. Левек неожиданно попятился и тоже пошел полукругом, но в противоположном направлении.
– У каждой игры, – прошипел он сквозь стиснутые зубы, – должен быть свой конец. Что скажешь об одном ударе, ловкач? Один удар, а потом мы уберем с дерева твоего выродка. Как ты на это смотришь?
Геральт видел, что Левек наблюдает за своей тенью, ждет, когда она коснется противника, показав, что тому солнце бьет в глаза. Он перестал кружить, чтобы облегчить убийце задачу.
И превратил зрачки в вертикальные щелочки, два узеньких штришка. При этом слегка сморщился, прикидываясь, будто ослеплен.
Левек прыгнул, закружил, отставив руку с кинжалом вбок, чтобы сохранить равновесие, ударил, невероятно, казалось, изогнув кисть, снизу, целясь в промежность.
Геральт рванулся вперед, развернулся, отбил удар, выгнув руку и кисть так же невероятно, откинул убийцу силой броска тела и хлестнул его концом клинка по левой щеке. Левек сжался, упал на колени, согнулся и зарылся лицом в песок.
Геральт медленно обернулся к Йунгхансу. Тот, искривив лицо в отвратительной гримасе, прицелился из лука. Ведьмак наклонился, схватил меч обеими руками. Солдаты тоже подняли луки. Стояла глухая тишина.
– Чего ждете? Бейте! Бейте в не… – рявкнул лесничий и тут же споткнулся, закачался, сделав несколько шагов, и упал лицом вниз, в шее у него торчала стрела. На стреле были полосатые перья из маховых перьев фазанихи, раскрашенные желтым в отваре из коры.
Стрелы летели со свистом по длинным плоским параболам со стороны черной стены леса. Они летели, казалось, медленно и спокойно, шумя перьями, и чудилось, что набирают скорость и силу, только ударяя в цель. А били они безошибочно, кося настрогских наемников, валя их в песок дороги, бессильных, срезанных, словно подсолнухи, по которым ударили палкой.
Выжившие, расталкивая друг друга, кинулись к лошадям. Стрелы продолжали свистеть, догоняя их на бегу, настигая в седлах. Только трем удалось пустить коней галопом и умчаться, вереща, кровавя им шпорами бока. Но и эти не ушли далеко.
Лес замкнулся, заблокировал дорогу. Уже нигде не было видно купающегося в солнце песчанистого тракта. Была плотная, непроницаемая стена темных стволов.
Наемники, изумленные и отупевшие, остановили коней, попытались завернуть, но стрелы летели неустанно. И догоняли, и валили их с седел под топот и ржание лошадей, под всеобщий крик и вой.
А потом опустилась тишина.
Замыкавшая тракт стена леса замигала, расплылась радужным туманом и исчезла. Снова возникла дорога, на дороге – сивая лошадь, а на сивой лошади – наездник, могучий, с метлообразной бородой, в куртке из тюленьей шкуры, наискось перехваченной клетчатым шерстяным шарфом.
Конь, отворачивая морду и грызя удила, сделал шаг вперед, высоко поднимая передние ноги, храпя и косясь на трупы, на запах крови. Наездник, выпрямившийся в седле, поднял руку, и резкий порыв ветра ударил по ветвям деревьев.
Из зарослей на дальнем краю леса показались маленькие фигурки в облегающих одеждах, скомбинированных из зеленого и коричневого, с лицами, покрытыми полосами, нанесенными скорлупой ореха.
– Ceadmil, Wedd Brokiloene! – воскликнул наездник. – Faill, Ana Woedwedd!
– Faill! – Голос из леса, словно веяние ветра.
Коричнево-зеленые фигурки начали исчезать, одна за другой растворяясь в чаще. Осталась только одна с развевающимися волосами медового цвета. Она сделала несколько шагов, приблизилась.
– Va faill, Gwynbleidd! – воскликнула она, подходя ближе.
– Прощай, Мона, – сказал ведьмак. – Я не забуду тебя.
– Забудь, – ответила она твердо, поправляя колчан на спине. – Нет Моны. Мона – был сон. Я Браэнн. Браэнн из Брокилона.
Она еще раз махнула рукой. И исчезла.
Ведьмак повернулся.
– Мышовур, – сказал он, глядя на наездника на сивом коне.
– Геральт, – кивнул наездник, измеряя его холодным взглядом. – Любопытная встреча. Но начнем с самого важного. Где Цири?
– Здесь! – крикнула девочка, скрытая в листве. – Уже можно слезать?
– Можно, – сказал ведьмак.
– Но я не знаю как!
– Так же, как залезала, только наоборот.
– Я боюсь! Я на самой макушке!
– Слезай, говорю! Нам надо поговорить, девочка моя!
– Это о чем же?
– Зачем, черт побери, ты залезла туда вместо того, чтобы убежать в лес? Я убежал бы за тобой, и не пришлось бы… А, черт! Слезай!
– Я сделала, как кот в сказке! Что бы я ни… получается плохо! Почему, хотела бы я знать?
– Я тоже, – сказал друид, слезая с коня, – хотел бы это знать. И твоя бабушка, королева Калантэ, тоже хотела бы знать. Давай слезай, княжна.
С дерева посыпались листья и сухие веточки. Потом послышался резкий треск разрываемой ткани, и наконец появилась Цири, съезжающая верхом по стволу. Вместо капюшона на курточке болтались художественные лоскуты.
– Дядя Мышовур!
– Собственной персоной. – Друид обнял девочку, прижал к себе.
– Тебя прислала бабушка? Она очень страдает?
– Не очень, – улыбнулся Мышовур. – Она слишком увлечена вымачиванием розог. Дорога в Цинтру, Цири, займет у нас некоторое время. Посвяти его тому, чтобы придумать объяснения своим поступкам. Это должно быть, если ты соблаговолишь воспользоваться моим советом, очень краткое и дельное объяснение. Такое, которое можно проговорить очень-очень быстро. И все равно, я думаю, последние слова тебе придется уже выкрикивать, княжна. Очень, очень громко.
Цири болезненно поморщилась, тихонечко фыркнула, а руки против желания поползли у нее к угрожаемому месту.
– Пошли отсюда, – сказал Геральт, осматриваясь. – Пошли отсюда, Мышовур.

8 

– Нет, – сказал друид, – Калантэ изменила планы, она уже не желает замужества Цири с Кистрином. У нее есть на то свои причины. Ко всему прочему, думаю, тебе не надо объяснять, что после той мерзопакостной аферы с подстроенным нападением на купцов король Эрвилл серьезно пал в моих глазах, а с моими глазами в королевстве считаются. Нет, мы в Настрог даже не заглянем. Я забираю малышку прямо в Цинтру. Поехали с нами, Геральт.
– Зачем? – Ведьмак взглянул на накрытую кожушком Мышовура Цири, дремавшую под деревом.
– Ты отлично знаешь зачем. Этот ребенок, Геральт, твое Предназначение. Третий раз, да, третий, пересекаются ваши пути. В переносном, конечно, смысле, особенно если говорить о двух предыдущих. Пожалуй, ты не назовешь это случайностью?
– Какая разница, как назову, – криво улыбнулся ведьмак. – Не в названии дело, Мышовур. Зачем мне в Цинтру? Я уже бывал там, скрещивал уже, как ты это назвал, пути. И что?
– Тогда ты потребовал, чтобы Калантэ, Паветта и ее муж поклялись. Они клятву сдержали. Цири – Неожиданность. Предназначение требует, чтобы…
– Чтобы я забрал ребенка и переделал в ведьмака? Девочку? Посмотри на меня, Мышовур. Ты представляешь себе меня пригожей девочкой?
– К черту твое ведьмачество, – занервничал друид. – О чем ты вообще говоришь? Что тут общего? Нет, Геральт, вижу, ничего ты не понимаешь, придется объяснить проще. Слушай, любой дурак, в том числе и ты, может потребовать клятвы, может добиться обещания и из-за этого не станет необычным. Необычен ребенок. И необычна связь, которая возникает, когда рождается такой ребенок. Надо еще ясней? Пожалуйста. С момента рождения Цири уже не имеет значения, чего ты хочешь и от чего отказываешься. Ты, черт побери, не идешь в расчет. Не понимаешь?
– Не кричи. Разбудишь ее. Наша Неожиданность, наш Сюрприз спит. А когда проснется… Мышовур, даже от самого необычного можно… порой надо уметь отречься.
– Ты же знаешь, – холодно посмотрел на него друид, – собственного ребенка у тебя не будет никогда.
– Знаю.
– И отказываешься.
– Отказываюсь. Вероятно, имею право?
– Имеешь, – сказал Мышовур. – А как же. Но это довольно рискованно. Есть такое древнее пророчество: у Меча Предназначения…
– …два острия, – докончил Геральт. – Слышал.
– А! Делай как хочешь. – Друид отвернулся, сплюнул. – Подумать только, я готов был подставить за тебя шею…
– Ты?
– Да. В противоположность тебе я верю в Предназначение. И знаю, как опасно играть с обоюдоострым мечом. Не играй, Геральт. Воспользуйся представившейся возможностью. Преврати то, что связывает тебя с Цири, в нормальные, здоровые узы ребенка и опекуна. Ибо если нет… Тогда эта связь проявится иначе. Страшней. Негативным и разрушительным образом. Я хочу уберечь от этого и тебя, и ее. Если ты захочешь ее забрать, я возражать не стану. Я взял бы на себя риск объяснить Калантэ, почему…
– Откуда ты знаешь, что Цири захочет пойти со мной? Из древних пророчеств?
– Нет, – серьезно сказал Мышовур. – Оттуда, что уснула она только тогда, когда ты ее приласкал. Что она мурлычет сквозь сон твое имя и ручкой ищет твою руку.
– Достаточно, – Геральт встал, – а то я уж готов и вовсе взволноваться. Бывай, бородач. Мои поклоны Калантэ. А относительно Цири… Придумай что-нибудь.
– Тебе не уехать, Геральт.
– От Предназначения? – Ведьмак подтянул подпругу трофейного коня.
– Нет, – сказал друид, глядя на спящую девочку. – От нее.
Ведьмак покачал головой, вскочил в седло. Мышовур сидел неподвижно, копаясь прутиком в погасшем костре.
Геральт отъехал тихо, через вереск, доходящий до стремян, по косогору, ведущему в долину, к черному лесу.
– Гера-а-альт!
Он обернулся. Цири стояла на вершине холма, маленькая, серая фигурка с развевающимися пепельными волосами.
– Не уходи!
Он помахал ей рукой.
– Не уходи, – тихо всхлипнула она. – Не ухо-о-оди!
«Я должен, – подумал ведьмак. – Должен, Цири. Потому что… Я всегда ухожу».
– Ничего у тебя не получится все равно. Вот увидишь! – крикнула она. – И не думай! Не убежишь! Я твое Предназначение, слышишь?!
«Предназначения не существует, – подумал он. – Не существует. Единственное, что предназначено всем, это смерть. Именно смерть – второе острие обоюдоострого меча. Одно – это я. А второе – смерть, идущая за мной по пятам. Я не могу, мне нельзя подвергать опасности Цири».
– Я – твое Предназначение! – донеслось до него с вершины холма, тихо, отчаянно.
Он тронул коня пяткой и поехал вперед, словно в бездну углубляясь в черный, холодный и подмокший лес, в дружелюбную тень, во мрак, которому, казалось, нет конца.

Нечто большее

1 

Когда по доскам моста вдруг зацокали копыта, Йурга даже не поднял головы, только тихо взвыл, отпустил колесо, с которым мучился, и со всей доступной резвостью вполз под телегу. Распластавшись, сдирая спиной шершавую корку засохшего навоза и грязи, покрывающую снизу дно повозки, он дрожал и прерывисто повизгивал от страха.
Конь медленно приблизился к телеге. Йурга видел, как он осторожно и мягко ступает по прогнившим, омшелым доскам.
– Вылезай, – сказал невидимый наездник.
Йурга щелкнул зубами и втянул голову в плечи.
Конь фыркнул, топнул.
– Спокойно, Плотва, – проговорил наездник. Йурга услышал, как он похлопывает лошадь по шее. – Вылезай оттуда, человече. Я тебе ничего плохого не сделаю.
Купец ни на грош не поверил в заверения незнакомца. Однако в голосе было что-то такое, что успокаивало и в то же время интриговало, хотя вряд ли можно было назвать этот голос приятным. Йурга, вознося шепотом молитвы нескольким богам сразу, осторожно высунул голову из-под телеги.
У наездника были белые, как молоко, волосы, стянутые на лбу кожаным ремешком, и черный шерстяной плащ, ниспадающий на круп каштановой лошади. На Йургу верховой не смотрел. Наклонившись в седле, он разглядывал колесо телеги, по самую ступицу застрявшее между растрескавшимися досками. Неожиданно поднял голову, скользнул по купцу взглядом и принялся рассматривать заросли вдоль ущелья. Лицо его ничего не выражало.
Йурга выкарабкался из-под телеги, заморгал, вытер нос, размазывая по физиономии деготь, прихваченный со ступицы. Наездник уставился на него темными, прищуренными, проницательными, острыми, как рыбьи косточки, глазами. Йурга молчал.
– Вдвоем не вытащить, – сказал наконец незнакомец, указав на застрявшее колесо. – Один ехал?
– Сам-третей, – промямлил Йурга. – Со слугами. Сбежали, гады…
– Неудивительно, – сказал наездник, глядя под мост, на дно ущелья. – Ничего странного. Думаю, тебе следует поступить так же. Самое время.
Йурга не проследил за взглядом незнакомца. Не хотел смотреть на груды черепов, ребер и берцовых костей, разбросанных меж камней и выглядывающих из-под лопухов и крапивы, покрывавших русло высохшей речки. Боялся, что достаточно еще раз увидеть черные провалы глазниц, выщеренные зубы и потрескавшиеся мослы, чтобы все его самообладание развеялось и жалкие остатки храбрости улетучились, как воздух из рыбьего пузыря, заставив мчаться по тракту в гору, обратно, давясь собственным криком, как это было с возницей и слугой меньше часа назад.
– Чего ждешь? – тихо спросил наездник, поворачивая коня. – Темноты? Тогда будет поздно. Они явятся за тобой, как только стемнеет. А может, и раньше. Давай прыгай на коня за мной, сзади. Убираемся отсюда, и как можно скорее.
– А телега? – в голос завыл Йурга, не очень понятно, со страха ли, отчаяния или бешенства. – А товары? Целый год трудов. Уж лучше подохнуть! Не оставлю-у-у!
– Сдается мне, ты еще не знаешь, куда тебя лихо занесло, дружище, – спокойно проговорил незнакомец, указывая рукой на чудовищное кладбище под мостом. – Говоришь, не бросишь телеги? Да пойми ты, когда наступит темнота, тебя не спасет даже сокровищница короля Дезмода, не то что твой паршивый воз. Какого черта тебе взбрело в голову ехать через это урочище? Решил дорогу срезать. Не знаешь, что тут творится со времен войны?
Йурга покрутил головой: не знаю, мол.
– Не знаешь, ну-ну, – бросил незнакомец. – Но то, что лежит на дне, видел? Трудно не заметить. Это те, которые тоже срезали дорогу. А ты говоришь, не бросишь телеги. А кстати, интересно узнать, что там у тебя?
Йурга не ответил, глядя на наездника исподлобья и пытаясь решить, что лучше – «пакля» или «старые тряпки».
Наездника, казалось, не очень интересовал ответ. Он успокоил каштанку, грызущую удила и потряхивающую гривой.
– Господин, – пробормотал наконец купец. – Помогите. Спасите. До конца жизни помнить буду… Не оставляйте… Что захотите дам, чего только захотите… Спасите, господин!
Незнакомец резко повернул голову, обеими руками опершись о луку.
– Как ты сказал?
Йурга молчал, раскрыв рот.
– Дашь, чего захочу? А ну повтори.
Йурга хлюпнул носом, закрыл рот и пожалел, что у него нет бороды, в которую можно бы наплевать. В голове кипело от фантастических предположений касательно награды, которую мог потребовать странный пришелец. Однако все, включая и право ежедневных любовных игр с его молодой женой Златулиной, казалось не столь страшным, как перспектива потерять воз, и, уж конечно, не таким ужасным, как возможность оказаться на дне поймы в качестве еще одного побелевшего скелета. Купеческая привычка заставила его мгновенно произвести расчеты. Верховой, хоть и не походил на привычного оборванца, бродягу или мародера, каких после войны расплодилось на дорогах тьма-тьмущая, не мог все же ни в коем разе быть и вельможей, комесом или одним из зазнавшихся рыцарьков, слишком много мнящих о себе и находивших удовольствие в том, чтобы сдирать три шкуры с ближних. Йурга решил, что больше чем на двадцать штук золота он не потянет. Однако натура торгаша удержала его от того, чтобы назвать цену самому, и он ограничился лишь бормотанием о благодарности до конца дней своих.
– Я спросил, – спокойно напомнил незнакомец, переждав, пока купец замолкнет, – дашь ли ты мне то, что я пожелаю?
Выхода не было. Йурга сглотнул, наклонил голову и несколько раз утвердительно кивнул. Незнакомец, вопреки его ожиданиям, не рассмеялся зловеще, а совсем даже наоборот, казалось, его вовсе не обрадовала победа в переговорах. Наклонившись в седле, он плюнул вниз и угрюмо проворчал:
– Что я делаю? Зачем все это? Ну ладно, хорошо. Попробую тебя вытащить, хотя, как знать, не кончится ли все это скверно для нас обоих. А если удастся, то взамен…
Йурга съежился, готовый зареветь.
– Дашь мне то, – неожиданно быстро проговорил наездник в черном плаще, – что, вернувшись, застанешь дома, но чего застать не ожидал. Обещаешь?
Йурга застонал и быстро кивнул.
– Хорошо, – проговорил незнакомец. – А теперь отойди. А еще лучше – лезь снова под телегу. Солнце вот-вот сядет.
Он соскочил с седла, скинул плащ, и Йурга увидел, что незнакомец носит за спиной на ремне, наискось пересекающем грудь, меч. У него было туманное ощущение, что когда-то он уже слышал о людях, именно так носящих оружие. Черная, кожаная, доходящая до бедер куртка с длинными манжетами, искрящимися от серебристых набивок, могла указывать на жителя Новиграда или его окрестностей, впрочем, мода на такую одежду в последнее время вообще широко распространилась, особенно среди молодежи. Однако молодым незнакомец не был наверняка.
Наездник стащил с лошади вьюки, повернулся. На груди у него покачивался на серебряной цепочке медальон. Под мышкой он держал небольшой окованный сундучок и продолговатый сверток, окутанный кожей и перехваченный ремнем.
– Ты все еще не подлез? – спросил он, подходя. Йурга увидел, что медальон изображает оскаленную клыкастую волчью морду.
– Вы… ведьмак? – вспомнил он тут же.
– Угадал, – пожал плечами незнакомец. – Ведьмак. А теперь отойди. На другую сторону телеги. Не высовывайся оттуда и сиди смирно. Мне надо недолго побыть одному.
Йурга послушался. Присел у колеса, накрывшись епанчой. Он не хотел смотреть, что делает незнакомец по другую сторону телеги, а тем более глядеть на кости, валяющиеся на дне высохшего русла. Поэтому рассматривал собственные башмаки и зеленые звездочки мха, покрывающего прогнившие доски моста.
Ведьмак.
Солнце заходило.
Он услышал шаги.
Незнакомец медленно, очень медленно вышел из-за телеги на середину моста. Он стоял к Йурге спиной, и на спине у него был уже не тот меч, который Йурга видел недавно. Теперь это было красивое оружие – головка и эфес меча и оковка ножен горели, как звезды, блестели даже в наступающих сумерках, хотя света уже почти не было – погасло даже пурпурно-золотистое мерцание, еще совсем недавно висевшее над лесом.
– Господин…
Незнакомец обернулся. Йурга с трудом сдержал крик.
Лицо чужака было белым – белым и пористым, как отжатый, только что вынутый из тряпки творог. А глаза… О боги, взвыло что-то в Йурге. Глаза…
– За телегу, быстро, – прохрипел незнакомец. Это был не тот голос, который Йурга слышал раньше. Купец вдруг почувствовал, как сильно докучает ему переполненный мочевой пузырь. Незнакомец повернулся и прошел дальше на мост.
Ведьмак.
Конь, привязанный к обрешетке телеги, фыркнул, заржал, глухо забил копытами по доскам.
Над ухом Йурги зазвенел комар. Купец даже не пошевелил рукой, чтобы его отогнать. Зазвенел второй. Целые тучи комаров звенели в зарослях на противоположной стороне яра. Бренчали.
И выли.
Йурга, до боли стиснув зубы, сообразил, что это вовсе не комары.
Из мрака, густеющего на покрытом кустами склоне, появились маленькие уродливые фигурки – не больше четырех локтей, худые, словно скелеты. Они вышли на мост странной походкой, словно цапли, резкими быстрыми движениями высоко поднимая шишковатые колени. Глаза под плоскими складчатыми лбами светились желтым, в широких лягушачьих пастях блестели белые конские зубы. Уродцы, шипя, приближались.
Незнакомец, словно статуя, неподвижно стоявший посреди моста, вдруг поднял правую руку, странно сложив пальцы. Отвратительные карлики попятились, зашипели громче, но тут же снова двинулись вперед, все быстрее, поднимая длинные, тонкие, как прутики, когтистые лапы.
По доскам слева заскребли когти, из-под моста выскочил вдруг очередной уродец, остальные, странно подпрыгивая, ринулись вперед. Незнакомец закружился на месте, сверкнул меч, выхваченный неведомо когда. Голова забирающегося на мост существа отлетела на сажень вверх, волоча за собой косу крови. Белоголовый прыжком налетел на группу других, завертелся, быстро рубя налево и направо. Уродцы, размахивая лапами и воя, кинулись на него со всех сторон, не обращая внимания на сверкающий, режущий как бритва клинок. Йурга скорчился, прижавшись к телеге.
Что-то упало ему под ноги, обрызгало кровью. Это была длинная, костлявая, чешуйчатая, как куриная нога, лапа с четырьмя когтями.
Купец вскрикнул. И тут же почувствовал, как что-то пробегает рядом. Он скрючился еще больше, хотел нырнуть под телегу, в этот самый момент что-то свалилось ему на шею, а когтистые лапы впились в висок и щеку. Он заслонил глаза, рыча и дергая головой, вскочил и нетвердыми шагами выбежал на середину моста, спотыкаясь о валяющиеся на досках трупы. На мосту кипел бой – Йурга не видел ничего, кроме яростной борьбы, кучи, из которой то и дело высверкивал луч серебристого острия.
– Спа-а-асите! – завопил он, чувствуя, как острые клыки, пробив войлочную шапку, впиваются в затылок.
– Голову вниз!
Он втиснул подбородок в грудь, ловя глазом блеск меча. Клинок засвистел в воздухе, скользнул по шапке. Послышался отвратительный мокрый хруст, и Йурге на спину, словно из ведра, хлынула горячая жидкость. Он упал на колени, пригнетаемый мертвым уже грузом, висящим на шее.
На его глазах еще три чудища выскочили из-под моста. Подпрыгивая наподобие странных кузнечиков, они вцепились в бедра незнакомца. Один, получив короткий удар по жабьей морде, дернулся и упал на доски. Второй, пораженный самым концом меча, повалился, дергаясь в судорогах. Остальные облепили белоголового, словно муравьи, оттеснили к краю моста. Один из них вылетел из клубка, выгнувшись назад, брызжа кровью, дергаясь и воя. И тут весь спутавшийся клубок перевалил через край моста и рухнул вниз. Йурга упал, закрывая голову руками.
Из-под моста взвились торжествующие визги уродцев, которые тут же перешли в крики боли, вопли, прерываемые свистом клинка. Из темноты донесся грохот камней и хруст скелетов, потом снова свист меча и мгновенно оборвавшийся, отчаянный, замораживающий кровь в жилах скрежет.
Потом была уже только тишина, прерываемая резкими криками испуганной птицы в глубине леса, в гуще огромных деревьев. Вскоре замолчала и она.
Йурга сглотнул, поднял голову, с трудом встал. По-прежнему было тихо, не шелестели даже листья, весь лес, казалось, онемел от ужаса. Рваные тучи затянули небо.
– Эй…
Он обернулся, машинально заслоняясь поднятыми руками. Ведьмак стоял перед ним, неподвижный, черный, с блестящим мечом в низко опущенной руке. Йурга обратил внимание на то, что стоит он как-то криво, клонится набок.
– Что с вами, господин?
Ведьмак не ответил. Шагнул неловко и тяжело, с трудом двигая левую ногу. Протянул руку, ухватился за телегу. Йурга увидел кровь, блестящую и черную, текущую по доскам.
– Вы ранены, господин!
Ведьмак не ответил. Глядя прямо в глаза купцу, он вдруг повис на краю телеги и медленно сполз на доски моста.

2 

– Осторожнее, помаленьку… Под голову… Эй, поддержите ему голову!
– Сюда, сюда, на телегу!
– О боги, он истечет кровью… Господин Йурга, кровь просачивается сквозь повязку…
– Не болтать! Вперед, гони, Поквит, живей! Накрой его кожушком, Велль, не видишь – дрожит?
– Может, дать немного самогонки?
– Он же в обмороке! Ну ты и впрямь сдурел, Велль. А самогон давай сюда, надо глотнуть… Вы, псы, стервецы, подлые трусы! Сбежать, оставить меня одного!
– Господин Йурга! Он что-то бормочет!
– Что? Что бормочет-то?
– Э, чтой-то непонятное… Вроде имя чье-то…
– Какое?
– Йеннифэр…

3 

– Где… я?
– Лежите, господин, не двигайтесь, а то снова все разорвется и полопается. До кости бедро рассадили, паскуды, жуть, сколь крови вытекло… Не узнаете? Йурга я! Это меня вы на мосту спасли, помните?
– Угу…
– Пить небось хотите?
– Чертовски…
– Пейте, господин, пейте. Горячка вас пекет.
– Йурга… Где мы?
– На телеге едем. Молчите, господин, не шевелитесь. Надо из лесов выбраться к людским хатам. Найти кого, кто в лечении смыслит. Того, что мы вам намотали, мало. Кровь все едино течет…
– Йурга…
– Да?
– В моем сундучке… Флакон… С зеленой жидкостью. Сорви печать и дай мне… В какой-нибудь чарке. Чарку вымой как следует и чтоб никто не прикасался к флакону… Если жизнь дорога… Быстрее, Йурга. Черт, ну и трясет твою колымагу. Флакон, Йурга, флакон…
– Уже готово… Пейте…
– Спасибо… Теперь слушай. Сейчас я усну. Буду метаться и бредить, потом лежать словно мертвый. Это ничего, не бойся…
– Лежите, господин, не то рана отворится и кровь из вас уйдет.
Он упал на шкуры, запрокинул голову, чувствовал, как купец укрывает его кожухом и попоной, от которой сильно несло конским потом. Телега тряслась, каждый толчок отзывался дикой болью в бедре. Геральт стиснул зубы. Над собой он видел…
…миллиарды звезд. Они были так близко, что, казалось, достаточно протянуть руку. Над самой головой, над самыми верхушками деревьев.
Он выбирал дорогу так, чтобы держаться в стороне от света, от огней костров, чтобы все время находиться в укрытии из колеблющихся теней. Это было нелегко – кругом пылали костры из пихтовых стволов, языки пламени взвивались к небу красными сполохами, усеянными блестками искр, метили тьму более светлыми полотнищами дымов, стволы трещали, стреляли вспышками, высвечивая пляшущих повсюду людей.
Геральт задержался, чтобы пропустить мчащийся на него, бушующий, перекрывающий дорогу, орущий и дикий хоровод. Кто-то дернул его за рукав, пытаясь сунуть в руку деревянный, исходящий пеной жбанчик. Он легко, но решительно отстранил качающегося мужчину, разбрызгивающего вокруг пиво из бочонка, который держал под мышкой. Он не хотел пить.
Не в такую ночь, как эта.
Неподалеку, на подмостках из березовых стволов, вздымающихся рядом с огромным костром, светловолосый Майский Король в венке и в брюках из голубой ткани целовал рыжую Майскую Королеву, тиская ее груди, выпирающие сквозь тонкую, пропотевшую полотняную рубаху. Монарх был более чем слегка пьян, покачивался, старался удержать равновесие, обнимая плечи Королевы, прижимал к ней пятерню, стиснутую на кружке пива. Королева, тоже не вполне трезвая, в венке, сползшем на глаза, обнимала Короля за шею и перебирала ногами. Толпа плясала под помостом, пела, верещала, потрясала палками, обмотанными гирляндами зелени и цветов.
– Беллетэйн! – крикнула прямо в ухо Геральту юная невысокая девушка. Потянув его за рукав, заставила вертеться посреди окружившего их хоровода. Сама заплясала рядом, хлопая юбкой. Ее волосы развевались, полные цветов. Он позволил ей увлечь себя в танце, они закружились, ловко уворачиваясь от других пар.
– Беллетэйн! Майская Ночь!
Вокруг возня, писк, нервный смех, изображающий борьбу и сопротивление очередной девушки, уносимой парнем в темноту, за пределы круга света. Хоровод, покрикивая, извивался змеей меж кострами. Кто-то споткнулся, упал, разорвав цепь рук, разделив людей на небольшие группки.
Девушка, глядя на Геральта из-под украшавших ее лоб листьев, приблизилась, прижалась к нему, охватив руками, порывисто дыша. Он грубо схватил ее, грубее, чем намеревался. Руки, прижатые к ее спине, почувствовали горячую влажность тела, проникающую сквозь тонкий лен. Она подняла голову. Глаза были закрыты, зубы блестели из-под приподнятой верхней губы. От нее несло потом и аиром, дымом и желанием.
«А почему бы и нет», – подумал он, продолжая мять ее платьице и спину, тешась влажным, парящим теплом на пальцах. Девушка была не в его вкусе – слишком маленькая, слишком пухленькая, – он чувствовал под рукой место, где чересчур тесный лифчик врезался в тело, делил спину на две четко различимые округлости там, где их быть не должно. «Почему бы и нет, – подумал он, – ведь в такую ночь… Это не имеет значения».
Беллетэйн… Огни по самый горизонт. Беллетэйн, Майская Ночь.
Ближайший костер с треском сожрал брошенные ему сухие растопыренные можжевелины, брызнул ярким золотом, залившим все вокруг. Девушка подняла голову, раскрыла глаза, взглянула ему в лицо. Он услышал, как она громко втягивает воздух, почувствовал, как напрягается, как резко упирается руками ему в грудь. Он тут же отпустил ее. Она качнулась, отбросив тело на длину не полностью выпрямленных рук, но не оторвала своих бедер от его. Потом опустила голову, отвела руки, отстранилась, глядя в сторону.
Они несколько мгновений не двигались, но вот возвращающийся хоровод снова налетел на них, захватил, развел. Девушка быстро отвернулась и убежала, неловко пытаясь присоединиться к танцующим. Оглянулась. Только один раз.
Беллетэйн…
«Что я здесь делаю?»
Во мраке заискрилась звезда, замигала, приковала взгляд. Медальон на шее ведьмака дрогнул. Геральт непроизвольно расширил зрачки, без труда пробил взглядом тьму.
Женщина не была кметкой. Кметки не носят черных бархатных плащей. Кметки, которых мужчины несли либо тянули в заросли, кричали, хохотали, трепыхались и сопротивлялись, как форели, которых вытаскивают из воды. И ни одна из них не вела во мрак высоких светловолосых парней в развевающихся рубахах. Эта – вела.
Деревенские девушки никогда не носят на шее бархоток и усеянных бриллиантами обсидиановых звезд.
– Йеннифэр…
Неожиданно расширившиеся фиолетовые глаза, горящие на бледном треугольном лице.
– Геральт…
Она отпустила руку светловолосого херувима с грудью, блестевшей от пота, словно надраенная медная пластина. Парень покачнулся, упал на колени, водил головой, оглядывался, моргал. Медленно встал, глянул на них ничего не понимающим, растерянным взглядом, потом нетвердыми шагами пошел к кострам. Чародейка даже не посмотрела ему вслед. Она пристально глядела на ведьмака, а ее рука сильно стискивала край плаща.
– Приятно снова встретиться, – сказал он свободно. И тут же почувствовал, как улетучивается возникшее было между ними напряжение.
– И верно, – улыбнулась она. Ему казалось, что в этой улыбке было что-то вымученное, но уверен он не был. – Весьма приятная неожиданность, не отрицаю. Что ты тут делаешь, Геральт? Ах… Прости, извини за бестактность. Ну конечно, то же, что и я. Ведь это Беллетэйн. Просто ты поймал меня, так сказать, на месте преступления.
– Я тебе помешал.
– Переживу, – засмеялась она. – Ночь не кончилась. Захочу, увлеку другого.
– Жаль, я так не умею, – сказал он, с большим трудом изображая равнодушие. – Только что одна увидела при свете мои глаза и сбежала.
– Под утро, – сказала Йеннифэр, улыбаясь все искусственнее, – когда они совсем уже ошалеют, им это станет безразлично. Еще найдешь какую-нибудь, не волнуйся…
– Йен… – Слова застряли у него в горле. Они смотрели друг на друга долго, очень долго, а красный отсвет огня играл на их лицах. Йеннифэр вдруг вздохнула, прикрыв глаза ресницами.
– Нет, Геральт. Не надо начинать…
– Это Беллетэйн, – прервал он. – Ты забыла?
Она не торопясь подошла, положила ему руки на плечи, медленно и осторожно прижалась к нему, коснулась лбом груди. Он гладил ее волосы цвета воронова крыла, рассыпавшиеся локонами, крутыми, как змеи.
– Поверь, – шепнула она, поднимая голову. – Я не задумалась бы ни на миг, если б дело было только… Но это бессмысленно. Все начнется заново и кончится тем же, что и раньше. Это бессмысленно…
– Разве все должно иметь смысл? Это Беллетэйн.
– Беллетэйн. – Она отвернулась. – Ну и что? Что-то ведь привело нас к их кострам, к этим веселящимся людям. Мы собирались плясать, безумствовать, слегка задурманиться и воспользоваться ежегодно царящей здесь свободой, неразрывно связанной с праздником повторяющегося цикла природы. И пожалуйста, мы встречаемся после… Сколько же прошло… Год?
– Год, два месяца и восемнадцать дней.
– Как трогательно. Ты специально?
– Специально, Йен…
– Геральт, – прервала она, резко отстраняясь и поднимая голову. – Скажем ясно: я не хочу.
Он кивнул в знак того, что сказано достаточно ясно.
Йеннифэр откинула плащ на спину. Под плащом была очень тонкая белая блузка и черная юбка, стянутая пояском из серебряных звеньев.
– Не хочу, – повторила она, – начинать сначала. А сделать с тобой то, что я собиралась сделать с тем блондинчиком… По тем же правилам… Это, Геральт, кажется мне каким-то неладным. Оскорбительным и для тебя, и для меня. Понимаешь?
Он снова кивнул. Она поглядела на него из-под опущенных ресниц.
– Не уйдешь?
– Нет.
Она немного помолчала, беспокойно пошевелила пальцами.
– Ты обиделся?
– Нет.
– Тогда пойдем присядем где-нибудь подальше от гомона, поболтаем немного. Потому что, видишь ли, я ведь рада нашей встрече. Серьезно. Посидим… Хорошо?
– Хорошо, Йен.
Они отошли во мрак, в заросли вереска, к черной стене леса, обходя свившиеся в объятиях пары. Чтобы найти место только для себя, им пришлось уйти далеко. Сухой холмик, помеченный стройным, словно кипарис, кустом можжевельника.
Чародейка расстегнула брошь плаща, тряхнула им, расстелила на земле. Он сел рядом с ней. Ему очень хотелось ее обнять, но из упрямства он не сделал этого. Йеннифэр поправила глубоко вырезанную блузку, проницательно взглянула на него, вздохнула и обняла. Можно было этого ожидать. Чтобы читать мысли, ей приходилось напрягаться, но намерения она улавливала непроизвольно.
Они молчали.
– Эх, – сказала она вдруг, отодвигаясь. Подняла руку, выкрикнула заклинание. Над их головами взлетели красные и зеленые шары, разрываясь высоко в небе. Они распускались разноцветными пушистыми цветами. Со стороны костров долетел смех и радостные восклицания.
– Беллетэйн, – грустно сказала она, – Майская Ночь… Цикл повторяется. Пусть радуются… если могут.
В округе были и другие чародеи. Вдалеке врезались в небо три оранжевые молнии, а с другой стороны, из-за леса, взвился настоящий гейзер радужных, кружащихся метеоров. Люди у костров громко и изумленно ахали, кричали. Геральт сдержанно гладил локоны Йеннифэр, вдыхал аромат сирени и крыжовника. «Если я слишком сильно буду ее желать, – подумал он, – она почувствует и обидится. Нахохлится, ощетинится и оттолкнет меня. Я спрошу спокойно, что у нее слышно…»
– Ничего у меня не слышно, – сказала она, а в ее голосе что-то дрогнуло. – Ничего такого, о чем стоило бы говорить.
– Не надо, Йеннифэр. Не читай меня. Это смущает.
– Прости. Я непроизвольно. А у тебя, Геральт, что нового?
– Ничего. Ничего такого, о чем стоило бы говорить.
Помолчали.
– Беллетэйн! – проворчала она вдруг, и он почувствовал, как она напрягается и как напружинивается рука, прижатая к его груди. – Веселятся. Празднуют извечный цикл обновления природы. А мы? Что делаем здесь мы? Мы, реликты, обреченные на вымирание, на гибель и забвение? Природа возрождается, повторяется цикл. Но не мы, Геральт. Мы не можем повторяться. Нас лишили такой возможности. Нам дана способность творить с природой невероятное, порой просто противоречащее ей. И одновременно отобрали самое простое и самое естественное, присущее природе. Какая корысть с того, что мы живем дольше них? После нашей зимы не придет весна, мы не возродимся, то, что кончается, кончается вместе с нами. Но и тебя, и меня влечет к этим огням, хотя наше присутствие здесь – злая и кощунственная насмешка над их праздником.
Он молчал. Он не любил, когда она впадала в такое настроение, источник которого ему был слишком хорошо известен. «Опять, – подумал он, – опять это начинает ее мучить». Было время, когда казалось, что она забыла, примирилась, как и другие. Он обнял ее, прижал, легонько покачивал, как ребенка. Она не сопротивлялась. Он не удивился. Он знал, что ей это необходимо.
– Знаешь, Геральт, – вдруг сказала она уже спокойно. – Больше всего мне недоставало твоего молчания.
Он коснулся губами ее волос, уха. «Я хочу тебя, Йен, – подумал он. – Я хочу тебя, ты же знаешь. Ведь ты знаешь, Йен».
– Знаю, – шепнула она.
– Йен…
Она снова вздохнула.
– Только сегодня, – взглянула она на него широко раскрытыми глазами. – Только эта ночь, которая сейчас кончится. Пусть это будет наш Беллетэйн. Завтра мы расстанемся. Пожалуйста, не рассчитывай на большее, я не могу, я не могла бы… Прости. Если я тебя обидела, поцелуй меня и уйди.
– Если поцелую – не уйду.
– Я надеялась на это.
Она наклонила голову. Он коснулся губами ее раскрытых губ. Осторожно. Сперва верхней, потом нижней. Вплетая пальцы в крутые локоны, коснулся ее уха, бриллиантовой сережки, шеи. Йеннифэр, возвращая поцелуй, прижалась к нему, а ее ловкие пальцы быстро и уверенно расправлялись с застежками его куртки.
Она опустилась навзничь на плащ, раскинутый на мягком мхе. Он прижался губами к ее груди, почувствовал, как твердеют и обозначаются соски под тоненькой тканью блузки. Она порывисто дышала.
– Йен…
– Молчи… Прошу тебя…
Прикосновение ее гладкой холодной кожи, электризующие пальцы и ладонь. Дрожь вдоль спины, в которую впились ее ногти. Со стороны костров крики, пение, свист, далекий туман искр в пурпурном дыме. Ласка и прикосновение. Ее. Его. Дрожь. И нетерпение. Плавное прикосновение ее бедер, охватывающих его, стискивающих замком.
Беллетэйн!
Дыхание, разрываемое на вздохи. Вспышки под веками, аромат сирени и крыжовника. Майская Королева и Майский Король? Кощунственная насмешка? Беспамятство?
Беллетэйн! Майская Ночь!
Стон. Ее? Его? Черные локоны на глазах, на губах. Сплетенные пальцы дрожащих рук. Крик. Ее? Черные ресницы. Мокрые. Стон. Его?
Тишина. Вечность в тишине.
Беллетэйн… Огни по самый горизонт…
– Йен?
– Ах, Геральт…
– Йен… Ты плачешь?
– Нет!
– Йен…
– Ведь я обещала себе… Обещала…
– Молчи. Не надо. Тебе не холодно?
– Холодно.
– А теперь?
– Теплее.
Небо светлело в пугающем темпе, черная стена леса выострила контуры, выглянула из бесформенного мрака четкая зубчатая линия верхушек деревьев. Выползающий из-за них голубоватый предвестник зари разлился вдоль горизонта, гася лампадки звезд. Стало холодней. Он крепче прижал ее, накрыл плащом.
– Геральт?
– У?
– Сейчас рассветет.
– Знаю.
– Я тебя обидела?
– Чуточку.
– Все начнется сначала?
– Это никогда не кончалось.
– Пожалуйста… Я начинаю чувствовать себя…
– Молчи. Все прекрасно.
Запах дыма, плывущего по вереску. Запах сирени и крыжовника.
– Геральт?
– Да?
– Помнишь нашу встречу в Пустульских горах? И того золотого дракона… Как его звали?
– Три Галки. Помню.
– Он сказал нам…
– Я помню, Йен.
Она целовала его в то место, где шея переходит в ключицу, потом положила туда голову, щекоча волосами.
– Мы созданы друг для друга, – шепнула она. – Может быть, предназначены? Но ведь из этого ничего не получится. Жаль, но когда рассветет, мы расстанемся. Иначе быть не может. Мы должны расстаться, чтобы не обидеть друг друга. Мы, предназначенные друг другу. Созданные друг для друга. Жаль. Тот или те, кто создавал нас, должны были позаботиться о чем-то большем. Одного Предназначения недостаточно, его слишком мало. Необходимо нечто большее. Прости меня. Я должна была тебе это сказать.
– Я знаю.
– Я знала, что не было смысла любить друг друга.
– Ошибаешься. Был. Несмотря ни на что.
– Поезжай в Цинтру, Геральт.
– Что?
– Поезжай в Цинтру. Поезжай туда и на этот раз не отказывайся. Не делай того, что сделал тогда… Когда ты там был…
– Откуда ты знаешь?
– Я знаю о тебе все. Запомнил? Поезжай в Цинтру, поезжай туда как можно скорее. Грядут тяжелые времена, Геральт. Очень тяжелые. Ты обязан успеть…
– Йен…
– Молчи, прошу тебя.
Холодает. Все холодней. И светлее.
– Не уходи. Дождемся утра…
– Дождемся.

4 

– Не шевелитесь, господин. Надо сменить повязку, потому как рана кровоточит, а нога страшно опухла. О боги, как это паршиво выглядит… Надо как можно скорее добыть лекаря…
– Чихал я на лекаря, – простонал ведьмак. – Давай сюда мой сундучок, Йурга. Вон тот флакон. Лей прямо на рану. О дьявольщина!!! Ничего, ничего, лей еще… О-о-ох! Лады. Заверни покрепче и накрой меня…
– Распухло, господин, все бедро. И горячка бьет.
– Чихал я на горячку. Йурга?
– Да?
– Я забыл тебя поблагодарить…
– Не вы, господин, должны благодарить, а я. Это вы мне жизнь спасли, меня защищая, урон понесли. А я? Что я такого сделал? Человека раненого, без чувств, перевязал, на воз положил, не дал помереть? Обычная штука, господин ведьмак.
– Не такая уж обычная, Йурга. Меня уже бросали… в подобных ситуациях… Как пса…
Купец, опустив голову, помолчал.
– Оно, конечно, так, отвратный нас свет окружает, – пробормотал он наконец. – Токмо это не повод, чтобы все мы паршивели. Добро нам требуется. Этому меня учил мой отец, тому же я своих сынов учу.
Ведьмак молчал, рассматривая ветви деревьев, висящие над дорогой и перемещающиеся по мере движения телеги. Бедро рвало, но боли он не чувствовал.
– Где мы?
– Перешли вброд речку Траву, едем по Мехунским Урочищам. Это уже не Темерия, а Содден. Вы проспали границу, когда таможенники в телеге шуровали. Ну, скажу вам, охали они, видя вас, сильно. Но старший над ними знал вас, без задержки велел пропустить.
– Знал меня?
– Ага. Геральтом величал. Сказал так: Геральт из Ривии. Это ваше имя?
– Мое…
– Этот таможенник обещал послать кого-нито с вестью, что, дескать, лекарь надобен. Ну я еще сунул ему то-се в лапу, чтоб не запамятовал.
– Благодарю, Йурга.
– Нет, господин ведьмак. Я же сказал, что я вас благодарю. И не только. Я вам еще кой-чего должен. Мы уговорились… Что с вами? Вам скверно?
– Йурга… Флакон с зеленой печаткой…
– Господин… Вы же снова… Уж как вы тогда страшно кричали сквозь сон…
– Надо, Йурга.
– Воля ваша. Погодите, щас в чарку вылью. Ну, боги, лекарь надобен, как можно шибчей, не то…
Ведьмак отвернул голову. Он слышал…
…крики детей, играющих в высохшем внутреннем рве, окружающем дворцовые стены. Ребят было около десятка, и шумели они жутко, перекрикивая друг друга тонкими, возбужденными, ломкими, переходящими в фальцет голосами. Носились по рву туда и обратно, напоминая косяк быстрых рыбок, молниеносно и неожиданно меняющих направление, но всегда держащихся вместе. Как обычно, вслед за шумливыми, тощими, как пугала, старшими мальчиками бегал не поспевающий за ними, задыхающийся малец.
– Много их, – заметил ведьмак.
Мышовур, теребя бороду, кисло ухмыльнулся, пожал плечами.
– Верно. Много.
– А который из них… Который из пареньков – та знаменитая Неожиданность?
Друид отвел глаза.
– Я не имею права, Геральт…
– Калантэ?
– Конечно. Вряд ли ты думал, что она так просто отдаст ребенка. Ты же ее знаешь. Железная женщина. Я скажу тебе нечто такое, чего говорить не должен, надеюсь, ты поймешь. Полагаю, ты меня не выдашь.
– Говори.
– Когда ребенок родился, это было шесть лет назад, она вызвала меня, приказала отыскать тебя и убить.
– Ты отказался.
– Калантэ не отказывают, – серьезно сказал Мышовур, глядя ему в глаза. – Я был готов отправиться, но тут она снова вызвала меня. И отменила приказ, не объяснив почему. Будь осторожен, когда станешь с ней разговаривать.
– Буду. Скажи, Мышовур, что случилось с Дани и Паветтой?
– Они плыли из Скеллиге в Цинтру. Попали в шторм. Не нашли даже обломков корабля. Геральт… То, что ребенка не было тогда с ними, чертовски странное дело. Необъяснимое. Они хотели взять его с собой на корабль, но в последний момент отказались. Никто не знает причины, Паветта никогда не расставалась с…
– Как это Калантэ перенесла?
– А как ты думаешь?
– Понимаю.
Топоча, словно банда гоблинов, ребятишки забрались наверх и пронеслись мимо них. Геральт заметил, что недалеко от головы мчащегося стадка бежит девочка с развевающейся светлой косой, такая же худая и вопящая, как мальчишки. С диким воем ватага снова ринулась вниз по крутому склону рва, по крайней мере половина из них, включая девочку, съехали на ягодицах. Самый маленький, все еще не догнавший остальных, упал, захныкал и уже внизу громко расплакался, схватившись за разбитую коленку. Другие мальчишки окружили его, дразня и посмеиваясь, потом помчались дальше. Девочка опустилась перед мальчуганом, обняла, вытерла ему слезы, размазав по мордашке кровь и грязь.
– Идем, Геральт, королева ждет.
– Идем, Мышовур.
Калантэ сидела на большой, подвешенной цепями к ветке огромной липы скамье со спинкой. Казалось, она дремлет, но этому противоречило слабое движение ног, время от времени принуждающих качели двигаться. С королевой были три молодые женщины. Одна сидела на траве, рядом с качелями, ее раскинутое платье белело на зелени, как пятно снега. Две другие, неподалеку, щебетали, осторожно раздвигая побеги малины.
– Госпожа, – склонился Мышовур.
Королева подняла голову. Геральт опустился на одно колено.
– Ведьмак, – сухо проговорила она.
Как и раньше, ее украшали изумруды, гармонировавшие с зеленым платьем. И цветом глаз. Как и раньше, она носила узкий золотой ободок на пепельно-серых волосах. Но руки, которые он помнил белыми и тонкими, были уже не так тонки. Королева пополнела.
– Приветствую тебя, Калантэ из Цинтры.
– Приветствую тебя, Геральт из Ривии. Встань. Я ожидала тебя. Мышовур, друг, проводи девушек в замок.
– Слушаюсь, королева.
Они остались одни.
– Шесть лет, – проговорила Калантэ не улыбаясь. – Ты поразительно пунктуален, ведьмак.
Он не ответил.
– Бывали минуты, что я говорю, бывали годы, когда я тешила себя надеждой, что ты забудешь. Или иные причины помешают тебе приехать. Нет, несчастья в принципе я тебе не желала, но все же должна была учитывать не очень-то безопасный характер твоей профессии. Говорят, смерть идет за тобою следом, Геральт из Ривии, но ты никогда не оглядываешься. А потом… Когда Паветта… Ты уже знаешь?
– Знаю, – Геральт склонил голову, – и сочувствую от всей души.
– Нет, – прервала она. – Это было давно. Я, как видишь, уже не ношу траура. Носила достаточно долго. Паветта и Дани… Предназначенные друг другу… До конца. Ну и как тут не верить в силу Предназначения?
Оба замолчали. Калантэ пошевелила ногой, снова заставив скамейку качаться.
– И вот спустя шесть условленных лет ведьмак вернулся, – медленно проговорила она, а на ее губах заиграла странная улыбка. – Вернулся и потребовал исполнения клятвы. Как думаешь, Геральт, вероятно, так о нашей встрече станут распевать сказители через сто лет. Я думаю, именно так. Да, это они умеют. Могу себе представить. Послушай. И сказал жестокосердный ведьмак: «Исполни клятву, королева, либо падет на тебя мое проклятие». А королева, заливаясь слезами, пала пред ведьмаком на колени, умоляя: «Смилуйся! Не забирай у меня мое дитя! У меня осталось только оно!»
– Калантэ…
– Не прерывай, – резко остановила она. – Я рассказываю сказку, разве не видишь? Слушай дальше. Злой, жестокосердный ведьмак затопал ногами, замахал руками и крикнул: «Берегись, клятвопреступница, берегись возмездия судьбы. Если не сдержишь клятвы, кара не минует тебя». И ответила королева: «Ну хорошо, ведьмак. Да будет так, как пожелает судьба. Вон там, гляди, играют десять детишек. Если угадаешь, который предназначен тебе, заберешь его и оставишь меня с разбитым сердцем».
Ведьмак молчал.
– В сказке, – улыбка Калантэ становилась все менее приятной, – королева, как я себе представляю, позволила бы ведьмаку угадывать трижды. Но мы ж не в сказке, Геральт. Мы здесь, в реальности, ты, я и наша проблема. И наше Предназначение. Это не сказка, это жизнь. Паршивая, скверная, тяжелая, не прощающая ошибок, обид, не знающая жалости, разочарований и несчастий, не щадящая никого, ни ведьмаков, ни королев. И потому, Геральт из Ривии, ты будешь отгадывать только один раз.
Ведьмак продолжал молчать.
– Только один-единственный раз, – повторила Калантэ. – Но, как я сказала, это не сказка, а жизнь, которую мы сами должны заполнять моментами счастья, ибо на улыбки судьбы рассчитывать, как ты знаешь, не приходится. Поэтому, чем бы ни кончилось угадывание, ты не уйдешь отсюда с пустыми руками. Возьмешь одного ребенка. Того, на которого падет твой выбор. Ребенка, из которого ты сделаешь ведьмака. Если этот ребенок, ясное дело, выдержит Испытание Травами.
Геральт резко поднял голову. Королева усмехнулась. Он знал эту усмешку, противную, злую, презрительную.
– Ты удивлен, – отметила она. – Ну что ж, я немного подучилась. Поскольку у дитяти Паветты есть шансы стать ведьмаком, я взяла на себя этот труд. Однако мои источники, Геральт, молчат относительно того, сколько детей из десятка выдерживают Испытание Травами. Ты не мог бы удовлетворить мое любопытство?
– Королева, – откашлялся Геральт, – вероятно, ты немало потрудилась, изучая проблему, и должна знать, что кодекс и клятва запрещают мне даже произносить это название, не то что рассуждать о нем.
Калантэ резко остановила качели, упершись каблуком в землю.
– Трое, самое большее – четверо из десяти, – сказала она, покачивая головой в притворной задумчивости. – Крутая селекция, я бы сказала, очень крутая и притом на каждом этапе. Вначале отбор, потом испытания. А затем изменения. Сколько юношей в результате получают медальоны и серебряные мечи? Один из десяти? Один из двадцати?
Ведьмак молчал.
– Я долго размышляла, – продолжала Калантэ уже без улыбки. – И пришла к выводу, что селекция детей на этапе выбора имеет ничтожное значение. Какая в общем-то разница, Геральт, какой ребенок умрет или спятит, напичканный наркотиками? Какая разница, чей мозг разорвется от бредовых видений, чьи глаза лопнут и вытекут вместо того, чтобы стать глазами кошки? Какая разница, в собственной ли крови и блевотине умрет действительно указанный Предназначением или же совершенно случайный ребенок? Ответь.
Ведьмак скрестил руки на груди, чтобы сдержать их дрожь.
– Зачем? – спросил он. – Ты ждешь ответа?
– Верно, не жду. – Королева снова усмехнулась. – Как всегда, ты безошибочен в выводах. Как знать, однако, может, не ожидая ответа, я согласилась бы уделить немного внимания твоим добровольным и искренним словам? Словам, которые, быть может, ты пожелал бы произнести, а вместе с этим освободиться от того, что гнетет тебя? Ну давай примемся за дело, надо же подбросить сказителям материал. Идем выбирать ребенка.
– Калантэ, – сказал он, глядя ей в глаза. – Оставь сказителей в покое. Если им не хватит материала, они сами что-нибудь придумают. А имея в руках истинный материал, они его исказят. Как ты верно заметила, это не сказка, а жизнь. Паршивая и скверная. А посему, черт побери, давай проживем ее по возможности порядочно и хорошо. Ограничим количество творимых другими несправедливостей неизбежным минимумом. В сказке, конечно, королева может умолять ведьмака, а ведьмак требовать своего и топать ногами. В жизни королева может просто сказать: «Не забирай ребенка, прошу тебя». А ведьмак ответит: «Коли ты просишь, не заберу». И уйдет вслед за заходящим солнцем. Но за такое окончание сказки сказитель не получит от слушателей ни гроша, самое большее – пинок в зад. Потому что скучная получится сказка.
Калантэ перестала улыбаться, в ее глазах мелькнуло что-то знакомое.
– В чем дело? – прошипела она.
– Давай не будем ходить вокруг да около, Калантэ. Ты знаешь, о чем я. Как приехал, так и уеду. Выбрать ребенка? А зачем? Ты думаешь, он мне так уж нужен? Думаешь, я ехал сюда, в Цинтру, гонимый жаждой отнять у тебя внука? Нет, Калантэ. Я хотел, быть может, взглянуть на этого ребенка, посмотреть в глаза Предназначению… Потому что я и сам не знаю… Но не бойся. Я не отберу у тебя его, достаточно, если ты попросишь…
Калантэ вскочила со скамеечки, в ее глазах разгорелся зеленый огонь.
– Просить? – яростно прошипела она. – Тебя? Бояться? Мне тебя бояться, треклятый шаман? Ты осмеливаешься бросать мне в лицо твою презренную милость? Оскорблять своим сочувствием? Обвинять в трусости, сомневаться в моей воле? Ты обнаглел от моего доверительного к тебе отношения! Берегись!
Ведьмак решил, что, пожалуй, безопасней всего будет не пожимать плечами, а опуститься на колено и склонить голову. И не ошибся.
– Ну, – прошипела Калантэ, стоя перед ним. Руки у нее были опущены, пальцы, унизанные перстнями, сжаты в кулаки. – Ну наконец-то. Это соответствующая поза. Именно так отвечают королеве, если королева задает вопрос. А если не вопрос, а приказ, то надобно еще ниже опустить голову и отправиться его исполнять. Без проволочки. Ты понял?
– Да, королева.
– Прекрасно. Встань.
Он встал. Она посмотрела на него, закусила губу.
– Тебя очень обидела моя вспышка? Я говорю о форме, а не о содержании.
– Не очень.
– Ну и славно. Постараюсь больше не вспыхивать. Итак, я сказала: там, во рву, играют десять ребятишек. Выберешь одного, который покажется тебе самым подходящим, заберешь, и, о боги, сотворишь из него ведьмака, ибо таково Предназначение. А если не Предназначение, то моя воля.
Он посмотрел ей в глаза, низко поклонился.
– Королева. Шесть лет назад я доказал тебе, что есть нечто более могущественное, нежели королевская воля. Ради богов, ежели таковые существуют, докажу тебе это еще раз. Ты не принудишь меня сделать выбор, делать который я не хочу. Прости за форму, не за содержание.
– Под моим дворцом есть глубокие ямы. Предупреждаю: еще немного, еще слово – и ты закончишь в них свою жизнь.
– Ни один мальчик из тех, что играют во рву, не годится на роль ведьмака, – медленно проговорил он. – И среди них нет сына Паветты.
Калантэ прищурилась. Он даже не дрогнул.
– Пошли, – сказала она наконец, развернувшись на каблуках.
Он последовал за ней между рядами цветущих кустов, между клумбами и живыми изгородями. Королева прошла в ажурную беседку. Там, вокруг стола из малахита, стояли четыре больших плетеных ивовых кресла. На покрытой жилками плите, поддерживаемой четырьмя грифонами, стоял кувшин и два серебряных кубка.
– Садись и налей.
Она выпила, подняв в его сторону кубок, резко, солидно, по-мужски. Он, не садясь, ответил тем же.
– Садись, – повторила она. – Я хочу поговорить.
– Слушаю.
– Откуда ты знаешь, что среди детей во рву нет сына Паветты?
– Я не знал. – Геральт решился на откровенность. – Я бросил наобум.
– Так. Можно было догадаться. А то, что ни один из них не годится на роль ведьмака? Это правда? И как ты определил? С помощью магии?
– Калантэ, – тихо сказал он. – Мне не надо было ни определять, ни проверять. В том, что ты сказала раньше, была чистая правда. Годится любой ребенок. Все дело в селекции. Последующей.
– О боги моря, как говаривал мой вечно отсутствующий муж, – рассмеялась она. – Так все это неправда? Все пресловутое Право Неожиданности? Легенды о детях-нежданчиках, о тех, кто встречается первым? Так я и думала! Все – игра! Игра со случаем, забавы с судьбой! Но это чертовски опасная игра, Геральт.
– Знаю.
– Игра с чьим-то несчастьем, несправедливостью. Зачем, скажи мне, заставлять родителей или опекунов давать такие трудные и тяжелые клятвы? Зачем отбирают детей? Ведь кругом полно таких, отбирать которых нет нужды. По дорогам шастают ватаги бездомных и сирот. В любой деревне можно чуть не даром купить ребенка, в голодную пору любой кмет охотно продаст, что ему, он тут же заделает другого. Тогда зачем же? Зачем ты заставил поклясться Дани, Паветту и меня? Зачем явился точно через шесть лет после рождения ребенка? И почему, черт побери, не хочешь его взять, почему говоришь, что он тебе ни к чему?
Геральт молчал.
– Молчишь, – отметила Калантэ, покачав головой и откидываясь на спинку кресла. – Подумаем над причиной твоего молчания. Логика – мать знания. И что же она нам подсказывает? Что мы, так сказать, имеем? Ведьмака, ищущего Предназначение, укрытое в странном и сомнительном праве Неожиданности. Ведьмак находит это Предназначение. И вдруг отказывается от него. Ему, видите ли, не нужен Ребенок-Неожиданность. Лицо у него каменеет, в голосе – лед и металл. Он считает, что королева – как ни говори, женщина – даст себя обмануть, сбить с толку кажущейся мужской твердостью. Нет, Геральт, не жди от меня пощады. Я знаю, почему ты отказываешься выбрать ребенка. Потому что ты не веришь в Предназначение. А когда ты в чем-то не уверен… тебя охватывает страх. Да, Геральт. Тобой руководит страх. Ты боишься. Скажи – нет?
Он медленно поставил кубок на стол. Медленно, чтобы звоном серебра о малахит не выдать дрожь рук, которую унять не мог.
– Нет?
– Ты права.
Она быстро наклонилась, схватила его руку. Сильно сжала.
– Ты вырос в моих глазах, – сказала она и улыбнулась. Улыбка была хорошей. Невольно, наверняка невольно, он ответил улыбкой.
– Как ты догадалась, Калантэ?
– Я не догадалась. – Она не отпустила его руку. – Бросила наобум.
Они одновременно рассмеялись. Потом долго и молча сидели среди зелени и запаха черемухи, тепла и бренчания пчел.
– Геральт?
– Да, Калантэ.
– Ты не веришь в Предназначение?
– Не знаю, верю ли я вообще во что-нибудь. А что до Предназначения… Боюсь, одного его недостаточно. Нужно нечто большее…
– Хочу тебя спросить. Что с тобой? Ведь вроде бы ты и сам был Неожиданностью? Мышовур утверждает…
– Нет, Калантэ. Мышовур имел в виду совершенно другое. Мышовур… Он-то, пожалуй, знает. Но пользуется удобным мифом, когда ему выгодно… Неправда, будто я был тем, кого застали дома, хоть и не ожидали. Неправда, будто именно поэтому я стал ведьмаком. Я самый обыкновенный подкидыш, Калантэ. Нежеланный, незаконнорожденный сын некоей женщины, которой я не помню. Но знаю, кто она…
Королева проницательно взглянула на него, но ведьмак не продолжал.
– Неужто все рассказы о Праве Неожиданности – легенды?
– Все. Случай трудно назвать Предназначением.
– Но вы, ведьмаки, не перестаете искать?
– Не перестаем. Но это бессмысленно. Вообще бессмысленно все…
– Вы верите, что Дитя Предназначения пройдет через Испытания без риска?
– Мы верим, что такому ребенку не понадобятся Испытания.
– Один вопрос, Геральт. Совершенно личный. Разреши?
Он кивнул.
– Как известно, нет лучшего способа передать наследственные свойства, чем естественным путем. Ты прошел Испытания и выжил. Если тебе так нужен ребенок с особыми свойствами и сопротивляемостью… Почему бы тебе не найти женщину, которая… Я бестактна, да? Но, похоже, я отгадала?
– Как всегда, – грустно улыбнулся Геральт, – ты безошибочно делаешь выводы, Калантэ. Угадала, конечно. То, о чем ты говоришь, для меня недостижимо.
– Прости, – сказала она, и улыбка сошла с ее лица. – Что ж, это по-людски.
– Это не по-людски.
– Да?.. Значит, ни один ведьмак…
– Ни один. Испытание Травами, Калантэ, ужасно. А то, что с мальчиками происходит во время трансмутации, еще страшнее. И необратимо.
– Только ты уж не раскисай, – буркнула она. – Это тебе не к лицу. Не важно, что с тобой вытворяли. Результат я вижу. На мой вкус, вполне удовлетворительный. Если б я могла предположить, что ребенок Паветты когда-нибудь станет таким, как ты, я не колебалась бы ни минуты.
– Слишком велик риск, – быстро сказал он. – Как ты и думаешь. Выживают самое большее четверо из десяти.
– Черт возьми, разве только Испытание Травами рискованно? Разве только будущие ведьмаки рискуют? Жизнь полна риска: в жизни тоже идет отбор, Геральт. Селекция. Зачастую все решает скверный случай, болезнь, война. Сопротивляться судьбе, может быть, не менее рискованно, чем отдать себя в ее руки. Геральт… Я отдала бы тебе этого ребенка… Но… Я тоже боюсь.
– Я не взял бы. Не мог бы взять на себя ответственность. Не согласился бы отягощать ею тебя. Не хотел бы, чтобы ребенок когда-нибудь вспоминал тебя так… как я…
– Ты ненавидишь ту женщину, Геральт?
– Мою мать? Нет, Калантэ. Догадываюсь, что она оказалась перед выбором… А может, и не было выбора? Нет был, ведь ты знаешь, достаточно нужного заклинания или эликсира… Выбор. Выбор, который надо уважать, потому что это священное и неоспоримое право каждой женщины. Эмоции тут ни при чем. У нее было неоспоримое право решать, и она решила. Но, думаю, встреча с ней, выражение ее лица… Это дало бы мне что-то вроде извращенного удовлетворения, если ты понимаешь, о чем я.
– Я прекрасно понимаю, о чем ты… – улыбнулась она. – Но у тебя мало шансов испытать такое удовлетворение. Я не могу определить твой возраст, ведьмак, но полагаю, ты гораздо старше, чем об этом говорит твоя внешность. А значит, та женщина…
– Та женщина, – прервал он, – наверняка сейчас выглядит много моложе меня.
– Чародейка?
– Да.
– Интересно. Я думала, чародейки не могут…
– Она, вероятно, тоже так думала.
– Вероятно. Но ты прав, не будем обсуждать право женщины принимать решения, это обсуждению не подлежит. Вернемся к нашей проблеме. Так ты не возьмешь ребенка? Бесповоротно?
– Бесповоротно.
– А если… если Предназначение не только миф? Если оно все же существует, то не может ли оно отомстить?
– Если будет мстить, то мне, – спокойно ответил он. – Ведь против него выступаю я. Ты-то выполнила свою часть обязательства. Ведь если Предназначение не легенда, то из указанных тобою детей я должен был выбрать соответствующего. Но ведь ребенка Паветты нет среди них?
– Есть. – Калантэ медленно подняла голову. – Хочешь увидеть? Хочешь взглянуть в глаза Предназначению?
– Нет. Не хочу. Отказываюсь, отрекаюсь. Отрекаюсь от этого мальчика. Не хочу смотреть в глаза Предназначению, потому что не верю в него. Ибо знаю: чтобы соединить двух человек, одного Предназначения недостаточно. Нужно нечто большее, чем Предназначение. Я смеюсь над таким Предназначением, я не последую за ним, как мальчишка, которого ведут за руку, ничего не понимающий и наивный. Это мое бесповоротное решение, Калантэ из Цинтры.
Королева встала. Улыбнулась. Он не мог угадать, что кроется за ее улыбкой.
– Да будет так, Геральт из Ривии. Быть может, тебе как раз и было предначертано отречься. Может быть, это было твоим Предназначением. Думаю, так оно и есть. Так знай же, если б ты выбрал и выбрал правильно, то увидел бы, что Предназначение, над которым смеешься ты, жестоко посмеялось бы над тобой.
Он посмотрел в ее ядовито-зеленые глаза. Она улыбнулась. Разгадывать ее улыбки он не умел.
Рядом с беседкой росли розы. Целый куст. Он наклонил ветку, сорвал цветок, опустился на колено и двумя руками подал ей, опустив при этом голову.
– Как жаль, что я не узнала тебя раньше, белоголовый, – проговорила она, принимая розу из его рук. – Встань.
Он встал.
– Если изменишь решение, – она поднесла розу к лицу, – если решишь… Возвращайся в Цинтру. Я буду ждать. И твое Предназначение тоже будет ждать тебя. Возможно, не до бесконечности, но наверняка еще какое-то время.
– Прощай, Калантэ.
– Прощай, ведьмак. Будь осторожен. У меня… У меня минуту назад было предчувствие… Странное предчувствие… будто я вижу тебя в последний раз.
– Прощай, королева.

5 

Он проснулся и с удивлением отметил, что мучительная боль исчезла, казалось также, что перестала досаждать пульсирующая, натягивающая кожу припухлость. Он хотел вытянуть руку, потрогать, но не мог пошевелиться. Пока понял, что сдерживает его лишь тяжесть кож, которыми он накрыт, холодный, отвратительный ужас опустился ему на живот, впился во внутренности, словно ястребиные когти. Он сжимал и разжимал пальцы, мысленно повторяя: нет, я не…
Парализован…
– Ты проснулся.
Не вопрос, констатация. Тихий, но внятный мягкий голос. Женщина. Молодая, вероятно. Он повернул голову, застонал, пытаясь подняться.
– Не шевелись. Во всяком случае, не так резко.
– Нннн, – налет, склеивавший губы, разорвался, – нннет… Не рана… Спина…
– Пролежни. – Спокойная, холодная констатация, не соответствующая мягкому альту. – Я помогу. Вот выпей. Медленно, малыми глотками.
У жидкости был в основном запах и вкус можжевельника. «Старый способ, – подумал он. – Можжевельник либо мята просто добавки, значения не имеют, введены лишь для того, чтобы замаскировать настоящий состав». И, однако, он распознал паперник, может, корнежом. Да, наверняка корнежом, корнежом нейтрализует токсины, очищает кровь, испорченную гангреной либо заражением.
– Пей. До конца. Медленней, а то подавишься.
Медальон на шее начал легонько вибрировать. Стало быть, в напитке была и магия. Он с трудом расширил зрачки. Теперь, когда она подняла ему голову, он мог рассмотреть ее получше. Небольшая. В мужской одежде. Маленькое и бледное в темноте лицо.
– Где мы?
– На поляне смолокуров.
Действительно, в воздухе плавал запах смолы. Он слышал голоса, долетающие от костра. В этот момент кто-то подкинул хвороста, пламя с треском взвилось вверх. Он снова взглянул, воспользовавшись светом. Волосы у нее были стянуты опояской из змеиной кожи. Волосы…
Волосы были рыжие, огненно-рыжие, подсвеченные пламенем костра, они казались красными, как киноварь.
– Больно? – прочитала она его ощущения, но неточно. – Сейчас… Минуточку…
Он почувствовал резкий удар тепла, исходящего от ее рук, разливающегося по спине, сплывающего вниз, к ягодицам.
– Мы тебя перевернем, – сказала она. – Не пытайся сам. Ты очень слаб. Эй, кто-нибудь поможет?
Шаги со стороны огня, тени, силуэты. Кто-то наклонился, Йурга.
– Как вы себя чувствуете, господин? Вам лучше?
– Помогите перевернуть его на живот, – сказала женщина. – Осторожнее, медленнее. Вот так… Хорошо. Благодарю.
Ему больше не надо было на нее смотреть. Теперь, лежа на животе, уже не надо было рисковать взглянуть ей в глаза. Он успокоился, сдержал дрожь рук. Она могла почувствовать. Он слышал, как позвякивают застежки сумки, как она ищет флаконы и фарфоровые баночки. Слышал ее дыхание, чувствовал тепло ее бедра. Она стояла рядом на коленях.
– Рана, – проговорил он, не в состоянии переносить тишину, – доставила тебе хлопот?
– Да, немного. – В голосе холод. – Как обычно при кусаных ранах. Самый паршивый вид ран. Но тебе это, кажется, не внове, ведьмак?
«Знает. Копается в мыслях. Читает? Вряд ли. И знаю почему. Она боится».
– Да, пожалуй, не внове, – повторила она, снова звякая стеклом. – Я насчитала на твоем теле несколько рубцов… Я, понимаешь ли, чародейка. И лекарка одновременно. Специализация.
«Совпадает», – подумал он, но не произнес ни слова.
– А что касается раны, – спокойно продолжала она, – то тебе следует знать, что спас тебя ритм сердцебиения, четырехкратно замедленный по сравнению с ритмом обычного человека. Иначе бы ты не выбрался, могу сказать со всей ответственностью. Я видела, чем тебе заштопали ногу. Это должно было изображать перевязку, но изображало неудачно.
Он молчал.
– Потом, – продолжала она, задрав ему рубаху по самую шею, – добавилось заражение, обычное при кусаных ранах. Ты его приостановил. Конечно, ведьмачий эликсир? Хорошо помогло. Только вот не понимаю, зачем одновременно было принимать галлюциногены? Наслушалась я твоего бреда, Геральт из Ривии.
«Читает, – подумал он, – все-таки читает. А может, Йурга сказал, как меня зовут? Или я сам проболтался во сне под влиянием «черной чайки»? Кто его знает… Только ей ничего не даст знание моего имени. Ничего. Она не знает, кто я. Понятия не имеет, кто я».
Он почувствовал, как она осторожно втирает ему в спину холодную успокаивающую мазь с резким запахом камфоры. Руки были маленькие и очень мягкие.
– Прости, что делаю это обычным способом, классическим, – сказала она. – Можно было бы удалить пролежни с помощью магии, но я немного притомилась, когда занималась раной на ноге, и чувствую себя не лучшим образом. На ноге я связала и стянула все, что было можно, теперь тебе ничто не угрожает. Однако ближайшие два дня не вставай. Магически срощенные сосудики имеют тенденцию лопаться, у тебя остались бы скверные кровоподтеки. Шрам, конечно, сохранится. Еще один для полноты коллекции.
– Благодарю… – Он прижал щеку к кожам, чтобы изменить голос, замаскировать его неестественное звучание. – Можно узнать… Кого благодарю?
«Не скажет, – подумал он. – Либо солжет».
– Меня зовут Висенна.
«Вот как», – подумал он и медленно, все еще не отрывая щеки от кож, сказал:
– Я рад. Рад, что пересеклись наши пути, Висенна.
– Случайность, не больше, – холодно сказала она, натягивая ему рубаху на спину и накрывая кожухами. – Сообщение о том, что я нужна, мне передали таможенники с границы. Послушай, мазь я оставлю купцу, попроси натирать тебя утром и вечером. Он утверждает, что ты спас ему жизнь, так пусть отблагодарит.
– А я? Могу ли я отблагодарить тебя, Висенна?
– Не будем об этом. Я не принимаю платы от ведьмаков. Назови это солидарностью, если хочешь. Профессиональной солидарностью. И симпатией. В силу этой симпатии – дружеский тебе совет или, если предпочитаешь, указание лекаря. Перестань принимать галлюциногены, Геральт. Галлюцинации не излечивают. Ничего.
– Спасибо, Висенна. За помощь и совет. Благодарю тебя за… за все.
Он вытащил руку из-под кож, нащупал ее колени. Она вздрогнула, потом положила свою руку на его, слегка пожала. Он осторожно высвободил пальцы, провел ими по ее руке, по предплечью.
Ну конечно, гладкая девическая кожа. Она вздрогнула еще сильнее, но он не отнял руки. Он вернулся пальцами к ее ладони, сжал.
Медальон на шее завибрировал, дернулся.
– Благодарю тебя, Висенна, – повторил он, сдерживая дрожь голоса. – Рад, что пересеклись наши пути.
– Случайность, – повторила она, но на этот раз в ее голосе не было холода.
– А может, Предназначение? – спросил он и удивился, потому что возбуждение и нервозность улетучились вдруг без следа. – Ты веришь в Предназначение, Висенна?
– Да, – не сразу ответила она. – Верю.
– В то, – продолжал он, – что люди, связанные Предназначением, всегда встречаются?
– И в это тоже… Что ты делаешь? Не поворачивайся…
– Хочу увидеть твое лицо… Висенна. Хочу взглянуть в твои глаза. А ты… Ты должна взглянуть в мои.
Она сделала такое движение, словно хотела подняться с колен. Но осталась около него. Он медленно отвернулся, скривив губы от боли. Стало светлей, кто-то снова подбросил хвороста в костер.
Она не пошевелилась. Только отвернула голову, но он ясно видел, что у нее дрожат губы. Она стиснула пальцы на его руке. Сильно.
Он смотрел.
Не было ничего общего. Совершенно другой профиль. Маленький нос. Узкий подбородок. Она молчала. Потом вдруг наклонилась и взглянула ему прямо в глаза. Вблизи. Молча.
– Как тебе нравятся, – спокойно спросил он, – мои подправленные глаза? Такие… необычные. А знаешь, Висенна, что делают с глазами ведьмаков, чтобы их подправить? Знаешь ли, что это удается не всегда?
– Перестань, – мягко сказала она. – Перестань, Геральт.
– Геральт… – Он вдруг почувствовал, как что-то разрывается внутри. – Это имя мне дал Весемир. Геральт из Ривии! Я даже научился подражать ривскому акценту. Вероятно, из внутренней потребности иметь родную сторону. Пусть даже выдуманную. Весемир… дал мне имя. Весемир выдал мне также и твое. Правда, очень неохотно.
– Тише, Геральт, тише.
– Теперь ты говоришь, что веришь в Предназначение. А тогда… тогда – верила? Ну конечно же, должна была верить. Должна была верить, что Предназначение обязательно сведет нас. Только этому следует приписать тот факт, что сама ты отнюдь не стремилась к нашей встрече.
Она молчала.
– Я всегда хотел… Размышлял над тем, что скажу, когда мы наконец встретимся. Думал о вопросе, который тебе задам. Считал, что это даст мне извращенное удовлетворение…
То, что сверкнуло у нее на щеке, было слезой. Несомненно. Он почувствовал, как ему до боли перехватывает горло. Почувствовал утомление. Сонливость. Слабость.
– Днем… – Он застонал. – Завтра при солнечном свете я загляну в твои глаза, Висенна… И задам тебе свой вопрос. А может, и не задам, слишком уж поздно. Предназначение? О да, Йен была права. Недостаточно быть друг другу предназначенными. Надобно нечто большее… Но я посмотрю завтра в твои глаза… При солнечном свете…
– Нет, – проговорила она мягко, тихо, бархатным, дрожащим, разрывающим слои памяти голосом, памяти, которой уже не было. Которой никогда не было, а ведь она же была… Была…
– Да! – возразил он. – Да. Я этого хочу…
– Нет. А теперь ты уснешь. И проснувшись, перестанешь хотеть. Зачем нам смотреть друг другу в глаза при солнечном свете? Что это изменит? Ведь ничего не вернешь, не изменишь. Какой смысл задавать вопросы, Геральт? Неужели то, что я действительно не сумею на них ответить, доставит тебе, как ты говоришь, извращенное удовлетворение? Что даст нам взаимная обида? Нет, не станем мы смотреть друг на друга при свете дня. Усни, Геральт. А так, между нами, вовсе не Весемир дал тебе твое имя. Хоть это тоже ровным счетом ничего не изменит и ничего не вернет, я все же хотела б, чтобы ты об этом знал. Будь здоров и береги себя. И не пытайся меня искать…
– Висенна…
– Нет, Геральт. А теперь ты уснешь… Я… я была твоим сном. Выздоравливай.
– Нет! Висенна!
– Усни. – В бархатном голосе тихий приказ, ломающий волю, разрывающий ее, словно ткань. Тепло, неожиданно истекающее из ее руки…
– Усни.
Он уснул.

6 

– Мы в Заречье, Йурга?
– Со вчерашнего дня, господин Геральт. Скоро река Яруга, а там уже мои края. Гляньте, даже кони шибчей пошли, ушами прядут. Чуют – дом близко.
– Дом… Ты живешь в городе?
– В пригороде.
– Интересно. – Ведьмак осмотрелся. – Почти не видно следов войны. Говорили, ваши края жутко разрушены.
– Точно, – сказал Йурга, – уж чего-чего, а руин туточки было вдосталь. Посмотрите внимательней, почти на каждой халупе, за каждым забором все бело от новой тесины. А за рекой, вот увидите, там еще хужее было, там под корень все погорело… Ну что ж, война войной, а жить надыть. Самую-то заваруху мы пережили, когда Черные катились через нашу землю. Точно, тогда казалось, все они тута спалят и вытопчут. Многие из тех, что тогда сбегли, так и не возвернулись. А на их местах поселились новые. Жить-то надыть.
– Факт, – буркнул Геральт. – Жить надо. Не важно, что было. Жить надо.
– Это точно, господин. Ну, получайте. Зашил вам портки, залатал. Будут что новые. Это как с нашей землей, господин Геральт. Разодрали ее войной, перепахали, словно плугом прошли, бороной, исковеркали. Но теперича будет как новая. И еще лучше уродит. Даже те, что в той землице погнили, добру послужат, удобрят почву. Щас-то пахать трудно – кости, железяки всюду на полях, но земля и с железом управится.
– Не боитесь, что нильфгаардцы… что Черные вернутся? Если уж однажды нашли путь через горы…
– А как же. Страшно. Однако что ж? Сесть и сопли распускать? Трястись? Жить надыть. А что будет, то будет. Того, что предназначено, не избежать.
– Веришь в Предназначение?
– А как же не верить-то? Опосля того как мы на мосту встренулись, на урочище, как вы меня от смерти спасли? Ох, господин ведьмак, бухнется вам моя Златулина в ноги…
– Прекрати. Честно говоря, я тебе больше обязан. Там, на мосту… Ведь это моя работа, Йурга, моя профессия. Я защищаю людей за деньги. Не по доброте душевной. Признайся, Йурга, ты слышал, что люди болтают о ведьмаках? Мол, неведомо, кто еще хуже – они или чудовища, которых они убивают…
– Неправда ваша, господин, не знаю, почему вы так говорите. Что ж, али у меня глаз нету? Вы тоже из той же самой глины вылеплены, что и та лекарша…
– Висенна…
– Она нам себя не назвала. Но ведь она мчалась за нами галопом, потому как знала, что потребна, догнала вечером, сразу занялась вами, едва с седла соскочила. Да, господин, намучилась она с вашей ногой, от этой магии аж воздух звенел, а мы со страху в лес драпанули. У нее потом из носа кровь пошла. Непростая, видать, штука – колдовать. И так заботливо вас перевязывала, ну прям-таки как…
– Как мать? – Геральт стиснул зубы.
– Во-во. Точно сказали. А когда уснули…
– Ну, Йурга?
– Она едва на ногах держалась, бледная была как полотно. Но пришла, спрашивала, не нужно ли кому из нас помощи. Вылечила смолокуру руку, которую ему стволом пришибло. Гроша не взяла да еще и лекарства оставила. Нет, господин Геральт, на свете, знаю, мало ли что о ведьмаках болтают, да и о чародеях тоже. Но не у нас. Мы, из Верхнего Соддена, и люди из Заречья лучше знаем. Слишком многим мы чародеям обязаны, чтобы не знать, какие они. Память о них у нас не в сплетнях и трепотне, а в камне высечена. Увидите, как только роща кончится. Да вы и сами, надо думать, лучше знаете. Битва-то была – на весь мир слыхать, а едва год минул. Должны были слышать.
– Не было меня здесь, – буркнул ведьмак. – Год не было. На Севере я был. Но слышал… Вторая битва за Содден…
– В сам раз. Сейчас увидите холм и камень. Раньше-то мы этот холм называли просто: Коршунья гора, а ныне все говорят: Холм Чародеев, или Холм Четырнадцати. Потому как двадцать два их было на том холме, двадцать и два чародея там бились, а четырнадцать пало. Страшный был бой, господин Геральт. Земля дыбом вставала, огонь валил с неба, что твой дождь, молнии били… Мертвые валялись, аж жуть. Но превозмогли чародеи Черных, одержали Силу, коя их вела. А четырнадцать все же пали в той битве. Четырнадцать сложили живот свой. Что, господин? Что с вами?
– Ничего. Продолжай, Йурга.
– Страшный был бой, ох, если б не те чародеи с Холма, кто знает, может, не болтали бы мы с вами сегодня тута, домой поврачаючись, потому как и дома-то не было бы, и меня, и, может, вас… Да, всё чародеи. Четырнадцать их сгинуло, нас защищая, людей из Соддена и Заречья. Ну конечно, другие тоже там бились, воины и рыцари, да и крестьяне, кто мог, схватили вилы да мотыги, а то и просто колья… Все стояли насмерть, и множество полегло. Но чародеи… Не фокус воину погибать, потому как это ж его специальность, а жизнь короткая. Но ведь чародеи могут жить, сколь им хочется. А не задумались…
– Не поколебались, – сказал ведьмак, потирая рукой лоб. – Не поколебались. Я был на Севере…
– Вы что, господин?
– Так, ничего.
– Да… Так мы туда, все с округи, цветы все время носим, на тот Холм, а майской порой, на Беллетэйн, завсегда там огонь горит. И во веки веков гореть будет. И вечно жить они будут в памяти людской, те четырнадцать. А такая жизнь в памяти – это ж… это… Нечто побольше! Больше, господин Геральт!
– Ты прав, Йурга.
– Каждый ребенок у нас знает имена тех четырнадцати, выбитые на камне, что на вершине Холма стоит. Не верите? Послушайте: Алекс по кличке Рябой, Трисс Меригольд, Атлан Курк, Ваньелле из Бругге, Дагоберт из Воле…
– Прекрати, Йурга.
– Что с вами, господин? Бледный как смерть!
– Нет, ничего.

7 

Он поднимался на Холм медленно, осторожно, вслушиваясь в работу сухожилий и мускулов в магически вылеченной ноге. Хотя рана вроде бы полностью затянулась, он по-прежнему берег ногу и старался не опираться на нее всем телом. Было жарко, аромат трав бил в голову, дурманил, но дурманил приятно.
Обелиск стоял не в центре плоско срезанной вершины, а был слегка сдвинут вглубь, за пределы круга из угловатых, словно позвонки, камней. Если б он поднялся сюда перед самым заходом солнца, то тень менгира, падая на круг, точно прошла бы по его диаметру, указав направление, куда были обращены лица чародеев во время битвы. Геральт глянул туда, на бескрайние холмистые поля. Если там еще оставались кости полегших, а они там были наверняка, то их скрывала буйная трава. Там парил ястреб, спокойно наворачивавший круги на широко раскинутых крыльях. Единственная подвижная точка среди замершего в жаре ландшафта.
Обелиск был широкий у основания, чтобы его охватить, пришлось бы соединить руки по меньшей мере пяти-шести человек. Было ясно, что без помощи магии его втащить наверх не удалось бы. Обращенная к каменному позвоночнику плоскость менгира была гладко отесана, на ней виднелись выбитые рунические письмена.
Имена тех четырнадцати, что погибли.
Он медленно подошел. Йурга был прав. У основания обелиска лежали цветы – обычные полевые цветы: маки, люпины, просвирняки, незабудки. Он медленно читал сверху, а перед его глазами возникали лица тех, кого он знал.
Веселая Трисс Меригольд с каштановыми волосами, хохочущая по любому поводу, выглядевшая как девчонка. Он любил ее. И она его тоже.
Лоудбор из Мурривеля, с которым когда-то он чуть было не подрался в Вызиме, когда поймал волшебника на махинациях с костями во время игры при помощи тонкого телекинеза.
Литта Нейд по прозвищу Коралл. Прозвище ей дали из-за цвета губной помады, которой она пользовалась. Литта когда-то накапала на него королю Белогуну, да так, что ему пришлось неделю отсидеть в яме. Когда его выпустили, он отправился к ней, чтобы узнать о причинах. Не заметил, как оказался у нее в постели, и провел там вторую неделю.
Старый Горазд, который хотел уплатить ему сто марок за право исследовать его глаза и предложил тысячу за возможность провести вскрытие, «не обязательно сейчас», как он тогда выразился.
Оставались три имени, и в этот момент он услышал за спиной легкий шорох и обернулся.
Она была босая, в простом льняном платьице. На длинных светлых волосах, свободно спадающих на плечи и спину, лежал венок, сплетенный из маргариток.
– Привет, – сказал он.
Она подняла на него холодные глаза, но не ответила.
Он отметил, что она почти совсем не загорела. Это было странно сейчас, в конце лета, когда деревенские девушки обычно загорали дочерна, ее лицо и открытые руки лишь слегка золотились.
– Принесла цветы?
Она улыбнулась, опустив ресницы. Он почувствовал холод. Она прошла мимо, не произнеся ни слова, опустилась на колени у основания менгира, коснулась ладонью камня.
– Я не приношу цветов, – слегка подняла она голову. – А те, что лежат, для меня.
Он глядел на нее. Она стояла на коленях так, что заслоняла от глаз последнее имя, высеченное на камне. Она была светлой, неестественно светлой, какой-то даже светящейся на темном фоне менгира.
– Кто ты? – медленно спросил он.
Она улыбнулась, и снова повеяло холодом.
– Не знаешь?
«Знаю, – подумал он, глядя в холодную голубизну ее глаз. – Да, кажется, знаю».
Он был спокоен. Иначе он не умел. Уже не умел.
– Меня всегда интересовало, как ты выглядишь, госпожа.
– Не надо меня так величать, – тихо ответила она. – Ведь мы знакомы много лет.
– Верно, – подтвердил он. – Говорят, ты все время идешь следом. Не отступая ни на шаг.
– Иду. Но ты никогда не оглядывался. До сих пор. Сегодня оглянулся впервые.
Он молчал. Ему нечего было сказать. Он устал.
– Как… как это произойдет? – спросил он наконец, холодно и без эмоций.
– Я возьму тебя за руку, – сказала она, глядя ему в глаза. – Возьму за руку и поведу через луг. В туман, холодный и мокрый.
– А дальше? Что там дальше, за туманом?
– Ничего, – усмехнулась она. – Дальше ничего. Ничего…
– Ты шла следом за мной, – сказал он. – А догнала других, тех, с которыми я встречался на пути. Почему? Важно было, чтобы я остался один, верно? Чтобы наконец испытал страх. Признаюсь тебе. Я всегда тебя боялся, всегда. Не оглядывался из-за страха. Из-за боязни увидеть тебя идущей следом. Боялся всегда, всю жизнь, вся моя жизнь прошла в страхе. Я боялся до… сего дня.
– До этого дня?
– Да. До этого. Вот мы стоим лицом к лицу, а я не чувствую страха. Ты отняла у меня все. Даже страх.
– Почему же тогда твои глаза полны ужаса, Геральт из Ривии? Твои руки дрожат, ты бледен. Почему? Неужто так сильно боишься увидеть последнее, четырнадцатое имя, выбитое на обелиске? Хочешь, я скажу тебе, как оно звучит?
– Не надо. Я знаю его. Круг замыкается, змея погружает зубы в собственный хвост. Так должно быть. Ты и это имя. И цветы. Для нее и для тебя. Четырнадцатое имя, выбитое в камне, имя, которое я произносил среди ночи и при свете солнца, в холод, жару и дождь. Нет, я не боюсь произнести его сейчас.
– Ну так произнеси.
– Йеннифэр… Йеннифэр из Венгерберга.
– А цветы для меня.
– Давай кончать, – с трудом проговорил он. – Возьми меня за руку.
Она встала, подошла, он почувствовал исходящий от нее холод, резкий, пронизывающий холод.
– Не сегодня, – проговорила она. – Когда-нибудь – да. Но не сегодня.
– Ты взяла у меня все…
– Нет, – прервала она. – Я ничего не забираю. Я только беру за руку. Чтобы никто не был в такую минуту одинок. Один в тумане… До свидания, Геральт из Ривии. До встречи. Когда-нибудь.
Он не ответил. Она медленно повернулась и ушла. Во мглу, которая неожиданно затянула вершину Холма, во мглу, в которой исчезло все, в белую мокрую мглу, в которой растворились обелиск, лежащие у его основания цветы и четырнадцать высеченных на нем имен. Не было ничего – только мгла и мокрая, блестящая от росы трава под ногами, трава, которая пахла дурманяще, тяжело, сладко, до боли в висках, до забытья, усталости…
– Господин Геральт! Что с вами? Вы уснули? Я же говорил, вы еще слабы. Зачем было лезть на откос?
– Я уснул, – протер лицо рукой ведьмак. – Уснул, надо же… Ну ничего, Йурга, жара…
– Да уж печет – не продохнешь… Надыть ехать, господин. Пошли, я помогу вам спуститься с кручи.
– Да нет, ничего…
– Ничего, ничего. А что ж тогда качаетесь? На кой хрен лезли в гору в такую жарищу? Приспичило имена прочитать? Так я мог вам их и без того перечислить. Ну что с вами?
– Ничего, Йурга… Ты действительно помнишь все имена?
– Само собой.
– Давай-ка проверим, как у тебя с памятью… Последнее. Четырнадцатое. Какое?
– Ну и невера. Ни во что не верите. Проверить хотите, не вру ль? Я же сказал, эти имена у нас каждый ребенок знает. Последнее, говорите? Ну что ж, последнее – Йойоль Гретхен из Каррераса. Может, знали?
Геральт отер запястьем веки. И глянул на менгир. На все имена.
– Нет. Не знал.

8 

– Господин Геральт?
– Да, Йурга?
Купец наклонил голову, некоторое время помолчал, накручивая на палец кончик тонкого ремешка, которым приводил в порядок седло ведьмака. Потом легонько ткнул кулаком в спину державшего вожжи парня.
– Садись на запасную, Поквит. Я повезу. Садитесь ко мне на козлы, господин Геральт. А ты чего возле телеги околачиваешься, Поквит? А ну давай скачи вперед! Нам тута поговорить надыть, твои уши нам ни к чему!
Плотва, следовавшая за телегой, заржала, дернула постромки, видимо, позавидовав кобыле Поквита, галопом пошедшей по тракту.
Йурга чмокнул, слегка тронул коней вожжами.
– Да, – сказал он, немного помешкав, – дело такое, господин… Я обещал вам… Тогда на мосту… Поклялся… Дал обет…
– Не надо, – быстро прервал ведьмак. – Не надо, Йурга.
– Надо, – резко сказал купец. – Мое слово не дым. То, что я дома застану, а чего не ожидал, будет ваше.
– Прекрати. Ничего мне от тебя не надо. Мы квиты.
– Нет уж, господин. Ежели я чего такое в дому застану, сталбыть, это Предназначение. А если над Предназначением посмеяться, ежели соврать – оно строго покарает.
«Знаю, – подумал ведьмак. – Знаю».
– Но… господин Геральт…
– Что, Йурга?
– Ничего в доме я не застану такого, чего б не ожидал. Ничего и уж наверняка не то, на что вы рассчитывали. Господин ведьмак, слышь-ка, Златулина, моя жена, боле детей после остатнего иметь уже не может, и уж чего-чего, а ребеночка-то дома не будет. Похоже, здорово вы маху дали.
Геральт не ответил.
Йурга тоже замолчал. Плотва снова фыркнула, дернула мордой.
– Но у меня двое сынов, – вдруг быстро проговорил Йурга, глядя вперед, на тракт. – Двое здоровых, сильных и неглупых. Ведь должен же я их куда-нито со временем определить. Один, думал, со мной по купецкому делу пойдет, а другой…
Геральт молчал.
– Что скажете? – Йурга повернул голову, взглянул на него. – Вы потребовали на мосту поклясться. Вам нужен был пацан для вашего ведьмачьего дела, ведь ничто другое. Так почему ж этот ребенок обязательно должен быть нежданный? А жданный быть не может? Двое у меня, один, сталбыть, пусть на ведьмака учится. Дело как дело. Не лучше, не хуже…
– Ты уверен, – тихо отозвался Геральт, – что не хуже?
– Защищать людей, – прищурился Йурга, – жизнь им спасать – какое это, по-вашему, дело, плохое или доброе? Те четырнадцать на Холме? Вы на том мосту? Что делали – добро или зло?
– Не знаю, – с трудом проговорил Геральт. – Не знаю, Йурга. Порой мне кажется, что знаю. А в другой раз – сомневаюсь. Ты хотел бы, чтобы твоего сына мучили такие сомнения?
– Пусть мучают, – серьезно сказал купец. – Пусть бы мучили. А Предназначения своего никто не минует.
Ведьмак не ответил.
Тракт сворачивал к высокому откосу, к кривым березам, неведомо как державшимся на почти отвесном склоне. У берез были желтые листья. «Осень, – подумал Геральт, – снова осень». Внизу посверкивала река, белел новенький частокол сторожевой вышки, крыши домишек, ошкуренные бревна пристани. Скрипел ворот. Подходил к берегу…
…паром, гоня перед собою волну, расталкивая воду тупым носом, разгоняя плавающие на поверхности соломинки и листья, неподвижные в грязной корке пыли. Скрипели канаты, которые тянули перевозчики. Собравшаяся на берегу толпа шумела, все было в этом шуме: крик женщин, брань мужчин, плач детей, рев скота, ржание лошадей, блеяние овец. Однообразная басовая музыка страха.
– Прочь! Прочь, сдай назад, чертовы дети! – кричал конный, голова которого была обмотана окровавленной тряпкой. Его конь, погрузившись по брюхо, пробивался, высоко поднимая передние ноги, разбрызгивая воду. На пристани галдеж, крик – щитоносцы грубо расталкивали толпящихся, били куда попало наконечниками копий.
– Прочь от парома! – рычал конный, размахивая мечом. – Только армия! Прочь, не то буду головы рубить!
Геральт натянул поводья, остановил Плотву, танцующую у самого края ущелья.
По ущелью, бряцая оружием и латами, шли тяжеловооруженные воины, вздымая облака пыли, закрывающей бегущих в арьергарде магов.
– Гера-альт!
Он глянул вниз. На сброшенном с тракта возу, заполненном деревянными клетками, подскакивал и размахивал руками худощавый мужчина в вишневой курточке и шапочке с пером цапли. В клетках трепыхались, кудахтали и гоготали гуси и куры.
– Гера-альт! Это я!
– Лютик? Давай сюда!
– Прочь! Прочь от парома! – ревел на пристани конный с перевязанной головой. – Паром только для солдат! Хотите на тот берег, сукины дети, так за топоры и в лес, плоты вязать! Паром только для солдат!
– О боги, Геральт, – сопел поэт, взбираясь по склону ущелья. Его вишневая курточка была, словно снегом, усыпана птичьими перьями. – Видишь, что творится? Эти, из Соддена, наверняка проиграли бой, началось отступление. Да что я говорю, какое там отступление? Бегство, просто-напросто паническое бегство! И нам надо отсюда драпать, Геральт! На тот берег Яруги…
– Ты что тут делаешь, Лютик? Откуда взялся?
– Что делаю? – буркнул бард. – И ты еще спрашиваешь! Бегу, как все, весь день на заднице шишки набиваю на этой колымаге! Коня ночью у меня спер какой-то стервец! Геральт, умоляю, вытащи меня из этого ада! Говорю тебе, нильфгаардцы могут тут появиться в любой момент! Кто не отгородится от них Яругой, пойдет под нож. Под нож, понимаешь?
– Не паникуй, Лютик.
Внизу, на пристани, ржание коней, силой затаскиваемых на паром, бьющих копытами по доскам. Вопли. Суматоха. Плеск воды, в которую плюхнулась телега, рев волов, выставивших морды на поверхность. Геральт смотрел, как мешки и ящики с воза перевернулись в потоке, ударились о борт парома, поплыли. Крик, проклятия, ругань. В ущелье туча пыли, топот.
– По очереди! – орал перевязанный, напирая лошадью на толпу. – Порядок, мать вашу! По очереди!
– Геральт, – простонал Лютик, хватаясь за стремена. – Видишь, что творится? Нам ни в жизнь не попасть на паром. Солдаты переправятся, сколько успеют, а потом сожгут, чтобы им не воспользовались нильфгаардцы. Так ведь делают всегда, нет?
– Точно, – кивнул ведьмак. – Так обычно делают. Однако я не понимаю, почему такая паника? Что это, первая война, других не бывало? Как обычно, дружины королей поперебивают половину друг друга, а потом короли договорятся, подпишут мир, и оба надерутся по сему случаю. Для тех, кто сейчас ломает ребра на пристани, в принципе ничего не изменится. Так чего же ради такой шум-гам?
Лютик внимательно посмотрел на него, не отпуская стремени.
– Похоже, у тебя паршивые сведения, Геральт, – сказал он. – Или ты не в состоянии понять их значения. Это не обычная война за наследование трона или огрызок земли. Это не стычка двух феодалов, за которой кметы наблюдают, не прерывая сенокоса.
– Тогда что же это такое? Объясни ты мне, потому как я в самом деле не знаю, что творится. Между нами говоря, меня не очень-то все это интересует, но все же объясни, будь добр.
– Подобной войны никогда еще не было, – серьезно сказал бард. – Армии Нильфгаарда оставляют за собой выжженную землю и трупы. Поля трупов. Это война на уничтожение, на полное уничтожение, Нильфгаард против всех. Жестокость…
– Нет и не было войн без жестокостей, – прервал ведьмак. – Ты преувеличиваешь, Лютик. Тут все равно как с тем паромом: так обычно делается. Этакая, я бы сказал, войсковая традиция. С тех пор, как существует мир, идущие по стране армии убивают, грабят, жгут и насилуют. Не обязательно в такой последовательности. С тех пор, как существует мир, крестьяне во время войн прячутся по лесам с бабами и скарбом, а когда приходит конец, возвращаются…
– Не в этой войне, Геральт. После этой войны некому и некуда будет возвращаться. Нильфгаард оставляет за собой пожарища, армия идет лавиной и вырубает на своем пути все и вся. Виселицы и колья растянулись на версты вдоль трактов, дымы застилают небо по всему горизонту. Ты говоришь: с тех пор, как существует мир, не было ничего такого? Это верно. Да, с тех пор как существует мир. Наш мир. Потому как, похоже, нильфгаардцы прибыли из-за гор, чтобы наш мир уничтожить.
– Бессмысленно! Кому нужно уничтожить мир? Войны не для того ведутся, чтобы уничтожать. Войны ведут по двум причинам. Одна из них – власть, другая – деньги.
– Не философствуй, Геральт! Того, что творится, философией не изменишь! Почему ты не слушаешь? Почему не видишь? Почему не хочешь понять? Поверь, Яруга не остановит нильфгаардцев. Зимой, когда река встанет, они пойдут дальше. Говорю тебе, надо бежать, бежать аж на Север, может, туда они не дойдут. Но даже если и не дойдут, наш мир уже никогда не будет таким, как прежде. Геральт, не бросай меня здесь. Я не справлюсь сам! Не бросай меня!
– Да ты никак спятил, Лютик. – Ведьмак наклонился в седле. – Ты, похоже, совсем сбрендил, если мог подумать, что я тебя брошу. Давай руку, прыгай на коня. Тут тебе искать нечего, на паром все равно не протолкнешься. Отвезу тебя вверх по реке, поищем лодку или плот.
– Нильфгаардцы захватят нас. Они уже близко. Видел конников? Похоже, они идут прямо из боя. Поехали вниз по реке, к устью Ины.
– Перестань каркать. Мы проскользнем, вот увидишь. Вниз по реке тоже тянутся толпы людей, у каждого парома будет то же, что и здесь, все лодки, вероятно, уже захапали. Поехали вверх, против течения, не бойся, я переправлю тебя хоть на колоде.
– Тот берег едва виден!
– Прекрати ныть. Я сказал – переправлю.
– А ты?
– Забирайся на лошадь. Поговорим в пути. Эй, ты что! Только не с мешком! Хочешь, чтобы у Плотвы спина переломилась?
– Это Плотва? Но Плотва же была гнедой, а эта каштановая.
– Все мои лошади зовутся Плотвами. Ты прекрасно знаешь и перестань болтать. Я сказал – выкинь мешок. Что у тебя там, золото?
– Рукописи! Стихи! И немного жратвы…
– Выкинь в реку. Напишешь новые. А едой я поделюсь.
Лютик сделал жалостливую мину, но раздумывать не стал, а с размаху кинул мешок в воду. Запрыгнул на лошадь, устраиваясь на вьюке, схватился за Геральтов пояс.
– Вперед, вперед, – торопил он. – Нечего терять время, Геральт, давай – в лес, прежде чем…
– Перестань, Лютик, твоя паника начинает передаваться Плотве.
– Не смейся. Если б ты видел то, что я…
– Заткнись, дьявольщина. Едем, я хочу до темноты обеспечить тебе переправу.
– Мне? А ты?
– У меня есть дела по эту сторону.
– Да спятил-то, кажись, ты, Геральт. Тебе что, жизнь не мила? Какие еще дела?
– Не твоего ума… Я еду в Цинтру.
– В Цинтру? Нет уже Цинтры.
– Ты что это?
– Нет, говорю, Цинтры. Есть пепелище и куча камней. Нильфгаардцы…
– Слезай, Лютик.
– Что?
– Слезай! – Ведьмак резко обернулся. Трубадур взглянул ему в лицо и мигом слетел на землю, отступил на шаг, споткнулся.
Геральт слез медленно. Перекинул поводья через голову кобылы, минуту стоял в нерешительности, потом вытер лицо, не снимая перчатки. Присел на край ямы, оставшейся от вывороченного куста свидины с кроваво-красными плодами.
– Иди сюда, Лютик, – сказал он. – Садись и рассказывай, что с Цинтрой. Все.
Поэт сел.
– Нильфгаардцы вошли туда через перевал, – начал он после недолгого молчания. – Тысячи. Окружили армию Цинтры в долине Марнадал. Разгорелся бой, длившийся целый день от зари до ночи. Люди из Цинтры яростно сопротивлялись, но их наполовину перебили. Король погиб, и тогда их королева…
– Калантэ.
– Да. Не допустила паники, не позволила оставшимся разбежаться, собрала вокруг себя и знамени кого только смогла, они прорвались сквозь кольцо, выбрались за реку к городу. Кто сумел.
– А Калантэ?
– С горсткой рыцарей защищала переправу, прикрывала отступление. Говорили, билась, как мужчина, кидалась, словно сумасшедшая, в самый водоворот. Ее искололи пиками, когда она мчалась на нильфгаардскую пехоту. Тяжелораненую, вывезли в город. Что в манерке, Геральт?
– Водка. Хочешь?
– Пожалуй.
– Продолжай, Лютик. Говори все.
– Город в принципе не защищался, осады не было, уж некому было стоять на стенах. Остатки рыцарей с семьями, вельможи и королева… забаррикадировались во дворце. Нильфгаардцы взяли дворец с ходу, их маги в пыль раскрошили ворота и часть стены. Не поддавался только донжон, видимо, был сильными чародеями заговорен, потому что сопротивлялся нильфгаардской магии. И все же через четыре дня нильфгаардцы ворвались в покои. Но не застали никого живого. Никого. Женщины убили детей, мужчины убили женщин и кинулись на мечи либо… Что с тобой, Геральт?
– Продолжай, Лютик.
– Либо… как Калантэ… Головой вниз с балкона, с самого верха. Говорят, просила, чтобы ее… Никто не хотел. Тогда она доползла до балкона и… головой вниз. Рассказывают, с ее телом делали ужасные вещи. Не хочу об этом… Что с тобой, Геральт?
– Ничего, Лютик… В Цинтре была… девочка. Внучка Калантэ, лет десяти-одиннадцати. Ее звали Цири. О ней слышал что-нибудь?
– Нет. Но в городе и дворце была жуткая резня, и почти никто не уцелел. А из тех, кто защищал башню, не выжил никто, я же сказал. Большинство женщин и детей из самых знатных родов были именно там.
Ведьмак молчал.
– Калантэ, – спросил Лютик. – Ты знал ее?
– Знал.
– А девочку, о которой спрашиваешь? Цири?
– И ее знал.
От реки понесло ветром, по воде пошла рябь, ветер рванул ветки. С них мерцающей пылью полетели листья. «Осень, – подумал ведьмак. – Снова осень».
Он встал.
– Ты веришь в Предназначение, Лютик?
Трубадур поднял голову, глянул на него широко раскрытыми глазами.
– Почему ты спрашиваешь?
– Ответь.
– Ну… верю.
– А знаешь ли ты, что одного Предназначения мало? Что надобно нечто большее?
– Не понимаю.
– Не ты один. Но так оно и есть. Надо нечто большее. Проблема в том, что я… Я уже никогда не узнаю, что именно.
– Что с тобой, Геральт?
– Ничего, Лютик. Давай садись. Едем, день пропадает. Как знать, сколько времени нам потребуется, чтобы найти лодку, а лодка нужна будет большая. Не оставлять же Плотву.
– Переправимся вместе? – обрадовался поэт.
– Да. На этом берегу мне уже искать нечего.

9 

– Йурга!
– Златулина!
Она бежала от ворот, развевая выпроставшимися из-под платка волосами, спотыкаясь, крича. Йурга бросил вожжи слуге, спрыгнул с телеги, помчался навстречу, ухватил ее за талию, крепко поднял, закружил, завертел.
– Я приехал, Златулинка! Вернулся!
– Йурга!
– Вернулся! Эй, раскрывайте ворота! Хозяин вернулся! Эх, Златулинка!
Она была мокрая, пахла мылом. Видимо, стирала. Он поставил ее на землю, но и тогда она, вцепившись, не отпускала его, дрожащая, теплая.
– Веди в дом, Златулина.
– Боги, ты вернулся… Ночей не спала… Йурга… Я не спала по ночам.
– Я вернулся. Ох, вернулся. И богато вернулся. Видишь телегу? Эй, погоняй, заезжай в ворота! Видишь воз, Златулинка? Много добра везу, потому как…
– Йурга, что мне добро, что мне воз… Ты вернулся… Здоровый… Целый…
– Богато вернулся, говорю. Сейчас увидишь…
– Йурга? А это кто? Вон тот, в черном? Боги, он с мечом…
Купец обернулся. Ведьмак слез с коня, отвернувшись, делая вид, будто поправляет подпругу и вьюки. Не глядел на них, не подходил.
– Потом расскажу. Ох, Златулинка, если б не он… А где дети? Здоровы?
– Здоровы, Йурга, здоровы. В поле пошли, ворон стрелять, но соседи им дадут знать, что ты дома. Тотчас примчатся, все трое…
– Трое? Откуда? Златуля? Да ты уж не…
– Нет… Но надобно тебе кое-что сказать… Не станешь злиться?
– Я? На тебя?
– Я приютила девчушку. От друидов взяла, знаешь, от тех, что после войны детей спасали… Собирали по лесам бездомных и потерявшихся… Едва живых… Йурга. Ты злишься?
Йурга приложил ладонь ко лбу, оглянулся. Ведьмак медленно шел следом за телегой, ведя лошадь под уздцы. На них не глядел, все время отводил взгляд.
– Йурга?
– О боги, – простонал купец. – О боги! Златулина… Такое, чего я не ожидал! Дома!
– Не злись, Йурга… Вот увидишь, как ты ее полюбишь. Девочка умненькая, милая, работящая… Немного странная. Не хочет говорить откуда, сразу плачет. Ну я и не спрашиваю. Йурга, знаешь, я ведь всегда хотела, чтобы была дочка… Что с тобой?
– Ничего, – проговорил он тихо. – Ничего. Предназначение. Всю дорогу он во сне говорил, бредил, ничего, только Предназначение да Предназначение… О боги… Не нашего ума это… Златулина. Не понять нам, что думают такие, как он. Что видят во сне. Не нашего это разума…
– Папа!
– Надбор! Сулик! Ну и выросли, ну бычки, истые бычки! А ну живо ко мне! Живо…
Он осекся, увидев маленькую, худенькую, пепельноволосую девочку, медленно бредущую за мальчиками. Девочка взглянула на него, он увидел огромные глаза, зеленые, как весенняя травка, блестящие, как две звездочки. Увидел, как девочка вдруг срывается, как бежит, как… Услышал, как она кричит, тоненько, пронзительно…
– Геральт!
Ведьмак отвернулся от коня мгновенным ловким движением. И побежал навстречу. Йурга изумленно смотрел на него. Никогда он не думал, что человек может двигаться так быстро.
Они встретились на середине двора. Пепельноволосая девочка в сером платьице и белоголовый ведьмак с мечом на спине, весь в горящей серебром черной коже. Ведьмак мягкими прыжками, девочка трусцой, ведьмак на коленях, тонкие ручки девочки вокруг его шеи, пепельные, мышино-серые волосы на его плечах. Златулина глухо вскрикнула. Йурга обнял ее, молча прижал к себе, другой рукой обхватил и прижал мальчиков.
– Геральт! – повторяла девочка, прильнув к груди ведьмака. – Ты нашел меня! Я знала! Я всегда знала! Я знала, что ты меня отыщешь!
– Цири!
Йурга не видел его лица, спрятавшегося в пепельных волосах. Он видел только руки в черных перчатках, сжимающие плечи и руки девочки.
– Ты нашел меня! Ах, Геральт! Я все время ждала тебя! Я так ужасненько долго… Мы будем вместе, правда? Теперь будем вместе, да? Скажи, ну скажи, Геральт! Навсегда! Скажи!
– Навсегда, Цири!
– Так как говорили, Геральт! Как говорили… Я – твое Предназначение? Ну скажи? Я – твое Предназначение?
Йурга увидел глаза ведьмака. И очень удивился. Он слышал тихий плач Златулины, чувствовал, как дрожат ее руки. Глядел на ведьмака и ждал, весь напряженный, его ответа. Он знал, что не поймет этого ответа, но ждал его. Ждал. И дождался.
– Ты – нечто большее, Цири. Нечто большее.

Кровь эльфов

Elaine blath, Feainnewedd 
Dearme aen a’caelme tedd 
Eigean evelienn deireadh 
Que’n esse, va en esseath 
Feainnewedd, elaine blath! 

«Цветочек». Колыбельная песня и популярная детская считалка эльфов

Глава первая

Истинно, истинно говорю вам, придет век Меча и Топора, век Волчьей Пурги. Придет Час Белого Хлада и Белого Света. Час Безумия и Час Презрения, Tedd Deireadh. Час Конца. Мир умрет, погруженный во мрак, и возродится вместе с новым солнцем. Воспрянет он из Старшей Крови, из Hen Ichaer, из зерна засеянного. Зерна, кое не прорастет, не проклюнется, но возгорится Пламенем. 
Ess’tuath esse! Да будет так! Внимайте знамениям! А каковы будут оные, глаголю вам: вначале изойдет земля кровью Aen Seidhe. Кровью Эльфов… 
Aen Ithlinnespeath,
пророчество Ithlinne Aegli aep Aevenien

Город горел.
Забитые дымом узкие улочки, ведущие ко рву, к первой террасе, полыхали жаром, языки пламени пожирали притулившиеся друг к другу соломенные крыши домов, лизали стены замка. С запада, от портовых ворот, накатывался крик, звуки яростного боя, глухие, сотрясающие стены удары тарана.
Нападающие неожиданно окружили их, проломив баррикаду, которую защищали немногочисленные солдаты, горожане с алебардами и арбалетчики. Покрытые черными попонами кони призраками перелетали через заграждения, блестящие мечи разили отступающих защитников.
Цири почувствовала, как везущий ее на луке седла рыцарь резко осадил коня. Услышала его крик. «Держись, – кричал он. – Держись!»
Другие рыцари в цветах Цинтры опередили их, с ходу сцепились с нильфгаардцами. Цири видела это всего лишь одно мгновение, краешком глаза – бешеный водоворот сине-зеленых и черных плащей, лязг стали, удары клинков по щитам, ржание лошадей…
Крик. Нет, не крик – вой.
«Держись!»
Страх. Каждый рывок, каждый удар, каждый скачок коня до боли рвет стискивающие ремень руки. Ноги, сведенные болезненной судорогой, не находят опоры, глаза слезятся от дыма. Обхватившая ее рука душит, давит, чуть ли не ломает ребра. Вокруг нарастает крик, какого она никогда раньше не слышала. Что надо сделать с человеком, чтобы он так кричал?
Страх. Сковывающий волю, парализующий, удушающий страх.
Опять лязг железа, храп коней. Дома вокруг пляшут, исходящие огнем окна неожиданно оказываются там, где только что была забитая грязью улочка, усеянная трупами, заваленная пожитками беглецов. Рыцарь у нее за спиной вдруг заходится странным хриплым кашлем. На вцепившиеся в ремень руки хлещет кровь. Крик. Свист стрел.
Падение, болезненные удары о доспехи. Рядом бьют копыта, над головой проносится конское брюхо и разорванная сбруя, снова конское брюхо, развевающийся черный плащ, звуки ударов наподобие тех, что издает лесоруб, валящий дерево. Но это не дерево, это железо о железо. Крик, сдавленный и глухой, совсем рядом валится в грязь что-то черное и огромное, разбрызгивая кровь. Закованная в железо нога дергается, раздирает землю огромной шпорой.
Рывок. Какая-то сила подхватывает ее, затягивает на седло. «Держись!» Опять галоп. Руки и ноги отчаянно ищут опоры. Конь становится на дыбы. «Держись!» Нет опоры. Нет… Нет… Кровь. Конь падает. Нельзя отскочить, нельзя выбраться, вырваться из тисков покрытых кольчугой рук. Нельзя укрыться от крови, хлещущей на голову, на шею.
Рывок, чавканье грязи, резкий удар о землю, удивительно неподвижную после дикой скачки. Хрип и пронзительный визг коня, пытающегося поднять круп. Удары подков, мелькающие бабки и копыта. Черные плащи и попоны. Крик.
На улице огонь, ревущая красная стена огня. На ее фоне наездник, огромный, уходящий, кажется, выше пылающих крыш. Покрытый черной попоной конь пляшет, мотает головой, ржет.
Наездник глядит на нее. Цири видит, как блестят его глаза в прорези огромного шлема, украшенного крыльями хищной птицы. Видит отблеск пожара на широком клинке меча, который тот держит в низко опущенной руке.
Наездник глядит. Цири не может пошевелиться. Ей мешают одеревеневшие руки убитого, охватывающие ее талию. Удерживает что-то тяжелое и мокрое от крови, что лежит у нее на бедре и притискивает к земле.
И еще ей не дает двигаться страх. Чудовищный, выворачивающий все внутри страх, из-за которого Цири уже не слышит стон раненого коня, рев пожара, крики убиваемых людей и грохот барабанов. Единственное, что существует, с чем приходится считаться, что имеет значение, это страх. Страх в обличье черного рыцаря с украшенным перьями шлемом, рыцаря, застывшего на фоне кроваво-красной стены бушующего пламени.
Наездник сдерживает коня, крылья хищной птицы на его шлеме расправляются, птица устремляется в полет. Кидается на беззащитную, парализованную страхом жертву. Птица – а может, рыцарь – кричит, вопит страшно, жутко, торжествующе. Черный конь, черные доспехи, черный развевающийся плащ, а за всем этим огонь, море огня.
Страх.
Птица верещит. Крылья трепещут, перья бьют по лицу. Страх!
«На помощь! Почему мне никто не помогает? Я одинокая, я маленькая, беззащитная, я не могу пошевелиться, даже звука не могу издать перехваченным судорогой горлом. Почему никто не приходит мне на помощь?
Я боюсь!»
Горящие в прорези огромного крылатого шлема глаза. Черный плащ заслоняет все вокруг…
– Цири!
Она просыпается вся в поту, застывшая, а ее собственный крик, крик, разбудивший ее, все еще дрожит, вибрирует где-то внутри, в груди, разрывает высохшее горло. Болят вцепившиеся в попону руки, болит спина…
– Цири, успокойся.
Кругом – ночь, темная и ветреная, монотонно и мелодично шумящая кронами сосен, поскрипывающая стволами. Уже нет ни пожара, ни крика, осталась только эта шумящая колыбельная. Рядом играет огнем и пышет теплом костер бивака, пламя вспыхивает на пряжках упряжи, горит пурпуром на рукояти меча и оковке ножен, прислоненных к лежащему на земле седлу. Нет другого огня, другого железа. Касающаяся ее щеки рука пахнет кожей и пеплом. Не кровью.
– Геральт…
– Это был всего лишь сон. Скверный сон.
Цири дрожит, сжимает руки, подбирает ноги.
Сон. Всего лишь сон.
Костер уже успел пригаснуть, березовые чурки стали красными и прозрачными, потрескивают, то и дело стреляя голубоватым пламенем. Пламя освещает белые волосы и резкий профиль мужчины, который укутывает ее попоной и накрывает кожушком.
– Геральт, я…
– Я рядом. Спи, Цири. Тебе надо отдохнуть. Нас еще ждет долгая дорога.
«Я слышу музыку, – вдруг подумала она. – В этом шуме… таится музыка. Звуки лютни. И голоса. Княжна из Цинтры… Дитя Предназначения… Дитя Старшей Крови, крови эльфов. Геральт из Ривии, Белый Волк и его Предназначение. Нет, нет, это легенда. Вымысел поэта. Ее нет. Она мертва. Ее убили на улицах города, когда она убегала…»
«Держись… Держись…»
– Геральт?
– Что, Цири?
– Что он со мной сделал? Что тогда произошло? Что он… со мной сделал?
– Кто?
– Рыцарь… Черный рыцарь с перьями на шлеме… Ничего не помню. Он кричал… и смотрел на меня. Я не помню, что случилось. Помню только, что боялась. Ужасненько боялась…
Мужчина наклонился, пламя костра заплясало в его глазах. Странных глазах. Очень странных. Когда-то Цири боялась этих глаз, не любила в них глядеть. Но это было давно. Очень давно.
– Ничего не помню, – шепнула она, ища его руку, жесткую и шершавую, как необработанное дерево. – Черный рыцарь…
– Это был сон. Спи спокойно. Это больше не повторится.
Цири уже слышала подобные заверения. Давно. Ей множество раз повторяли их, множество, множество раз успокаивали, когда она просыпалась среди ночи от собственного крика. Но теперь было иначе. Теперь она верила. Ведь теперь это говорил Геральт из Ривии, Белый Волк. Ведьмак. Тот, который был ее Предназначением. Которому она была предназначена. Ведьмак Геральт, отыскавший ее в хаосе войны, смерти и отчаяния. Геральт, который взял ее с собой и обещал никогда не расставаться.
Она уснула, не отпуская его руки.

Бард кончил песнь. Слегка наклонил голову, проиграл на лютне основную мелодическую линию баллады, тонко, тихо, чуть-чуть громче, чем аккомпанирующий ему ученик.
Никто не проронил ни слова. Кроме затихающей музыки, был слышен только шум листвы и поскрипывание ветвей огромного дуба. А потом вдруг протяжно заблеяла коза, привязанная к стоящему у древнего дерева возу. Тогда, будто по сигналу, один из слушателей встал. Отбросил за спину темно-синий, изукрашенный золотом плащ, чопорно и изысканно поклонился.
– Благодарим тебя, маэстро Лютик, – проговорил он звонко, но негромко. – Да будет позволено мне, Радклиффу из Оксенфурта, магистру Магических Тайн, от всех здесь собравшихся выразить признание твоему возвышенному искусству и благодарность твоему таланту.
Чародей обвел взглядом более сотни собравшихся у основания дуба тесным полукругом, стоявших в стороне, сидевших на возах. Слушатели кивали головами, шептали. Некоторые начали хлопать, другие благодарили певца поднятием рук. Растроганные женщины шмыгали носами и вытирали глаза чем могли, в зависимости от профессии, общественного и имущественного положения: кметки – предплечьем или тыльной стороной ладони, купеческие жены – льняными тряпочками, эльфки и дворянки – батистовыми платочками, а три дочери комеса Вилиберта, который ради выступления известного всем трубадура прервал со своей свитой соколиную охоту, громко и смачно сморкались в изящные шелковые шарфики цвета пожухшей зелени.
– Не будет преувеличением, – продолжал чародей, – сказать, что ты, маэстро Лютик, растрогал нас до глубины души, заставил задуматься и воспарить, тронув наши сердца. Да будет мне дозволено, повторяю, выразить тебе наше уважение.
Трубадур встал и поклонился, обметая колени пером цапли, приколотым к фантазийной шапочке. Ученик прервал игру, заулыбался и тоже поклонился, но маэстро Лютик грозно глянул на него и что-то буркнул вполголоса. Паренек опустил голову и снова принялся тихо бренчать на струнах лютни.
Собравшиеся оживились. Купцы из каравана, пошептавшись, выкатили к дубу солидный бочонок пива. Чародей Радклифф погрузился в тихую беседу с комесом Вилибертом. Дочери комеса перестали сморкаться и влюбленно таращились на Лютика. Бард не замечал их взглядов, поскольку полностью был поглощен тем, что раздаривал улыбки, подмигивал и демонстрировал блеск зубов гордо молчавшей группе странствующих эльфов, в особенности же одной из эльфок, темноволосой и глазастой красавице в маленьком горностаевом токе. Не обошлось и без конкурентов – обладательницу огромных глаз и прелестного тока заприметили и тоже ласкали взглядами его слушатели – рыцари, жаки и ваганты. Эльфка, явно польщенная вниманием, пощипывала кружевные манжетики блузки и трепетала ресницами, но эльфы из ее группы плотно окружали ее, не скрывая неприязни к потенциальным волокитам.
Поляна у дуба Блеобхериса, место частых встреч, вече, стоянок путешествующих и странствующих, славилась терпимостью и открытостью. Опекающие гигантское дерево друиды именовали поляну Местом Дружбы и охотно привечали здесь любого желающего. Но даже при таких исключительных событиях, как только что закончившееся выступление всесветно известного трубадура, путники держались обособленными группками. Эльфы кучковались с эльфами. Ремесленники-краснолюды тяготели к вооруженным до зубов побратимам, нанятым в качестве охраны купеческого каравана, и терпели рядом с собой разве что горняков-гномов да фермеров-низушков. Все нелюди вели себя сдержанно по отношению к людям. Люди платили нелюдям той же монетой, но и среди них тоже не заметно было особого единения. Знать с презрением поглядывала на купцов и лоточников, а солдаты и кнехты сторонились пастухов в духовитых кожухах. Немногочисленные чародеи и их ученики полностью обособлялись, всех вокруг справедливо считая грубиянами. Фон же образовывала плотная, темная, угрюмо молчавшая толпа кметов. Эти, лесом вздымающихся над головами граблей, вил и цепов напоминая армию, игнорировали все и вся.
Исключением, как обычно, были дети. Покончив с необходимостью соблюдать тишину во время выступления барда, ребятня с дикими визгами и криками помчалась в лес, чтобы там целиком отдаться играм, правила которых были совершенно непонятны тем, кто уже успел распрощаться с розовыми годами детства. Маленькие человечки, эльфики, краснолюдики, низушки, гномы, полуэльфы, четвертьэльфы и малышня загадочного происхождения не знали и не признавали ни расовых, ни социальных различий. Пока что.
– Действительно! – выкрикнул один из находящихся на поляне рыцарей, худой как жердь дылда в красно-черном суконном кафтане, украшенном тремя шагающими на задних лапах львами. – Господин чародей прекрасно сказал! Это были прелестные баллады, милсдарь Лютик, клянусь честью. Ежели когда-нибудь вам доведется побывать вблизи Лысорога, владений моего сеньора, загляните, не задумываясь ни на миг. Угостим по-княжески, да что там, прям-таки по-королевски, не хуже короля Визимира! Клянусь мечом, слыхивал я множество менестрелей, только куда им до вас, маэстро. Примите от нас, высокородных и посвященных в рыцари, уважение и почтение вашему искусству!
Безошибочно учуяв соответствующий момент, трубадур подмигнул ученику, тот отложил лютню и поднял с земли шкатулочку, служившую для сбора более существенных выражений признательности. Поколебавшись, он повел глазами по толпе, потом отложил шкатулку и поднял стоявшее рядом средних размеров ведерко. Маэстро Лютик ласковой ухмылкой одобрил сообразительность паренька.
– Маэстро! – воскликнула дородная женщина, сидевшая на загруженном изделиями из ивовых прутьев возу с надписью «ВЭРА ЛЁВЕНХАУПТ И СЫНОВЬЯ». Впрочем, сыновей не было видно, похоже, они занимались тем, что активно транжирили нажитое мамашей состояние. – Маэстро Лютик, ну как же ж так? Вы оставляете нас в неведении! Ведь же ж не конец баллады? Пропойте-ка, что было дале-то?
– Песни и баллады, – поклонился артист, – никогда не оканчиваются, милсдарыня, ибо поэзия вечна и бессмертна, ей не ведомы ни начала, ни концы…
– Но что было дале-то? – не сдавалась торговка, щедро и звонко сыпанув монеты в ведерко, подставленное учеником. – Скажите хотя б, ежели нет охоты петь. В ваших песнях вовсе не было имен, но мы же ж знаем, что воспеваемый вами ведьмак – не кто иной, как известный всем Геральт из Ривии, а чародейка, которая распалила в его грудях любовный, как вы поете, жар, это не менее известная Йеннифэр. Что же до Неожиданного Дитяти, обещанного и предназначенного ведьмаку, так это же ж Цирилла, несчастная княжна из разрушенной напастниками Цинтры. Разве ж нет?
Лютик гордо и таинственно улыбнулся.
– Я пою о проблемах универсальных, благородная благодетельница. Об эмоциях, кои могут быть уделом любого и каждого. Не о конкретных лицах.
– Как же! – крикнул кто-то из толпы. – Всем ведомо, что в песенках говорилось о ведьмаке Геральте!
– Да, да! – хором пискнули доченьки комеса Вилиберта, отжимая мокрые от слез шарфики. – Спойте еще, маэстро Лютик! Как там было дальше? Встретились ли наконец ведьмак и чародейка Йеннифэр? И любили ли друг друга? А были ли счастливы? Мы желаем знать! Маэстро, ну маэстро же!
– Эй, вы там! – гортанно крикнул вожак группы краснолюдов, тряся могучей, до пояса, рыжей бородой. – Дерьмо это, все ваши княженки, чародейки, предназначения, любовь и прочие бабские бредни! Потому как все это, с вашего, господин поэт, позволения, враки, то бишь поэтский вымысел для того, чтобы поскладней было слезу выжимать. А вот военные дела, навроде резни и грабежа в Цинтре аль битвы под Марнадалем и Содденом, энти вы нам знаменито пропели, Лютик! Да, не жаль серебришком тряхнуть за такую песню, сердце воина порадовавшую! И видать было, что не привираете ничуть, это говорю я, Шелдон Скаггс, а я лжу от правды отличить умею, потому как я под Содденом был и супротив напастников нильфгаардских стоял там с топором в руке…
– Я, Донимир из Тройи, – крикнул тощий рыцарь с тремя львами на кафтане, – был в обеих битвах за Содден, да что-то вас там не видел, господин краснолюд!
– Потому как не иначе обозы стерегли! – ответил Шелдон Скаггс. – А я стоял на первой линии, там, где горячше всего было!
– Думай, о чем говоришь, бородач! – пошел пурпурными пятнами Донимир из Тройи, подтягивая отягощенный мечом рыцарский пояс. – И с кем!
– Сам-то думай! – Краснолюд хватил рукой по заткнутому за пояс топору, повернулся к своим дружкам и ощерился. – Видали его? Рыцарь поиметый! А еще герб нацепил! Три льва на щите! Два пердят, а третий вонь пускает!
– Мир! Мир! – Седовласый друид в белом одеянии властным голосом упредил готовую было вспыхнуть ссору. – Не дело, милсдари. Не дело. Только не здесь, не под кроной Блеобхериса, дуба, пережившего все споры и свары этого мира! И не в присутствии поэта Лютика, баллады коего должны учить нас любви, а не пререканиям!
– Верно! – поддержал друида невысокий полный монах с блестевшим от пота лицом. – Смотрите, а глаза не видят, слушаете, а уши ваши глухи. Любови божеской нету в вас, ибо вы – аки бочки порожние…
– Коли уж о бочках речь, – запищал длинноносый гном с воза, украшенного надписью «СКОБЯНЫЕ ИЗДЕЛИЯ. ИЗГОТОВЛЕНИЕ И СБЫТ», – то выкатите еще одну, господа цеховые! У поэта Лютика, надо думать, в горле першит, да и нам супротив возбуждения не худо б!
– Воистину аки бочки порожние, говорю вам! – заглушил гнома монах, не давая сбить себя с панталыку и прервать проповедь. – Ничего-то вы из Лютиковых баллад не уразумели, ничему не научились. Не поняли, что баллады сии о судьбах человечьих вещали, о том, что мы всего лишь игрушки в руках богов, а края наши – поля игрищ богов. Баллады о Предназначении говорили, о предназначении всех нас, а легенда о ведьмаке Геральте и княжне Цирилле, хоть и нарисованная на фоне недавней войны, всего лишь метафора, творение вымысла поэтического, коий тому должон был служить, дабы мы…
– Болтаешь, святой муж! – крикнула с высоты своего воза Вэра Лёвенхаупт. – Какая такая легенда? Какое еще творение вымысла? Уж кто-кто, а я Геральта из Ривии знаю, видела что ни на есть своими собственными глазами в Вызиме, где он дочку короля Фольтеста расколдовал. А потом и еще встречала на Купецком тракте, где он по просьбе Гильдии забил свирепого грифа, что на караваны нападал, и тем своим деянием многим жизнь охранил. Нет, не легенда это и не сказки. Правду, истинную правду пропел нам здесь маэстро Лютик.
– Подтверждаю, – проговорила стройная воительница с гладко зачесанными назад и заплетенными в толстую косу волосами. – Я, Райла из Лирии, также знаю Геральта Белого Волка, известного истребителя чудовищ. Видала я также не раз и не два чародейку Йеннифэр, бываючи в Аэдирне, в городе Венгерберге, где у нее жилье. Однако, что эти двое любят друг друга, не знала.
– Но это обязано быть правдой, – заметила вдруг мелодичным голосом прекрасная эльфка в горностаевом токе. – Столь прелестная баллада о любви не могла быть неправдой.
– Не могла! – поддержали эльфку дочери комеса Вилиберта и как по команде промокнули глаза шарфиками. – Ни в коем случае не могла!
– Милсдарь волшебник! – обратилась к Радклиффу Вэра Лёвенхаупт. – Любили они или нет? Вы-то уж наверняка знаете, как было в натуре у ведьмака с этой Йеннифэр. Приоткройте нам тайну!
– Если песнь утверждает, что любили, – улыбнулся чародей, – значит, так оно и было, и любовь эта проживет столетия. Такова сила поэзии.
– Говорят, – неожиданно вступил комес Вилиберт, – Йеннифэр из Венгерберга погибла на Содденском Холме. Там сложили головы несколько чародеек…
– Неправда ваша, – сказал Донимир из Тройи. – Нету на стеле ее имени. Это мои края, я не раз бывал на Холме и читал выбитые на памятнике имена. Три чародейки там погибли: Трисс Меригольд, Литта Нейд по прозвищу Коралл… Хм… Имя третьей запамятовал…
Рыцарь глянул на чародея Радклиффа, но тот только улыбнулся, не произнеся ни слова.
– Ведьмак, – неожиданно крикнул Шелдон Скаггс, – тот Геральт, Йеннифэров полюбовник, так уж он навроде бы в земле гниет. Слыхал я, прибили его гдей-то в Заречье. Убивал он чудовищ, убивал, да наконец нашла коса на камень. Так уж оно повелось, людишки, кто мечом воюет, от меча и гибнет. Кажному когда-нито да встретится кто получше, и – железяка в бок!
– Не верю. – Стройная воительница скривила бледные губы, зло сплюнула на землю, с хрустом скрестила на груди покрытые кольчужной сеткой руки. – Не верю, чтобы Геральт из Ривии мог встретить кого-то совершеннее себя. Мне довелось видеть, как ведьмак владеет мечом. Он прямо-таки нечеловечески быстр…
– Хорошо сказано, – заметил чародей Радклифф. – Нечеловечески. Ведьмаки – мутанты, поэтому скорость их реакций…
– Не понимаю, о чем вы, милсдарь магик. – Воительница еще презрительнее скривила рот. – Чересчур уж учены ваши слова. Я знаю одно: ни один фехтовальщик из тех, кто мне знаком, не сравнится с Геральтом из Ривии, Белым Волком. Поэтому и не верю, чтобы его победили в бою, как пытается нас убедить господин краснолюд.
– Фехтовальщик сразу срать, как врагов увидит рать, – громыхнул Шелдон Скаггс. – Так говорят эльфы.
– Эльфы, – холодно заметил высокий светловолосый представитель Старшего Народа, стоящий рядом с прелестным горностаевым током, – не привыкли так грубо выражаться.
– Нет, нет! – запищали из-за зеленых шарфиков дочки комеса Вилиберта. – Ведьмак Геральт не мог погибнуть! Ведьмак нашел предназначенную ему Цири, а потом чародейку Йеннифэр, и все трое жили долго и счастливо. Правда, маэстро Лютик?
– Так то ж баллада была, мазели, – зевнул жаждущий пива гном, изготовитель скобяных изделий. – Кто ж в балладе правды ищет? Правда – одно, а поэзия – другое. Возьмем хотя бы эту… как ее там, Цирю. Знаменитую Неожиданность. Ее-то господин поэт уж и вовсе из пальца высосал. Как же, бывал я в Цинтре не раз и знаю, что тамошний король и королева в бездетстве жили, ни дочки, ни сына у них не было…
– Ложь! – крикнул рыжий мужчина в курточке из тюленьей шкуры, лоб которого был перехвачен клетчатым платком. – У королевы Калантэ, Львицы из Цинтры, была дочь Паветта. Они с мужем сгинули во время морской бури, пучина морская их поглотила. Обоих.
– Ну вот, сами видите, что не вру! – призвали всех в свидетели скобяные изделия. – Паветтой, а не Цирей звали принцессу Цинтры-то.
– Цирилла, кою звали Цири, была как раз дочкой утонувшей Паветты, – пояснил рыжий. – Внучкой Калантэ. И не принцесса она была, а княжна Цинтры. Она-то и была предназначенным ведьмаку Ребенком-Неожиданностью, ее-то, еще до того, как она родилась, королева пообещала отдать ведьмаку, как пел маэстро Лютик. Но ведьмак не мог ее отыскать и забрать, вот тут уж господин поэт разминулся с истиной.
– Разминулся, а как же, – вклинился в разговор жилистый юноша, который, судя по одежде, мог быть подмастерьем, готовящимся к сдаче экзамена на мастера. – Ведьмак разминулся со своим Предназначением. Цирилла погибла при осаде Цинтры. Королева Калантэ сначала собственноручно убила княжну, чтобы та живой не досталась нильфгаардцам, а уж потом бросилась с башни.
– Не так все было, и вовсе не так, – запротестовал рыжий. – Княжну убили во время резни, когда она пыталась убежать из города.
– Так или иначе, – крикнули скобяные изделия, – ведьмак не нашел своей Цириллы! Поэт солгал!
– Но солгал красиво, – сказала эльфка в токе, ластясь к высокому эльфу.
– Дело не в поэзии, а в фактах! – воскликнул подмастерье. – Я говорю, что княжна погибла от руки своей бабки. Каждый, кто был в Цинтре, может это подтвердить!
– А я повторяю: ее убили на улицах, когда она бежала, – упорствовал рыжий. – Я знаю, хоть сам и не из Цинтры. Я был в дружине скеллигского ярла, который поддерживал Цинтру во время войны. Король Цинтры, Эйст Турсеах, родом, как известно, с Островов Скеллиге, а ярлу доводился дядькой. А я в ярловой дружине дрался в Марнадале и в Цинтре, а потом, после поражения, под Содденом…
– Еще один ветеран, – буркнул Шелдон Скаггс собравшимся вокруг него краснолюдам. – Сплошь герои да воины. Эй, людишки! Средь вас есть хоть один, кто б не воевал в Марнадале или под Содденом?
– Напрасно ерничаешь, Скаггс, – осуждающе проговорил высокий эльф, обнимая красотку в токе так, что у других соискателей не оставалось никаких сомнений относительно дальнейшего развития событий. – Я, к примеру, тоже участвовал в той битве.
– Интересно знать, на чьей стороне, – довольно громко шепнул Вилиберт Радклиффу.
– Известно, – продолжал эльф, даже не взглянув на комеса и чародея, – больше ста тысяч бойцов стояло в поле во второй битве за Содден, из них не меньше тридцати тысяч полегли или были покалечены. Следует поблагодарить маэстро Лютика за то, что в одной из баллад он увековечил этот великий, но страшный бой. И в словах, и в мелодии его песни я слышал не похвальбу, но предупреждение. Повторяю, хвала и вечная слава вашему поэту за балладу. Она, быть может, позволит в будущем избежать повторения трагедии, которой была эта жестокая и ненужная война.
– Воистину, – сказал комес Вилиберт, с вызовом глядя на эльфа. – Любопытные штучки вы отыскали в балладе, любезнейший. Ненужная война, говорите? Хотели бы избежать трагедии в будущем? Следует понимать, что ежели бы нильфгаардцы ударили по нам заново, вы посоветовали бы капитулировать? Покорно принять нильфгаардский хомут на шею?
– Жизнь – бесценный дар, и ее надлежит хранить, – холодно сказал эльф. – Ничто не оправдывает резни и гекатомб, каковыми были обе битвы за Содден, и проигранная, и выигранная. Обе стоили вам, людям, тысяч жизней. Вы утратили свой гигантский потенциал…
– Эльфова болтовня, – взорвался Шелдон Скаггс. – Глупый треп. Эту цену надо было заплатить, чтобы другие могли жить достойно, в мире. И не позволили Нильфгаарду заковать себя в колодки, ослепить, загнать в северные рудники и соляные копи. Те, что полегли смертью героев и теперь благодаря Лютику будут вечно жить в нашей памяти, научили нас, как защищать собственный дом. Пой свои баллады, Лютик, пой их всем. Не впустую урок, а пойдет он нам на пользу, вот увидите! Потому как не сегодня-завтра нильфгаардцы ринутся на нас снова. Вот очухаются, залижут раны, и мы снова увидим их черные плащи и перья на шлемах! Попомните мои слова!
– Чего они от нас хотят? – вздохнула Вэра Лёвенхаупт. – Что они на нас лезут? Почему не оставят нас в покое, не дадут жить и работать? Чего они хотят, эти нильфгаардцы?
– Нашей крови! – рявкнул комес Вилиберт.
– Нашей земли! – взвыл кто-то из толпы кметов.
– Наших баб! – подхватил Шелдон Скаггс, грозно вылупив глаза.
Некоторые из слушателей засмеялись, но тихо и украдкой. Потому что хоть и очень уж забавным было предположение, будто кто-нибудь еще, кроме краснолюдов, мог польститься на исключительно непривлекательных краснолюдок, тема была далеко не безопасной для ехидства и шуток, особенно в присутствии невысоких, кряжистых и бородатых типов, топоры и палаши которых отличались малоприятным свойством мгновенно выскакивать из-за поясов. А краснолюды по неведомым причинам свято верили в то, что весь мир только того и ждет, как бы прихватить их жен и дочерей, и в этом смысле были невероятно возбудимы и обидчивы.
– Когда-то это должно было случиться, – заговорил вдруг седой друид. – Произойти. Мы забыли, что не одни живем на свете, что мы – не пуп этого мира. Словно глупые, обожравшиеся, ленивые караси в затянутом тиной пруду, мы не верили в существование щук. Мы допустили, чтобы наш мир, как этот пруд, заилился, заболотился и провонял. Посмотрите вокруг – повсюду преступность и грех, алчность, погоня за прибылью, скандалы, несогласие, падение нравов, потеря уважения ко всем ценностям. Вместо того чтобы жить, как того требует Природа, мы принялись эту Природу уничтожать. И что имеем? Воздух заражен смрадом железоплавильных печей, курных изб, реки и ручьи отравлены отходами скотобоен и кожевенных мастерских, леса бездумно вырубаются… Даже на живой коре священного Блеобхериса, только взгляните, там, над головой поэта, вырезано бранное слово. Да еще и с ошибкой. Мало того что безобразничал вандал, так вдобавок и неуч, не умеющий писать. Чему же удивляться? Это не могло кончиться добром…
– Да, да! – подхватил толстый монах. – Опамятуйтесь, грешники, пока есть время, ибо гнев и кара божия висят над вами! Не забывайте ворожбы Итлины, ее пророческих слов о каре богов, коя падет на племя, отравленное преступлениями! Помните: «Придет Час Презрения, древо сбросит листву, почки завянут, сгниют плоды и прогоркнет зерно, а долины рек вместо воды покроются льдом! И грядет Белый Хлад, а за ним Белый Свет, и мир умрет в пурге». Так говорит вещая Итлина! И прежде чем сие случится, явятся знамения и падут несчастья, ибо знайте, Нильфгаард – это кара божия! Это бич, коим Бессмертные исхлещут вас, грешники, дабы…
– И-эх, заткнитесь, святейший! – рыкнул Шелдон Скаггс, топнув тяжеленным башмаком. – Тошнит от ваших забобонов и вздора! Кишки выворачивает…
– Осторожнее, Шелдон, – усмехнулся высокий эльф. – Не измывайтесь над чужой религией. Это и нехорошо, и неприлично, и… небезопасно.
– Ни над чем я не измываюсь, – возразил краснолюд. – Я не сомневаюсь в существовании божеств, но меня возмущает, когда кто-нибудь вмешивает их в земные дела и дурит всех предсказаниями какой-то эльфьей идиотки. Нильфгаардцы – орудия богов? Чушь собачья! Обратитесь, люди, памятью ко временам Дезмода, Родовида, Самбука, ко временам Абрада Старого Дуба! Вы их не помните, потому как живете кратенько, навроде майской однодневки, но я-то помню и скажу вам, как было здесь, на этих землях, сразу после того как вы вылезли из ваших лодок на пляжи в устье Яруги и в дельте Понтара. Из четырех причаливших кораблей получилось три королевства, а потом те, кто посильнее, заглотали слабых и таким путем росли, укрепляли свою власть. Подчиняли себе других, поглощали их, и королевства раздувались, становились все больше и сильнее. А теперь то же самое делает Нильфгаард, потому что это сильная и сплоченная, дисциплинированная и крепкая страна. И если вы не сплотитесь так же, то Нильфгаард заглотит вас, будто щука карася, как выразился вон тот мудрый друид!
– Пусть только попробуют! – Донимир из Тройи выпятил украшенную тремя львами грудь и скрипнул мечом в ножнах. – Мы выдали им на орехи под Содденом, можем повторить.
– Уж больно вы заносчивы! – буркнул Шелдон Скаггс. – Видать, забыли, уважаемый, что, прежде чем дело дошло до второй битвы под Содденом, Нильфгаард прошелся по вашим землям словно железный каток, а трупами таких, как вы, любителей похваляться устлал поля от Марнадаля до Заречья. И остановили нильфгаардцев вовсе не вам подобные крикливые бахвалы, а соединенные силы Темерии, Редании, Аэдирна и Каэдвена. Согласие и единение – вот что их остановило!
– Не только! – бросил звучно, но очень холодно Радклифф. – Не только это, господин Скаггс.
Краснолюд громко откашлялся, высморкался, шаркнул башмаками, затем слегка поклонился чародею.
– Никто не отымает заслуг у вашей братии. Позор тому, кто не признает геройства чародеев с Содденского Холма, потому как они здорово сопротивлялись, пролили за общее дело кровь, сыграли решающую роль в победе. Не забыл о них Лютик в своей балладе, и мы тоже не забудем. Но учтите, что те чародеи, которые объединились и плечом к плечу стояли на Холме, признали верховенство Вильгефорца из Роггевеена, как и мы, бойцы Четырех Королевств, признали командование Визимира Реданского. Жаль токмо, что лишь на время войны достало у нас согласия. Потому как ныне, в мире, снова мы разделились, Визимир с Фольтестом душат друг друга пошлинами и правом торга, Демавенд из Аэдирна грызется с Хенсельтом из-за Северной Мархии, а Лиге из Хенгфорса и Тиссенидам из Ковира все это, как говорится, до свечки. Да и меж чародеев, я слышал, нет давнего согласия. Нету меж вами сплоченности, нету дисциплинированности, нету единения. А у Нильфгаарда есть!
– Нильфгаардом правит император Эмгыр вар Эмрейс, тиран и самодержец, принуждающий к послушанию кнутом, шибеницей и топором! – загрохотал комес Вилиберт. – И что же вы нам предлагаете, господин краснолюд? Во что же это нам надобно объединиться? В такую же тиранию? И который же король, которое королевство должно бы, по вашему разумению, подчинить себе остальных? В чьей руке вам хотелось бы видеть скипетр и кнут?
– А мне-то что? – пожал плечами Скаггс. – Ваше, людское дело. Впрочем, краснолюда вы королем не изберете. Это уж точно.
– И ни эльфа, ни даже полуэльфа, – добавил высокий представитель Старшего Народа, продолжая обнимать красотку в токе. – Даже четвертьэльф идет у вас самым низшим сортом…
– Эва как вас заело, – рассмеялся Вилиберт. – В ту же дуду дуете, что и Нильфгаард, потому что Нильфгаард тоже кричит о равенстве, обещает вам возвращение к давним порядкам, как только нас подомнет под себя и с этих земель выкинет. Этакое единение, этакое равенство вам мнится, о таком вы болтаете, такое проповедуете? Потому как Нильфгаард вам за это золотом платит! И неудивительно, что вы так с ними лобызаетесь, ведь они же эльфья раса, эти ваши нильфгаардцы…
– Чепуха, – холодно сказал эльф. – Глупости, милсдарь рыцарь. Расизм вам явно глаза затуманил. Нильфгаардцы такие же люди, как и вы.
– Наглая ложь! Все знают: это потомки Черных Сеидхе! В их жилах течет эльфья кровь. Кровь эльфов.
– А в ваших жилах что течет? – насмешливо улыбнулся эльф. – Мы из поколения в поколение смешиваем нашу кровь, из столетия в столетие, мы и вы, и получается это прекрасно, не знаю только, к счастью или наоборот. Смешанные браки вы начали осуждать четверть века назад, кстати сказать, с жалкими результатами. Ну покажите-ка мне сейчас человека без примеси Seidhe Ichaer, крови Старшего Народа.
Вилиберт заметно покраснел. Покраснела также Вэра Лёвенхаупт. Наклонил голову и закашлялся чародей Радклифф. Что интересно, зарумянилась даже прекрасная эльфка в горностаевом токе.
– Все мы – дети Матери Земли, – раздался в тишине голос седовласого друида. – Дети Матери Природы. И хоть не чтим мы ее, хоть порой доставляем ей огорчения и боль, хоть разрываем ей сердце, она любит нас, любит нас всех. Не забывайте об этом вы, собравшиеся здесь, в Месте Дружбы. И к чему выяснять, кто из нас был здесь первым, ибо первым был выброшенный волной на берег Желудь, а из Желудя возрос Великий Блеобхерис, самый древний из дубов. Стоя под ветвями Блеобхериса, меж его извечных корней, не следует забывать о наших собственных, братских корнях, о земле, из коей корни эти вырастают. Будем помнить о словах песни поэта Лютика…
– Кстати! – крикнула Вэра Лёвенхаупт. – А где же он?
– Смылся, – констатировал Шелдон Скаггс, взирая на пустое место под дубом. – Заграбастал денежки и смылся, не попрощавшись. Воистину по-эльфьему!
– По-краснолюдски! – пропищали скобяные изделия.
– По-человечьи, – поправил высокий эльф, а красотка в токе прислонилась головкой к его плечу.

– Эй, музыкант, – бросила бордель-маман Лянтиери, без стука вступая в комнату и распространяя вокруг аромат гиацинта, запах пота, пива и копченой грудинки. – К тебе посетитель. А ну, кыш отсюда, благородные дамы.
Лютик поправил волосы, раскинулся в огромном резном кресле. Две сидевшие у него на коленях «благородные дамы» быстренько спрыгнули, прикрыли прелести, натянули просторные рубашки. «“Девичья застенчивость”, – подумал поэт, – вот шикарное название для баллады». Он встал, застегнул пояс и, увидев стоящего на пороге дворянина, надел суконную куртку, бросив при этом:
– Воистину, никуда от вас не денешься, всюду вы меня отыщете, хотя редко выбираете для этого подходящее время. На ваше счастье, я еще не решил, которую из двух красоток предпочту. А оставить себе обеих при твоих-то ценах, Лянтиери, не могу.
Маман Лянтиери с пониманием усмехнулась, хлопнула в ладоши. Обе девицы – белокожая, веснушчатая островитянка и темноволосая полуэльфка – спешно покинули комнату. Стоящий на пороге мужчина скинул плащ и вручил его маман вместе с небольшим, но пузатеньким мешочком.
– Простите, маэстро, – сказал он, подходя и присаживаясь к столу. – Знаю, что побеспокоил вас не вовремя. Но вы так скоропалительно исчезли из-под дуба… Я не догнал вас на большаке, как думал, и не сразу напал на ваш след в городке. Поверьте, я не отниму у вас много времени…
– Все так говорят, а оборачивается иначе, – прервал бард. – Оставь нас одних, Лянтиери, да посмотри, чтоб нам не мешали. Слушаю вас, уважаемый.
Мужчина изучающе взглянул на Лютика. У него были темные, влажные, как бы слезящиеся глаза, острый нос и некрасивые тонкие губы.
– Без проволочек приступаю к делу, – бросил он, переждав, пока за хозяйкой борделя прикроется дверь. – Меня интересуют ваши баллады, маэстро. Точнее говоря, определенные личности, о которых вы поете. Меня занимают истинные судьбы героев ваших баллад. Ведь, если не ошибаюсь, именно истинные-то судьбы реальных героев подвигнули вас на создание прелестных произведений, которые мне довелось выслушать под дубом. Я говорю… о малютке Цирилле из Цинтры. Внучке королевы Калантэ.
Лютик глянул в потолок, забарабанил пальцами по столу.
– Милостивый государь, – сказал он сухо. – Странные, однако, у вас интересы. И вопросы тоже. Что-то мне сдается, вы не тот, за кого я вас принял.
– И за кого же вы меня приняли, можно узнать?
– Не знаю, можно ли. Все зависит от того, передадите ли вы мне приветы от наших общих знакомых. Следовало бы сделать это в самом начале, да вы, видно, позабыли.
– Отнюдь. – Мужчина сунул руку за полу бархатного кафтана цвета сепии, извлек второй мешочек, побольше того, который вручил бордель-маман, не менее пузатый и столь же призывно звякнувший при соприкосновении со столешницей. – Просто у нас нет общих знакомых, маэстро Лютик. Но неужто этот мешочек не в состоянии заполнить пробел?
– И что ж вы намерены купить за этакий тощенький кошелек? – надул губы трубадур. – Весь бордель-маман Лянтиери и окружающую его территорию?
– Допустим, хотел бы материально поддержать искусство. И артиста. Для того чтобы поболтать с артистом о его творчестве.
– Вы так сильно почитаете искусство, друг мой? Горите таким желанием побеседовать с артистом, что пытаетесь всучить ему деньги, еще не успев представиться, нарушив тем самым элементарные нормы приличия? И вежливости?
– В начале разговора, – незнакомец слегка прищурился, – вам не мешало мое инкогнито.
– Теперь начало мешать.
– Я не стыжусь своего имени, – с едва заметной усмешкой на тонких губах проговорил мужчина. – Меня зовут Риенс. Вы меня не знаете, маэстро, и неудивительно. Вы слишком известны и знамениты, чтобы знать всех своих почитателей. А вот любому почитателю вашего таланта мнится, будто он знает вас так близко, что определенная доверительность как бы вполне допустима. Ко мне это относится в полной мере. Я понимаю, сколь ошибочно такое мнение, и прошу простить великодушно.
– Великодушно прощаю.
– Стало быть, можно надеяться услышать от вас ответы на два-три вопроса…
– Нет, не можно, – насупившись, прервал поэт. – Теперь уж извольте вы простить великодушно, но я не люблю обсуждать свои произведения, вдохновение, а также особ как фиктивных, так и иных. Ибо такие обсуждения лишают произведения их поэтического флера и ведут к тривиальности…
– Неужто?
– Определенно. Ну подумайте, что будет, если я, спев, к примеру, балладу о веселой мельничихе, сообщу, что вообще-то в песне говорится о Звирке, жене мельника Пескаря, и все это дополню указанием на то, что Звирку можно, простите, свободно трахать по четвергам, поскольку именно в эти дни мельник ездит на ярмарку. Но ведь тогда это будет уже никакая не поэзия, а типичное сводничество либо злостная клевета.
– Понимаю, понимаю, – быстро бросил Риенс. – Но мне кажется, пример неудачен. Меня ведь не интересуют чьи-то шалости или грешки. Вы никого не оклевещете, ответив на мои вопросы. Мне просто любопытно было бы узнать, что в действительности сталось с Цириллой, княжной Цинтры. Некоторые утверждают, будто Цирилла погибла при захвате города нильфгаардцами и что даже есть очевидцы. Из вашей баллады, однако же, можно сделать вывод, что ребенок выжил. Меня искренне интересует, что это – ваше воображение или же реальный факт? Правда или ложь?
– Меня не менее интересует ваше любопытство, – широко улыбнулся Лютик. – Вы обсмеетесь, милсдарь, забыл ваше имечко, но именно это-то мне и было надо, когда я придумывал свою балладу. Я хотел взволновать слушателей и пробудить их любопытство.
– Правда или ложь? – холодно повторил Риенс.
– Раскрыв это, я свел бы на нет эффект своего труда. Прощайте, друг мой. Вы использовали все время, какое только я мог вам посвятить. А там две мои вдохновительницы томятся в неведении, гадая, которую из них я выберу.
Риенс долго молчал, вовсе не собираясь уходить. Глядел на поэта неприязненным влажным взглядом, а поэт ощущал вздымающееся беспокойство. Снизу, из общей залы борделя, доносился веселый гул, сквозь который время от времени пробивался высокий женский хохоток. Лютик отвернулся, как бы демонстрируя презрительное превосходство, в действительности же просто оценивал расстояние до угла комнаты и гобелена, изображающего нимфу, орошающую себе соски водой из кувшина.
– Лютик, – наконец проговорил Риенс, сунув руку в карман кафтана цвета сепии. – Ответь на мой вопрос, убедительно прошу. Мне необходимо знать ответ. Это невероятно важно для меня. И поверь, для тебя тоже, потому что если ответишь мне по-доброму, то…
– Что «то»?
На тонкие губы Риенса заползла паршивенькая ухмылочка.
– То мне не придется принуждать тебя говорить.
– Слушай, ты, шалопут… – Лютик встал и притворился, что злится. – Я не терплю грубости и насилия. Но сейчас я кликну маман Лянтиери, а уж она вызовет некоего Грузилу, который выполняет в этом заведении почетную и ответственную функцию вышибалы. Это настоящий артист, мастер своего дела. Он даст тебе под зад, и ты тут же пролетишь над крышами здешнего городишки, да так прытко и красиво, что немногочисленные в эту пору прохожие примут тебя за Пегаса.
Риенс сделал короткое движение, в его руке что-то сверкнуло.
– Ты уверен, что успеешь кликнуть? – спросил он.
Лютик не намеревался проверять, успеет ли. Ждать он тоже не собирался. Еще прежде чем изящный пружинный кинжал оказался в руке Риенса, он мгновенно прыгнул в угол комнаты, нырнул под гобелен с нимфой, пинком отворил потайную дверцу и стремительно ринулся вниз по винтовой лестнице, ловко скользя по отполированным поручням. Риенс кинулся следом, но поэт знал свое дело – он изучил потайной ход до мелочей, не раз пользовался им, сбегая от кредиторов, ревнивых мужей и быстрых на мордобой конкурентов, у которых, было дело, слямзивал рифмы и мелодии. Он знал, что на третьем повороте будет вращающаяся дверца, за ней лесенка, ведущая в подвал, и был убежден, что преследователь, как и многие до него, не успеет притормозить, промчится дальше, ступит на прикрытый качающейся крышкой провал и тут же свалится в хлев. И конечно, был уверен, что покрытый синяками, измазюканный навозом и побитый свиньями преследователь откажется от погони.
Лютик ошибался, как всегда, когда был в чем-либо уверен. У него за спиной что-то вдруг полыхнуло голубым, и поэт почувствовал, что конечности сводит судорога, они немеют и перестают сгибаться. Он не сумел притормозить перед вращающейся дверцей, ноги отказались слушаться. Он вскрикнул и покатился по ступеням, ударяясь о стены коридорчика. Крышка опустилась под ним с сухим скрипом, трубадур рухнул вниз, во тьму и смрад. Еще прежде чем ударился о твердый пол и потерял сознание, вспомнил, что маман Лянтиери упоминала о ремонте хлева.

Пришел он в себя от боли в связанных веревкой кистях рук и предплечьях, жестоко выкручиваемых в суставах. Хотел крикнуть, но не мог, казалось, рот забит глиной. Он стоял на коленях на глиняном полу, а веревка со скрипом тянула его за руки вверх. Чтобы хоть немного облегчить боль, он попробовал подняться, но ноги тоже были связаны. Давясь и задыхаясь, он все же ухитрился привстать, в чем ему успешно помогла веревка, немилосердно тащившая кверху.
Перед ним стоял Риенс, злые влажные глаза блестели в свете фонаря, который держал чуть ли не двухсаженный небритый детина. Другой дылда, пожалуй, не менее высокий, стоял позади. Именно он-то, смердящий, тянул перекинутую через балку веревку, привязанную к запястьям поэта.
– Довольно, – сказал Риенс почти тут же, но Лютику показалось, будто миновали столетия. Он коснулся земли, но опуститься на колени, несмотря на неодолимое желание, не мог – натянутая веревка по-прежнему держала его напряженным как струна.
Риенс приблизился. На его лице не было даже следов эмоций, выражение слезящихся глаз не изменилось. Да и голос, когда он заговорил, был спокоен, тих, даже немного как бы утомлен.
– Ты, паршивый рифмоплет. Ты, жалкий поскребыш. Ты, дерьмо поганое. Ты, зазнавшееся ничто. От меня собрался бежать? От меня еще никто не убегал. Мы не кончили беседы, ты, комедиант, баранья башка. Я спросил тебя кое о чем при вполне приемлемых условиях. Теперь ты ответишь на мои вопросы, но уже в условиях гораздо менее комфортных. Ведь верно, ответишь?
Лютик усердно закивал. Только теперь Риенс улыбнулся. И дал знак. Бард отчаянно взвизгнул, чувствуя, как натягивается веревка, а вывернутые за спину руки начинают хрустеть в суставах.
– Ах да, ты же не можешь говорить, – отметил Риенс, все еще паскудно усмехаясь. – А больно, верно? Понимаешь, пока что я подтягиваю тебя исключительно ради собственного удовольствия. Ужасно люблю смотреть, как кому-то делают больно. Ну, еще малость выше.
Лютик чуть не захлебнулся визгом.
– Довольно, – скомандовал наконец Риенс, подошел к Лютику вплотную и схватил за жабо. – Послушай, петушок. Сейчас я сниму заклинание, чтобы ты смог заговорить. Но ежели попытаешься поднять свой голосок выше необходимого, пожалеешь.
Он сделал движение рукой, коснулся кольцом щеки поэта, и Лютик почувствовал, как нижняя челюсть, язык и нёбо начинают оживать.
– А теперь, – тихо продолжал Риенс, – я задам тебе несколько вопросов, а ты будешь на них отвечать. Связно, быстро и исчерпывающе. Но если хоть на мгновение замнешься или начнешь заикаться, если подашь мне малейший повод усомниться в твоей искренности, то… Посмотри вниз.
Лютик послушался и с ужасом увидел, что к веревке на его щиколотках привязан короткий шнур, другим концом укрепленный на дужке набитого известью ведра.
– Если прикажу подтянуть тебя повыше, – свирепо усмехнулся Риенс, – а с тобой вместе и ведрышко, то вряд ли ты удержишь руки. К тому же сомневаюсь, что после такой процедуры ты сможешь тренькать на лютне. Искренне сомневаюсь. Поэтому, думаю, ты заговоришь. Я прав?
Лютик не подтвердил, потому что от страха не мог ни головой пошевелить, ни звука издать. По лицу Риенса было видно, что он и не ожидал подтверждения.
– Я, разумеется, – пояснил он, – тут же узнаю, говоришь ли ты правду, мгновенно разберусь в любом твоем фортеле, не дам обмануть себя поэтическими вывертами или невнятным бормотанием. Для меня это пустяк, так же как пустяком было парализовать тебя на лестнице. Ну, не будем напрасно терять времени, начнем. Как тебе известно, меня интересует героиня одной из твоих прелестных балладок, внучка королевы Калантэ из Цинтры. Княжна Цирилла, нежненько именуемая Цири. По сообщениям очевидцев, внучка эта погибла при завоевании города два года назад. Меж тем в балладе ты красочно и волнующе описываешь ее встречу с удивительным, чуть ли не легендарным типом… э… ведьмаком Геральтом или Геральдом. Отбросив поэтические бредни о Предназначениях и Предначертаниях судьбы, из баллады следует, что девчонка уцелела во время битвы за Цинтру. Это правда?
– Не знаю… – простонал Лютик. – Я всего лишь поэт! Кое-что слышал, остальное…
– Ну?
– Остальное придумал. Скомбинировал, скомпоновал, разукрасил! Я ничего не знаю! – завыл бард, видя, что Риенс дает знак вонючему дылде, и чувствуя, как сильнее натягивается веревка. – Не вру!
– Факт! – кивнул Риенс. – Не врешь напрямую, я бы почувствовал. Но крутишь, голубок. Ты не придумываешь баллады просто так, без повода, за здорово живешь. А ведьмака-то ты знаешь. Тебя частенько видывали в его обществе. Ну давай, Лютик, выкладывай, если тебе твои суставы дороги. Все, что знаешь.
– Цири, – выдохнул поэт, – была ведьмаку предназначена. Так называемое Дитя-Неожиданность… Вы, наверно, слышали, известная история. Родители поклялись отдать ее ведьмаку…
– Родители собирались отдать ребенка сумасшедшему мутанту? Платному убийце? Врешь, виршеплет! Такие байки можешь бабам петь.
– Так было, клянусь душой моей матери, – прошептал Лютик. – Я знаю из верного источника. Ведьмак…
– Давай о девчонке. Ведьмак меня пока что не интересует.
– О девчонке я знаю только, что ведьмак ехал за ней в Цинтру, когда началась война. Я его тогда встретил. От меня он услышал о резне, о смерти Калантэ… Выспрашивал о ребенке, о внучке королевы… Но ведь я знал, что в Цинтре погибли все, в последнем бастионе не осталось ни одной живой души…
– Говори. Поменьше метафор. Побольше фактов!
– Когда ведьмак узнал о падении Цинтры и о резне, он отказался от поездки туда. Мы вместе сбежали на Север. Я расстался с ним в Хенгфорсе и с тех пор больше не встречал… А так как в дороге он немного говорил об этой… Цири или как ее… и о Предназначении… то я взял и сочинил балладу. Больше ничего не знаю. Клянусь!
Риенс поглядел на него исподлобья.
– А сейчас где этот ведьмак? Наемный убийца чудовищ, романтический резник, обожающий рассуждать о Предназначении?
– Я же говорю, последний раз видел его…
– Знаю, что ты говорил, – прервал Риенс. – Я внимательно слушал тебя. А ты внимательно слушай меня. И точно отвечай на вопросы. А вопрос стоял так: если никто не видел ведьмака Геральта или Геральда больше года, то где он скрывается? Где скрывается обычно?
– Не знаю, где это место, – быстро ответил трубадур. – Не вру, действительно не знаю…
– Не торопись, Лютик, не торопись, – зло усмехнулся Риенс. – Не спеши. Ты хитер, но неосторожен. Так, говоришь, не знаешь, где это? Но бьюсь об заклад, знаешь, что это.
Лютик стиснул зубы. От злости и отчаяния.
– Ну! – Риенс подал знак вонючему. – Где скрывается твой ведьмак? Как называется это место?
Поэт молчал. Веревка напряглась, болезненно выкручивая руки, ноги оторвались от земли. Лютик взвыл, отрывисто и коротко, потому что волшебное кольцо Риенса тут же заставило его онеметь.
– Выше, выше! – Риенс уперся руками в бока. – Знаешь, Лютик, я мог бы с помощью магии прозондировать твой мозг, но это истощает. Кроме того, я люблю смотреть, как от боли глаза вылезают из орбит. Но ты и без того скажешь.
Лютик знал, что скажет. Шнур, привязанный к щиколоткам, натянулся, наполненное известью ведро со скрежетом передвинулось по глиняному полу.
– Господин, – вдруг сказал второй верзила, прикрыв фонарь попоной и выглянув сквозь щель в дверях свинарника. – Сюда кто-то идет. Какая-то девка, пожалуй.
– Знаете, что делать, – прошипел Риенс. – Погаси фонарь.
Вонючий отпустил веревку. Лютик бессильно повалился на землю, но упал так, что видел, как парень с фонарем встал у дверцы, а вонючий, выхватив длинный нож, притаился с другой стороны. Сквозь щели в досках просвечивали огоньки борделя, поэт слышал доносящиеся оттуда гул и пение.
Дверца скрипнула и раскрылась, там стояла невысокая фигура, обернутая плащом, в круглой, плотно прилегающей к голове шапочке. После недолгого колебания женщина переступила порог. Вонючий подскочил к ней, с размаху пырнул ножом. И тут же упал на колени, потому что нож, не встретив сопротивления, прошил горло фигуры словно клуб дыма. А фигура действительно была клубом дыма, который уже начал рассеиваться. Но прежде чем успел развеяться, в свинарник вступила другая фигура, нечеткая, темная и гибкая, как ласочка. Лютик увидел, как, кинув плащ в фонарщика, она перескочила через вонючего, увидел что-то блестящее у нее в руке, услышал, как вонючий заперхал и завизжал. Второй верзила выпутался из плаща, вскочил, замахнулся ножом. Из руки темной фигуры с шипением вырвалась огненная молния, с жутким хрустом разлилась, словно горящее масло, по лицу и груди верзилы. Парень дико заорал, свинарник заполнился отвратной вонью горящего мяса.
И тогда напал Риенс. Брошенное им заклинание осветило тьму голубым блеском, в котором Лютик увидел стройную женщину в мужской одежде, странно жестикулирующую обеими руками. Увидел лишь на секунду, потому что голубой свет резко оборвался в грохоте ослепительной вспышки, а Риенс, бешено взревев, отлетел назад, рухнул на деревянную перегородку, с треском разломав ее. Женщина в мужской одежде прыгнула следом, в ее руке мелькнул кинжал. Помещение снова заполнилось светом, на этот раз желтым, бьющим из горящего овала, неожиданно возникшего в воздухе. Лютик увидел, как Риенс вскочил с глинобитного пола и, прыгнув в овал, мгновенно исчез. Овал потускнел, но, прежде чем погас совсем, женщина успела подбежать и крикнуть что-то непонятное, протянув руку. Затрещало и загудело, угасающий овал на мгновение вскипел бурлящим огнем. Издалека до Лютика долетел нечеткий звук, очень напоминающий крик боли. Овал полностью погас, свинарник опять погрузился во тьму. Поэт почувствовал, что сила, зажимающая ему рот, исчезает.
– На помощь! – завыл он. – Спасите!
– Не трясись, Лютик, – сказала женщина, опускаясь рядом с ним на колени и разрезая путы пружинным кинжалом Риенса.
– Йеннифэр? Ты?
– Надеюсь, ты не станешь утверждать, будто забыл, как я выгляжу? Да и мой голос, я думаю, ты тоже не успел забыть. Встать можешь? Не поломали тебе костей?
Лютик с трудом поднялся, застонал, растер затекшие плечи.
– Что с ними? – указал он на лежащие на полу тела.
– Проверим. – Чародейка щелкнула кинжалом. – Один должен жить. У меня к нему есть несколько вопросов.
– Вон тот, – трубадур остановился около вонючего, – кажется, жив.
– Не думаю, – равнодушно заметила Йеннифэр. – Я перерезала ему дыхательное горло и сонную артерию. Может, в нем что-то еще и теплится, но это уже ненадолго.
Лютик вздрогнул.
– Ты перерезала ему горло?
– Если б по врожденной осторожности я не выслала впереди себя фантома, то здесь лежала бы я. Осмотрим второго… Надо же! Глянь, такая дылда, а не выдержал. Жаль, жаль…
– Тоже мертв?
– Не вынес шока. Хм… Немного пережарила… Смотри, даже зубы обуглились… Что с тобой, Лютик? Рвать будет?
– Будет, – невнятно ответил поэт, согнувшись и припав лбом к стене.

– Это все? – Волшебница отставила кубок, потянулась к вертелу с цыплятами. – Нисколько не приврал? Ничего не упустил?
– Ничего. Кроме благодарности. Благодарю тебя, Йеннифэр.
Она взглянула ему в глаза, чуть кивнула, ее черные блестящие локоны заволновались, водопадом сплыли с плеча. Она сдвинула зажаренного цыпленка на деревянное блюдо и принялась его ловко разделывать, пользуясь ножом и вилкой. Теперь он понял, где и когда Геральт этому научился. «Хм, – подумал он, – неудивительно, ведь он целый год жил в ее доме в Венгерберге и, прежде чем сбежал, научился множеству фокусов». Лютик стянул с вертела второго цыпленка, не раздумывая, оторвал окорочок и принялся обгрызать, демонстративно ухватив обеими руками.
– Как ты узнала? – спросил он. – Как тебе удалось вовремя прийти на помощь?
– Я была под Блеобхерисом, когда ты там давал концерт.
– Я не видел.
– Я не хотела, чтобы меня видели. Потом поехала за тобой в городок. Ждала здесь, на постоялом дворе, мне было не к лицу идти туда, куда отправился ты, в это пристанище сомнительных наслаждений и несомненного триппера. Однако в конце концов мне надоело. Я кружила по двору, и тут мне почудились голоса, долетающие из свинарника. Я обострила слух, и оказалось, что это вовсе не какой-то скотоложец, как я вначале подумала, а ты. Эй, хозяин! Еще вина, будь любезен!
– Сей минут, благородная госпожа. Уже лечу!
– Дай того же, что вначале, только, убедительно прошу, на этот раз без воды. Воду я люблю в бане, а не в вине.
– Лечу, лечу!
Йеннифэр отставила блюдо. На косточках, как заметил Лютик, еще оставалось мяса на обед корчмарю и его родне. Нож и вилка, несомненно, выглядели элегантно и модно, но малопроизводительно.
– Благодарю тебя, – повторил он, – за спасение. Этот треклятый Риенс не оставил бы меня в живых. Выжал бы из меня все и зарезал как барана.
– Согласна. – Она налила вина себе и ему, подняла кубок. – Так выпьем за твое спасенное здоровье, Лютик.
– За твое, Йеннифэр, – ответил он. – Здоровье, за которое отныне я буду молиться при всякой оказии. Я твой должник, прекрасная дама, расплачусь своими песнями, опровергну в них миф, будто волшебники нечувствительны к чужим страданиям, будто не спешат на помощь посторонним, незнакомым, бедным, несчастным смертным.
– Понимаешь, – улыбнулась она, слегка прищурив прелестные фиалковые глаза, – у мифа в общем-то есть основания, он возник не без причин. Но ты не незнакомый, Лютик. И не посторонний. Я ведь знаю тебя и люблю.
– Правда? – тоже улыбнулся поэт. – До сих пор ты удачно это скрывала. Мне даже доводилось слышать, якобы ты не терпишь меня, цитирую: «Будто моровую язву». Конец цитаты.
– Было дело. – Чародейка вдруг посерьезнела. – Потом я изменила мнение. Потом была тебе благодарна.
– За что, позволь узнать?
– Давай не будем об этом, – сказала она, играя пустым кубком. – Вернемся к более серьезным вопросам. Тем, которые тебе задавали в свинарнике, выламывая при этом руки в суставах. А как было в действительности, Лютик? Ты и верно не видел Геральта после вашего бегства с Яруги? Действительно не знал, что после войны он вернулся на Юг? Был тяжело ранен, так тяжело, что разошлись даже слухи о его смерти? Ни о чем таком не знал?
– Не знал. Я много времени провел в Понт Ванисе, при дворе короля Эстерада Тиссена. А потом у Недамира в Хенгфорсе…
– Не знал… – Чародейка покачала головой, расстегнула кафтанчик. На шее на черной бархотке загорелась усеянная бриллиантами обсидиановая звезда. – Ты не знал о том, что, оправившись от ран, Геральт поехал в Заречье? И не догадываешься, кого он там искал?
– Догадываюсь. Но вот нашел ли, не знаю.
– Не знаешь, – повторила она. – Ты, который, как правило, знаешь обо всем и обо всем поешь. Даже о таких интимных материях, как чьи-то чувства. Под Блеобхерисом я наслушалась твоих баллад, Лютик. Несколько вполне приличных строчек ты посвятил моей особе.
– У поэзии, – проворчал Лютик, рассматривая цыпленка, – свои законы. Никто не должен чувствовать себя обойденным и обиженным…
– «Волосы как вороново крыло, как ночная буря… – процитировала Йеннифэр с преувеличенной напыщенностью, – а в глазах затаились фиолетовые молнии…» Так и было?
– Такой я тебя запомнил, – чуть улыбнулся поэт. – Кто вздумает утверждать, что это не соответствует истине, пусть первым кинет в меня камень.
– Не знаю только, – сжала губы чародейка, – кто поручил тебе описывать мои внутренние органы. Как там было-то? «Сердце ее словно украшающий ее шею драгоценный камень, твердое как алмаз и как алмаз бесчувственное. Сердце – острее, чем обсидиан, режущее, калечущее…» Ты сам придумал? Или, может… – Ее губы дрогнули, скривились. – …А может, наслушался чьих-то жалоб и исповедей?
– Хм… – Лютик кашлянул, уклоняясь от опасной темы. – Скажи мне, Йеннифэр, когда ты последний раз видела Геральта?
– Давно.
– После войны?
– После войны… – Голос Йеннифэр едва заметно изменился. – Нет, после войны я его не видела. Долгое время… вообще не видела никого. Ну, ближе к делу, поэт. Меня немного удивляет тот факт, что ты ничего не знаешь и ни о чем не слышал, и все-таки именно тебя подтягивают на балке, чтобы раздобыть информацию. Тебя это не обеспокоило?
– Обеспокоило.
– Послушай меня, – резко сказала она, ударив кубком по столу. – Послушай внимательно. Выброси эту балладу из репертуара. Не пой ее.
– Ты о…
– Ты прекрасно знаешь, о чем я. Пой о войне с Нильфгаардом. Пой о Геральте и обо мне, нам ты этим не навредишь, но и не поможешь. Ничего не исправишь, ничего не ухудшишь. Но о Львенке из Цинтры не пой.
Она оглянулась, проверяя, не прислушивается ли кто из редких в этот час посетителей корчмы, подождала, пока убирающая со столов девка не ушла на кухню.
– Старайся избегать встреч один на один с людьми, которых не знаешь, – сказала она тихо. – С такими, которые для начала забывают передать тебе привет от общих знакомых. Усек?
Он удивленно поднял брови. Йеннифэр усмехнулась:
– Привет от Дийкстры, Лютик.
Теперь уже оглянулся бард. Испуганно. Его изумление было, вероятно, столь явным, а мина столь забавной, что чародейка позволила себе ехидно усмехнуться.
– Кстати, – шепнула она, перегнувшись через стол. – Дийкстра ждет доклада. Ты возвращаешься из Вердэна, и Дийкстра любопытствует, о чем болтают при дворе короля Эрвилла. Он просил передать, что на этот раз доклад должен быть деловым, детальным и ни в коем случае не рифмованным. Прозой, Лютик. Прозой.
Поэт, сглотнув, кивнул. Он молчал, раздумывая над вопросом. Но чародейка упредила его.
– Наступают трудные времена, – сказала она тихо. – Трудные и опасные. Грядет время перемен. Печально будет стареть, сознавая, что не сделал ничего такого, чтобы грядущие перемены были бы переменами к лучшему. Верно?
Он кивнул, откашлялся.
– Йеннифэр!
– Слушаю, поэт.
– А те, в свинарнике… Хотелось бы знать, кто они такие, чего хотели, кто их настрополил. Ты убила двоих, но в народе болтают, будто вы ухитряетесь вытянуть информацию даже из покойников.
– А о том, что некромантия запрещена эдиктом Капитула, в народе не болтают? Успокойся, Лютик. Бандиты наверняка мало чего знали. Тот, что сбежал… Хм… Вот с ним другое дело.
– Риенс. Он чародей, правда?
– Да. Но не очень умелый.
– Однако же сбежал. Я видел, каким макаром. Телепортировался, разве нет? Разве это ни о чем не говорит?
– Именно. Говорит. О том, что кто-то ему помог. У Риенса не было ни времени, ни сил, чтобы отворить висящий в воздухе овальный портал. Такой телепорт – не фунт изюму. Совершенно ясно, что его открыл кто-то другой. Кто-то несравненно более сильный. Поэтому я поостереглась за ним гнаться, не зная, где окажусь. Но послала ему вослед заряд достаточно высокой температуры. Ему потребуется масса заклинаний и эликсиров, эффективно залечивающих ожоги, но в любом случае он на некоторое время останется меченым.
– Может, тебе интересно будет узнать, что он нильфгаардец?
– Думаешь? – Йеннифэр выпрямилась, быстрым движением вынула из кармана пружинный нож, повертела в руке. – Нильфгаардские ножи теперь носят многие. Они удобны и сподручны, их можно спрятать даже за декольте…
– Не в ноже дело. Выспрашивая меня, он воспользовался словами «битва за Цинтру», «завоевание города» или как-то похоже. Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь из наших так называл эти события. Для нас это всегда была резня, не битва. Бойня. Резня в Цинтре. Никто не говорит иначе.
Чародейка подняла руку, внимательно присмотрелась к ногтям.
– Ловко, Лютик. У тебя чуткое ухо.
– Профессиональный перекос.
– Интересно, которую из двух профессий ты имеешь в виду? – кокетливо улыбнулась она. – Но за информацию благодарю. Ценная вещь.
– Пусть это будет мой вклад, – ответил он улыбкой, – мой вклад в перемены к лучшему. Скажи, Йеннифэр, чего ради Нильфгаард так интересуется Геральтом и девочкой из Цинтры?
– Не лезь не в свои дела, – неожиданно посерьезнела она. – Я же сказала, забудь, что когда-нибудь слышал о внучке Калантэ.
– Верно, сказала. Но сейчас я ищу не темы для баллады.
– Так чего же ты ищешь, черт побери? Шишек на свою голову?
– Допустим, – сказал он тихо, положив подбородок на сплетенные пальцы и посмотрев чародейке в глаза. – Допустим, Геральт действительно нашел и спас ребенка. Допустим, наконец уверовал в силу Предназначения и забрал найденного ребенка с собой. Куда? Риенс пытался вытянуть это из меня пытками. А ты знаешь, Йеннифэр? Знаешь, где залег ведьмак?
– Знаю.
– И знаешь, как туда добраться?
– И это знаю.
– Тебе не кажется, что его надо бы предостеречь? Предупредить, что его и девочку разыскивают какие-то люди типа Риенса? Я поехал бы, но я действительно не знаю, где это… То место, названия которого предпочитаю не произносить…
– Сделай выводы, Лютик.
– Если ты знаешь, где находится Геральт, то должна поехать и предостеречь его. Ты ему кое-чем обязана, Йеннифэр. Ведь что-то тебя с ним связывало.
– Верно, – холодно подтвердила она. – Кое-что меня с ним связывало. Поэтому я немного знаю его. Он не любит, чтобы ему навязывали помощь. А если и требует помощи, то ищет ее у людей, которым доверяет. С тех событий прошло больше года, а я… а у меня не было от него никаких известий. Что же касается долга, то я обязана ему ровно стольким, скольким и он мне. Ни больше ни меньше.
– Значит, поеду я. – Он поднял голову. – Скажи…
– Не скажу, – прервала она. – Ты погорел, Лютик. Тебя могут поймать снова. Чем меньше ты знаешь, тем лучше. Исчезни. Поезжай в Реданию, к Дийкстре и Филиппе Эйльхарт, примкни ко двору Визимира. И еще раз предупреждаю: забудь о Львенке из Цинтры. О Цири. Прикидывайся, будто никогда не слышал этого имени. Сделай так, как я прошу. Я не хочу, чтобы с тобой случилось что-нибудь скверное. Я слишком тебя люблю, слишком многим тебе обязана…
– Ты второй раз говоришь это. Чем ты мне обязана, Йеннифэр?
Чародейка отвернулась, долго молчала, наконец сказала:
– Ты ездил с ним. Благодаря тебе он не был одинок. Ты был его другом. Ты был с ним.
Бард опустил глаза.
– Невелика же была ему с того польза. Немного он выиграл на такой дружбе. Из-за меня у него были одни лишь неприятности, постоянно приходилось вытаскивать меня из беды… Помогать мне.
Йеннифэр снова перегнулась через стол, положила ему руку на пальцы, сильно сжала, не проронив ни слова. В ее глазах была грусть.
– Поезжай в Реданию, – спустя некоторое время повторила она. – В Третогор. Там ты будешь под присмотром Дийкстры и Филиппы. Не пытайся изображать героя. Ты впутался в опасную аферу, Лютик.
– Я заметил. – Он поморщился, помассировал все еще болевшее предплечье. – Именно поэтому я считаю, что надо предупредить Геральта. Ты одна знаешь, где его искать. Знаешь дорогу. Догадываюсь, что ты там бывала… гостем.
Йеннифэр отвернулась. Лютик видел, как она сжала губы, как дрогнул мускул у нее на щеке.
– Правда, как-то случалось, – сказала она, и в ее голосе было что-то неуловимо странное. – Доводилось мне бывать там гостем. Но никогда – непрошеным.

Ветер яросто взвыл, закачал покрывающие руины метелки трав, зашумел в кустах боярышника и в высокой крапиве. Тучи пронеслись по диску луны, на минуту осветив замок, залив бледным, колеблющимся светом ров и остатки стены, вырвав холмики черепов, щерящих поломанные зубы, черными провалами глазниц глядящих в небытие. Цири тонко пискнула и спрятала голову под плащ ведьмака.
Подгоняемая пятками лошадь осторожно переступила кучу кирпичей, вошла под разрушенную арку. Подковы, ударяя по сломанным плитам, будили меж стен призрачное эхо, которое тут же заглушал ветер. Цири дрожала, вцепившись руками в гриву коня.
– Я боюсь…
– Нечего бояться, – ответил ведьмак, положив ей руку на плечо. – На всем свете нет места безопаснее. Это Каэр Морхен. Пристанище ведьмаков. Когда-то здесь был прекрасный замок-крепость. Очень давно.
Она не ответила, только ниже опустила голову. Лошадь ведьмака по прозвищу Плотва тихо фыркнула, словно и она хотела успокоить девочку.
Они погрузились в темноту, в бесконечно длинный черный туннель меж колонн и арок. Плотва шла уверенно и охоче, не обращая внимания на непроницаемую тьму, весело позвякивая подковами по полу.
Перед ними в конце туннеля неожиданно загорелась красным вертикальная линия. Вырастая и расширяясь, она превратилась в двери, из-за которых вырывался свет, мерцающее пламя лучин, укрепленных в железных держателях на стенах. В дверях возникла черная, нечеткая в неверном свете фигура.
– Кто? – услышала Цири злой металлический голос, прозвучавший как лай. – Геральт?
– Да, Эскель. Я.
– Входи.
Ведьмак слез с лошади, снял Цири с седла, опустил на землю, сунул ей узелок, в который она тут же вцепилась обеими руками, жалея, что он слишком мал, чтобы спрятаться за ним.
– Подожди здесь, с Эскелем, – сказал Геральт. – Я отведу Плотву в конюшню.
– Пошли на свет, малыш, – проворчал мужчина, которого ведьмак назвал Эскелем. – Не стой во тьме.
Цири подняла глаза, взглянула на его лицо и с трудом сдержала крик ужаса. Это был не человек. «Ни у одного человека, – подумала она, – не может быть такого лица».
– Ну, чего ты ждешь? – повторил Эскель.
Она не шевельнулась. Слышала, как в темноте удаляется стук копыт Плотвы. По ноге шмыгнуло что-то мягкое и пищащее. Она подпрыгнула.
– Не стой во мраке, малыш, крысы башмачки прогрызут.
Цири, прижимая узелок, быстро шагнула к свету. Крысы с писком прыснули из-под ног. Эскель наклонился, отобрал у нее узелок, снял шапочку.
– А, зараза! – буркнул он. – Девчонка. Этого только не хватало.
Цири испуганно глянула на него. Эскель улыбался. Она увидела, что это все-таки человек, что у него вполне нормальное человеческое лицо, только от уголка губ через всю щеку до самого уха его уродовал полукруглый длинный шрам.
– Ну, коли уж ты тут, приветствую тебя в Каэр Морхене, – сказал он. – Как тебя кличут?
– Цири, – ответил за нее Геральт, беззвучно появляясь из мрака. Эскель обернулся. Резко, быстро, не произнеся ни слова. Ведьмаки обхватили друг друга, крепко, сильно сплелись руками. На мгновение, не больше.
– Жив, Волк.
– Жив.
– Ну, славно. – Эскель вынул лучину из держателя. – Пошли. Я закрою внутренние ворота, тепло уходит.
Они пошли по коридору. Крысы были и тут, бегали вдоль стен, попискивали в темных провалах боковых проходов, прыскали из неверного круга света, отбрасываемого факелом-лучиной. Цири семенила, стараясь не отставать от мужчин.
– Кто зимует, Эскель? Кроме Весемира.
– Ламберт и Койон.
Они спустились по скользким крутым ступеням. Внизу был виден отсвет. Цири услышала голоса, почувствовала запах дыма.
Огромный холл освещало бушующее в гигантском камине пламя, с гулом рвущееся в пасть уходящей вверх трубы. В центре холла стоял большой тяжелый стол. За таким столом могли разместиться никак не меньше десяти человек. Но сидели только трое. Три человека. «Три ведьмака», – мысленно поправилась Цири. Она видела только их силуэты на фоне огня, полыхавшего в камине.
– Привет, Волк, мы ждали тебя.
– Привет, Весемир. Привет, парни. Приятно снова оказаться дома.
– Кого это ты привел?
Геральт минуту помолчал, потом положил руку на плечо Цири, легонько подтолкнул ее вперед. Она шла неловко, робко, спотыкаясь и сутулясь, наклонив голову. «Я боюсь, – подумала она. – Я ужасненько боюсь. Когда Геральт меня нашел и взял с собой, я думала, что страх уже не вернется, что уже все позади… И вот, вместо того чтобы быть дома, я оказалась в этом страшном, темном, разваливающемся замке, забитом крысами и полном кошмарным эхо… Я снова стою перед пурпурной стеной огня. Вижу грозные черные фигуры, вижу уставившиеся на меня злые, неестественно блестящие глаза…»
– Кто этот ребенок, Волк? Кто эта девочка?
– Она мое… – Геральт осекся. Она почувствовала на плечах его сильные, твердые руки. И неожиданно страх исчез. Пропал без следа. Пурпурный, рвущийся вверх огонь излучал тепло. Только тепло. Черные силуэты были силуэтами друзей. Покровителей. Блестящие глаза выражали любопытство. Заботу. И беспокойство…
Руки Геральта стиснули ей плечи.
– Она – наше Предназначение.

Глава вторая

Воистину нет ничего более отвратного, нежели монстры оные, натуре противные, ведьмаками именуемые, ибо суть они плоды мерзопакостного волшебства и диавольства. Это есть мерзавцы без достоинства, совести и чести, истинные исчадия адовы, токмо к убиениям приспособленные. Нет таким, како оне, места меж людьми почтенными. 
А их Каэр Морхен, где оные бесчестники гнездятся, где мерзкие свои дела обделывают, стерт должен быть с лона земли и след по нему солью и селитрой посыпан. 
Аноним
Монструм, или Ведьмака описание

Нетерпимость и зазнайство всегда были присущи глупцам и никогда, думается, до конца искоренены не будут, ибо они столь же вечны, сколь и сама глупость. Там, где ныне возвышаются горы, когда-нибудь разольются моря, там, где ныне пенятся волны морские, когда-нибудь раскинутся пустыни. А глупость останется глупостью. 
Никодемус де Боот
Рассуждения о жизни, счастье и благополучии

Трисс Меригольд дохнула на озябшие руки, пошевелила пальцами и пробормотала магическую формулу. Ее конь, буланый мерин, тут же отреагировал на заклинание, фыркнул и повернул морду, косясь на чародейку слезящимися от холода и ветра глазами.
– У тебя два выхода, старик, – сказала Трисс, натягивая перчатки. – Либо ты приспособишься к магии, либо я продам тебя кметам под плуг.
Мерин застриг ушами, пустил струи пара из ноздрей и послушно двинулся вниз по лесистому склону. Чародейка наклонилась в седле, уворачиваясь от ударов заиндевелых веток.
Заклинание подействовало быстро, она перестала ощущать уколы озноба в локтях и на затылке, исчезло неприятное ощущение холода, заставлявшее сутулиться и втягивать голову в плечи. Волшебство, разогрев ее, приглушило и голод, вот уже несколько часов сосущий под ложечкой. Трисс повеселела, уселась поудобнее в седле и принялась внимательнее, чем раньше, рассматривать окрестности.
После того как она свернула с дороги, направление ей указывала белесо-серая стена гор. Покрытые снегом вершины поблескивали золотом в те редкие минуты, когда солнце пробивалось сквозь тучи: чаще всего утром и перед самым закатом. Сейчас, когда горная цепь была почти рядом, приходилось быть внимательнее. Окрестности Каэр Морхена славились своей дикостью и недоступностью, а выщербину в гранитной стене, которой следовало руководствоваться, непривычный глаз мог обнаружить с большим трудом. Стоило свернуть в одно из многочисленных ущелий, чтобы потерять ее из виду. Даже она, зная дорогу и помня, где искать перевал, не могла позволить себе отвлечься.
Лес кончился. Перед чародейкой раскинулась широкая, усеянная галькой долина, упирающаяся в обрывистые склоны. По середине долины бежала Гвенллех, Река Белых Камней, бурля пеной меж камней и принесенных потоком стволов. Здесь, в верхнем течении, Гвенллех была всего лишь мелким, хоть и широким ручьем, и ее легко можно было пройти вброд. Ниже, в Каэдвене, в среднем течении, река образовывала непреодолимое препятствие – она с ревом мчалась в глубоких провалах.
Мерин, ступив в воду, ускорил шаг, явно стремясь поскорее добрести до противоположного берега. Трисс слегка придержала его – ручей был мелкий: едва доходил коню до бабок, но камни на дне были скользкие, а течение быстрое и бурунное. Вода бурлила и пенилась вокруг ног лошади.
Чародейка глянула на небо. Усиливающийся холод и ветер здесь, в горах, предвещали пургу, а перспектива провести очередную ночь в гроте либо в каменной расщелине не очень-то привлекала. Конечно, она могла бы, в случае крайней нужды, продолжать путь даже в пургу, могла распознавать дорогу телепатически, могла с помощью магии укрепить себя против холода. Могла, если б это было необходимо. Но такой необходимости она не видела.
К счастью, Каэр Морхен был уже близко. Трисс заставила мерина забраться на пологую осыпь – огромную каменную призму, омытую ледниками и потоками воды, – въехала в плоский проход меж скальными блоками. Стены ущелья вздымались отвесно и, казалось, встречались высоко наверху, разделенные лишь узким штришком неба. Стало теплее, потому что ветер, воющий над скалами, уже не доставал, не хлестал и не кусал ее.
Проход расширился, вывел в балку, а потом в долину, на огромную, округлую, покрытую лесом мульду, раскинувшуюся меж зубастых камней. Чародейка поехала не по пологим, легкодоступным склонам мульды, а поднялась прямо в дебри, в густую чащу. Сухие ветки захрустели под копытами. Мерин, вынужденный переступать через поваленные стволы, захрапел, заплясал, затопал. Трисс натянула поводья, дернула коня за косматое ухо и выругала, ехидно намекнув на его трусость. Конь, казалось, действительно смутился, пошел ровнее и бодрее, сам выбирая дорогу в чаще.
Вскоре они оказались на открытом пространстве, въехали в русло ручейка, едва сочившегося по дну балки. Чародейка внимательно осмотрелась и нашла то, что искала. Над балкой, опираясь на огромные камни, горизонтально лежал могучий ствол, темный, голый, позеленевший от мха. Трисс подъехала ближе, чтобы удостовериться, действительно ли это Путь, а не случайное дерево, поваленное вихрем. Обнаружила почти незаметную узкую тропинку, скрывавшуюся в лесу. Нет, она не ошиблась, это наверняка Путь – бегущая вокруг Каэр Морхена дорожка, забитая препятствиями, на которой ведьмаки совершенствовались в скорости бега и контроле дыхания. Дорожку именовали Путем, но Трисс знала, что юные ведьмаки называли ее иначе: Мучильня.
Прильнув к шее коня, она медленно проехала под стволом. И тут услышала звон камней и быстрые легкие шаги бегущего человека.
Она повернулась в седле, натянула поводья, ожидая, пока ведьмак взбежит на ствол.
Ведьмак взбежал на ствол, стрелой промчался по нему, не замедляя бега, даже не балансируя руками, легко, ловко, мягко, с невероятной грацией. Только мелькнул и тут же скрылся меж деревьев, не задев ни единой ветки. Трисс громко вздохнула, недоверчиво покачала головой. Потому что ведьмаку, судя по росту и фигуре, было около двенадцати лет.
Чародейка ударила буланого пятками, отпустила поводья и рысью направилась вверх по течению ручья. Она знала, что Путь пересекает балку снова в том месте, которое окрестили Горловиной. Ей хотелось еще раз глянуть на маленького ведьмака. Ведь она знала, что в Каэр Морхене детей не тренируют уже почти четверть века.
Особо она не спешила. Тропинка Мучильни извивалась и петляла по бору, на то, чтобы преодолеть ее, ведьмачонку понадобилось бы значительно больше времени, чем ей, едущей наперерез. Однако и медлить тоже не следовало. За Горловиной Путь сворачивал в лес, вел прямо к замку. Если не поймать паренька у пропасти, его можно вообще не увидеть. Трисс уже несколько раз бывала в Каэр Морхене и прекрасно понимала, что видела там только то, что ведьмаки хотели показать, а показать они хотели лишь самую малость из того, что в Каэр Морхене вообще можно было увидеть. Нет, наивной Трисс не была.
Проехав по каменистому руслу ручья, она увидела Горловину – уступ, образованный над яром двумя омшелыми скалами, заросшими искореженными карликовыми деревцами. Она отпустила поводья. Буланый фыркнул и наклонил голову к воде, струящейся меж голышей.
Долго ждать не пришлось. Фигурка ведьмака мелькнула на скале, мальчонка прыгнул, не сбавляя темпа. Чародейка услышала мягкий шлепок, а чуть позже грохот камней, глухой звук падения и тихий крик. Вернее, писк.
Трисс, не раздумывая, соскочила с седла, скинула меховую накидку и помчалась по склону, подтягиваясь за корни и ветви деревьев. Взлетела на скалу с разгона, но поскользнулась на игольнике и упала на колени рядом со скорчившимся на камнях телом. Увидев ее, подросток вскочил как подброшенный пружиной, молниеносно отступил и ловко схватился за меч, перекинутый за спину, но споткнулся и упал между можжевеловым кустом и сосенками. Чародейка не поднималась с колен, а смотрела на мальчика, раскрыв рот от изумления.
Потому что это был вовсе не мальчик.
Из-под пепельной, неровно и неаккуратно подстриженной челки на нее глядели огромные изумрудно-зеленые глаза, самое заметное пятно на маленьком личике с узким подбородком и вздернутым носиком. В глазах стоял испуг.
– Не бойся, – неуверенно сказала Трисс.
Девочка раскрыла глаза еще шире. Она почти не дышала и, похоже, вовсе не вспотела. Не иначе как бегала по Мучильне уже не один день.
– Как ты?
Вместо ответа девочка быстро встала, ойкнула от боли, перенесла вес тела на левую ногу, наклонилась, помассировала коленку. Одета она была во что-то вроде кожаного костюма, сшитого, вернее, сляпанного таким образом, что любой уважающий себя портной, увидев его, взвыл бы от отчаяния и ужаса. Единственным, что в экипировке казалось в меру новым и подогнанным, были высокие, до колен, сапожки, ремни и меч. Точнее, мечик.
– Не бойся, – повторила Трисс, все еще не поднимаясь с колен. – Я слышала, как ты упала, испугалась, потому так бежала…
– Я поскользнулась, – буркнула девочка.
– Ничего не повредила?
– Нет. А что?
Чародейка рассмеялась, попробовала встать, поморщилась от боли, отозвавшейся в щиколотке, чертыхнулась. Села, осторожно выпрямила ногу, выругалась снова.
– Иди сюда, малышка, помоги мне встать.
– Я не малышка.
– Допустим. В таком случае кто ты?
– Ведьмачка!
– Ха! Ну так подойди, ведьмачка, и помоги мне встать.
Девочка не двинулась с места. Она переступила с ноги на ногу и рукой в шерстяной митенке перебирала ремень меча, подозрительно поглядывая на Трисс.
– Не бойся, – улыбнулась чародейка. – Я не разбойница и не чужак какой-нибудь. Меня зовут Трисс Меригольд, я еду в Каэр Морхен. Ведьмаки меня знают. Не таращись. Я одобряю твою бдительность, но будь рассудительной. Как думаешь, добралась бы я сюда, не зная дороги? Ты когда-нибудь встречала на Пути человеческое существо?
Девочка отбросила сомнения и подошла ближе, протянув руку. Трисс поднялась, почти не воспользовавшись помощью. Не в помощи было дело. Ей хотелось рассмотреть девочку вблизи. И прикоснуться к ней.
В зеленых глазках маленькой ведьмачки не было и признаков мутации, прикосновение маленькой ручки тоже не вызывало легкой приятной щекотки, характерной для ведьмаков. Пепельноволосого ребенка, хоть он и бегал тропинкой Мучильни с мечом за спиной, не подвергали Испытанию Травами и Трансмутациям. В этом Трисс была уверена.
– Покажи коленку, малышка.
– Не малышка я!
– Прости, забыла. Но какое-то имя у тебя, надо думать, есть?
– Есть. Я… Цири.
– Очень приятно. Подойди-ка поближе, Цири.
– Со мной ничего не стало.
– Хочу взглянуть, как выглядит твое «ничего». Ну вот, так я и думала. «Ничего» поразительно напоминает разорванные штаны и содранную до живого мяса кожу. Стой спокойно и не бойся.
– Я и не боюсь… Аааа!
Чародейка захохотала и потерла о бедро зудевшую от заклинания руку. Девчушка наклонилась, осмотрела колено.
– О! – сказала она. – Уже не больно! И дырки нет… Это чары?
– Угадала.
– Так ты чаровница?
– Опять угадала. Хоть, признаться, предпочитаю чародейку, а не чаровницу. Чтоб не ошибаться, можешь называть меня по имени. Трисс. Попросту Трисс. Пошли, Цири. Внизу ждет мой конь, в Каэр Морхен поедем вместе.
– Мне надо бежать, – покрутила головой Цири. – Нельзя прерывать бег, а то в мышцах образуется молоко. Геральт говорит…
– Геральт в замке?
Цири надулась, стиснула губы, глянула на чародейку из-под пепельной челки. Трисс снова рассмеялась.
– Хорошо. Не буду выспрашивать. Секрет – это секрет, ты правильно делаешь, что не выбалтываешь его незнакомому человеку. Пошли. Посмотрим на месте, кто есть в замке, а кого нет. А о мышцах не беспокойся, я знаю, как управиться с молочной кислотой. О, вот и мой коняга. Я тебе помогу…
Она протянула руку, но Цири помощь не понадобилась. Она заскочила в седло ловко, легко, почти не отталкиваясь от земли. Мерин дернулся, удивленный, затоптался на месте, но девочка, быстро ухватив поводья, успокоила его.
– Вижу, с конями ты управляешься.
– Я со всем управляюсь.
– Подвинься ближе к луке. – Трисс сунула ноги в стремена, схватилась за гриву. – Дай мне немного места. И не выбей мне глаза своим мечом.
Она тронула мерина пяткой, и они двинулись шагом по руслу ручья, пересекли очередной яр и взобрались на округлый холм. Оттуда уже виднелись прилепившиеся к каменным обрывам руины Каэр Морхена – частично разрушенная трапеция защитного вала, остатки башни и ворот, бочкообразный столб донжона.
Мерин фыркнул и дернул головой, переходя ров по остаткам моста. Трисс натянула поводья. На нее самое не действовали покрывающие дно рва истлевшие черепа и кости. Ей уже доводилось их видеть.
– Не люблю этого, – вдруг проговорила девочка. – Так быть не должно. Умерших надо предавать земле. Под курганом. Ведь верно?
– Верно, – спокойно подтвердила чародейка. – Я тоже так считаю. Но ведьмаки рассматривают это кладбище как… напоминание.
– Напоминание о чем?
– На Каэр Морхен, – Трисс направила коня к растрескавшимся аркам, – напали. Здесь разразилась кровавая битва, в которой погибли почти все ведьмаки. Уцелели только те, которых в тот момент не было в замке.
– Кто напал? И почему?
– Не знаю, Цири, – солгала она. – Это было страшно давно. Спроси ведьмаков.
– Спрашивала, – проворчала девочка. – Они не хотят говорить.
«Я их понимаю, – подумала чародейка. – Ребенку, которого муштруют, чтобы он стал ведьмаком, к тому же девочке, не говорят о таких вещах. Такому ребенку не рассказывают о бойнях и резне. Не ожесточают перспективой того, что и он может когда-либо услышать о себе слова, которые выкрикивали тогда валившие на Каэр Морхен фанатики. Мутант! Чудовище! Монстр! Богами проклятое, природе противное существо! Нет, – подумала она, – я не удивляюсь тому, что ведьмаки не рассказали тебе об этом, малышка Цири. И я тоже не расскажу. У меня, малышка Цири, еще больше причин молчать. Ведь я чародейка, а анонимный пасквиль, широко разошедшийся в списках «Монструм», который взбудоражил фанатиков и подтолкнул их на преступление, тоже, кажется, был делом рук какого-то чародея. Но я, малышка Цири, не признаю коллективной ответственности, не чувствую потребности в покаянии по случаю события, имевшего место за полстолетия до моего рождения. А скелеты, которым суждено быть вечным напоминанием, в конце концов истлеют, обратятся во прах, который развеет ветер, неустанно овевающий склоны, и будут забыты…»
– Они не хотят так лежать, – неожиданно сказала Цири. – Не хотят быть символом, укором совести или предостережением. Они не хотят и того, чтобы их прах развеял ветер.
Трисс быстро подняла голову, услышав изменения в голосе девочки. Моментально уловила магическую ауру, пульсирование и шум крови в висках. Напряглась, но не отозвалась ни словом, боясь прервать и нарушить происходящее.
– Обычный курган. – Голос Цири становился все более неестественным, каким-то металлическим, холодным и злым. – Горстка земли, которая зарастет крапивой. У смерти голубые и холодные глаза, а высота обелиска не имеет значения, не имеют значения и надписи, выбитые на нем. Кто может знать об этом лучше тебя, Трисс Меригольд, четырнадцатая с Холма?
Чародейка обомлела. Она видела, как руки девочки стискивают гриву коня.
– Ты умерла на Холме, Трисс Меригольд, – снова проговорил злой, чужой голос. – Зачем ты сюда приехала? Возвращайся, возвращайся немедленно, а этого ребенка, Дитя Старшей Крови, забери с собой, чтобы отдать его тем, кому он принадлежит. Сделай так, Четырнадцатая. Ибо, не сделав этого, ты умрешь еще раз. Придет день, и Холм вспомнит о тебе. Вспомнят о тебе братская могила и обелиск, на котором выбито твое имя.
Мерин громко заржал, затряс головой. Цири вдруг дернулась, задрожала.
– Что случилось? – спросила Трисс, пытаясь совладать с голосом.
Цири откашлялась, двумя руками поправила волосы, потерла лицо.
– Н-н… ничего… – неуверенно произнесла она. – Устала, поэтому… Поэтому уснула. Надо бежать…
Магическая аура развеялась. Трисс почувствовала, как накатила неожиданно волна холода. Попыталась убедить себя, что это эффект угасания защитного заклинания, хоть и знала, что все не так. Посмотрела вверх, на каменную громаду замка, таращившуюся на нее черными провалами развалившихся бойниц. По телу пробежала дрожь.
Конь зацокал копытами по плитам двора. Чародейка быстро соскочила с седла, подала руку Цири. Воспользовавшись соприкосновением ладоней, осторожно послала магический импульс. И поразилась. Потому что не почувствовала ничего. Никакой реакции, никакого ответа. И никакого сопротивления. В девочке, которая только что создала невероятно сильную ауру, не было даже намека на магию. Теперь это был обыкновенный, неряшливо подстриженный и скверно одетый ребенок.
Но минуту назад ребенок этот не был обыкновенным ребенком.
Трисс не успела обдумать странное явление. Она услышала скрежет окованных железом дверей, донесшийся из темного жерла коридора, зияющего за полуразрушенным порталом. Сбросила накидку, сняла лисью шапочку, быстрым движением головы рассыпала волосы, свою гордость и распознавательный знак – длинные, горящие золотом, пушистые локоны цвета свежего каштана.
Цири изумленно вздохнула. Трисс улыбнулась, радуясь эффекту. Прекрасные длинные пушистые волосы были редкостью, признаком положения, статуса, знаком свободной женщины, самой себе хозяйки. Знаком женщины необычной, ибо обычные девушки носили косы, обычные замужние женщины покрывали волосы чепчиками либо платками. Дамы знатные, включая и королев, завивали и укладывали волосы. Воительницы стриглись коротко. Только друидки и чародейки, да еще распутницы похвалялись естественными гривами, чтобы подчеркнуть независимость и свободу.
Ведьмаки появились, как всегда, неожиданно, как всегда, беззвучно, как всегда, неведомо откуда. Остановились перед ней, высокие, стройные, со скрещенными на груди руками, сместив вес тела на левую ногу, в той позиции, из которой – она знала – можно атаковать мгновенно. Цири встала рядом с ними в такой же позе. В своей карикатурной одежонке она выглядела презабавно.
– Приветствуем тебя в Каэр Морхене, Трисс.
– Приветствую тебя, Геральт.
Он изменился. Казалось, постарел. Трисс знала, что биологически это невозможно. Да, ведьмаки стареют, но слишком медленно, чтобы простой смертный или такая молодая чародейка, как она, могли обнаружить перемены. Но достаточно было одного взгляда, чтобы понять: мутация способна задерживать процесс физического старения, но не психического. Иссеченное морщинами лицо Геральта было лучшим тому доказательством. Трисс с глубочайшей досадой оторвала взгляд от глаз ведьмака. Глаз, которые явно видели слишком многое. К тому же она не заметила в этих глазах того, на что рассчитывала.
– Приветствую, – повторил он. – Рады видеть тебя.
Рядом с Геральтом стоял Эскель, похожий на Волка как брат-близнец, если не считать цвета волос и длинного шрама, уродующего щеку. И самый младший из ведьмаков в Каэр Морхене – Ламберт, как всегда, с неприятной ухмылкой на лице. Весемира не было.
– Приветствуем и приглашаем войти, – сказал Эскель. – Холодно и дует так, словно где-то висельник завелся. А ты куда, Цири? Тебя приглашение не касается. Солнце пока высоко, хоть его и не видно. Еще можно тренироваться.
– Ай-ай, – тряхнула волосами чародейка. – Похоже, подешевела вежливость в Пристанище ведьмаков. Цири встретила меня первой, проводила в замок. Ей положено быть со мной…
– Она здесь обучается, Меригольд, – поморщился Ламберт, изобразив пародию на улыбку. Он всегда называл ее «Меригольд», без «госпожи», без имени. Трисс не любила этого. – Она ученица, – продолжал Ламберт, – а не мажордом. Встреча гостей, даже столь приятных, как ты, не входит в ее обязанности. Пошли, Цири.
Трисс слегка пожала плечами, прикидываясь, будто не замечает смущенных взглядов Геральта и Эскеля. Смолчала. Не хотела смущать их еще больше. А главное, не хотела, чтобы они поняли, как сильно ее интересует и завораживает эта девочка.
– Я отведу коня, – предложил Геральт, потянувшись к поводьям. Трисс украдкой подвинула руку, и их пальцы встретились. Взгляды тоже.
– Я пойду с тобой, – свободно сказала она. – Во вьюках кое-какие нужные мне мелочи.
– Ты доставила мне несколько неприятных минут, – буркнул он, как только они вошли в конюшню. – Я собственными глазами видел твое пышное надгробие. Обелиск, увековечивающий твою геройскую смерть в битве за Содден. Лишь недавно до меня дошли слухи, что это ошибка. Не понимаю, как тебя можно было с кем-то перепутать, Трисс.
– Долгая история, – ответила она. – При случае расскажу. А неприятные минуты – ну что ж, постарайся простить меня.
– Нечего тут прощать. Последнее время мне редко доводилось радоваться, а радость, которую я ощутил, узнав, что ты жива, трудно сравнить с какой-либо иной. Разве только с той, какую я испытываю сейчас, глядя на тебя.
Трисс показалось, что в ней что-то разрывается. Страх перед встречей с беловолосым ведьмаком всю дорогу боролся в ней с надеждой на встречу. А потом – это измученное, истощенное лицо, эти всевидящие больные глаза, слова, холодные и взвешенные, неестественно спокойные, но насыщенные таким чувством…
Она бросилась ему на шею, сразу, не раздумывая. Схватила руку, резко завела себе за шею, под волосы. Мурашки побежали у нее по спине, пронзили таким блаженством, что она чуть было не закричала. Чтобы сдержать и приглушить крик, она нашла губами его губы. Прильнула к ним. Она дрожала, крепко прижимаясь к нему, возбуждая и усиливая в себе страсть, забываясь все больше.
Геральт не забылся.
– Трисс… Прошу тебя…
– Ох, Геральт… Я так…
– Трисс. – Он мягко отстранил ее. – Мы не одни… Сюда идут.
Она взглянула на дверной проем. Тени приближающихся ведьмаков она заметила не сразу, их шаги услышала еще позже. Ну что ж, ее слух, который в принципе она считала обостренным, с ведьмачьим соперничать не мог.
– Трисс, деточка!
– Весемир!
Да, Весемир был действительно стар. Кто знает, не старше ли, чем Каэр Морхен. Но он шел к ней быстрым, энергичным и пружинистым шагом, его рукопожатие было крепким, а руки сильными.
– Рада снова видеть тебя, дедушка.
– Поцелуй меня. Нет, не руку, маленькая чародейка. Руку будешь целовать, когда я окажусь на смертном одре. А это, похоже, вот-вот случится. Ох, Трисс, хорошо, что ты приехала… Кто меня вылечит, если не ты?
– Вылечить? Тебя? От чего? Разве что от мальчишеских штучек! Убери руку с моего зада, старец, не то подпалю твою седую бороду!
– Прости. Все время забываю, что ты выросла и я уже не могу сажать тебя на колени и похлопывать. Что же до моего здоровья… Ох, Трисс, старость не радость. Кости ломит так, что выть хочется. Поможешь старику, девочка?
– Помогу. – Чародейка высвободилась из медвежьих объятий и взглянула на сопровождавшего Весемира ведьмака. Он был молод, казался ровесником Ламберта. Носил короткую черную бороду, которая, однако, не скрывала сильных рябушек после оспы. Это было довольно необычно, потому что ведьмаки, как правило, обладали высоким иммунитетом против заразных болезней.
– Трисс Меригольд. Койон, – представил их Геральт. – Койон проводит с нами первую зиму. Он с Юга, из Повисса.
Молодой ведьмак поклонился. У него были необычно светлые желто-зеленые радужки, а перерезанные красными ниточками хрусталики говорили о тяжелом, хлопотном протекании мутации глаз.
– Идем, деточка, – сказал Весемир, взяв ее за руку. – Конюшня – не место для встречи гостей. Но я не мог дождаться.
Во дворе, меж заслоняющих от ветра стен, Цири занималась под присмотром Ламберта. Ловко балансируя на подвешенной на цепях балке, она с мечом в руке нападала на кожаный мешок, перевязанный ремнями так, чтобы он изображал человеческое тело. Трисс задержалась.
– Плохо! – шипел Ламберт. – Слишком близко подходишь! И не руби вслепую. Я же сказал, самым концом меча по шейной артерии! Где у гуманоида шейная артерия? На макушке? Что с тобой творится? Сосредоточься, княжна!
«Ха! – подумала Трисс. – Стало быть, и впрямь не легенда. Это она. Я верно догадывалась».
Она решила пойти в атаку не откладывая, не позволив ведьмаку выкрутиться.
– Знаменитое Дитя-Неожиданность? – указала она на Цири. – Похоже, вы всерьез взялись выполнять требования судьбы и Предназначения? Только вроде бы сказки у вас перепутались, ребята. В сказках, которые мне рассказывали, пастушечки и сиротки становились княжнами. А тут, вижу, наоборот – княжну переделывают в ведьмачку. Вам не кажется, что это несколько рискованно?
Весемир взглянул на Геральта. Беловолосый ведьмак молчал, его лицо ничего не выражало, даже дрожанием век он не отреагировал на немую просьбу о поддержке.
– Все не так, как ты думаешь, – откашлялся старик. – Геральт привез ее сюда прошлой осенью. У нее нет никого, кроме… Послушай, Трисс, ну как тут не поверить в Предназначение, если…
– Что общего у Предназначения с размахиванием мечом?
– Мы учим ее пользоваться мечом, – тихо проговорил Геральт, повернувшись к чародейке и глядя ей прямо в глаза, – потому что ничему другому научить не можем. Не умеем ничего больше. Предназначение ли, нет ли, но Каэр Морхен теперь ее дом. Во всяком случае, на какое-то время. Тренировки и фехтование забавляют ее, помогают сохранить здоровье. Позволяют забыть о перенесенной трагедии. Теперь это ее дом, Трисс. Другого у нее нет.
– Множество цинтрийцев, – чародейка выдержала взгляд, – убежали после поражения в Вердэн, в Бругге, в Темерию, на Острова Скеллиге. Среди них есть вельможи, бароны, рыцари. Друзья, родственники… как и… подданные этой девчушки. Формально.
– Друзья и родственники после войны не стали ее искать. Не нашли.
– Потому что не им она была предназначена, – не очень искренне, но очень мило улыбнулась Трисс Геральту. Так мило, как только умела. Ей не хотелось, чтобы он говорил таким тоном.
Ведьмак пожал плечами. Трисс, которая немного знала его, сразу же сменила тактику, отказавшись от аргументации.
Снова взглянула на Цири. Девочка, ловко ступая по бревну, проделала быстрый поворот, рубанула легко, тут же отскочила. Манекен закачался на веревке.
– Ну наконец-то! – крикнул Ламберт. – Наконец-то поняла! Отступи и давай еще раз. Хочу удостовериться, что это не случайность!
– Меч, – обернулась Трисс к ведьмакам, – похоже, острый. Бревно, похоже, скользкое и неустойчивое. А учитель похож на идиота, сбивающего девочку с толку своим криком. Не боитесь? Или рассчитываете на то, что Предназначение оградит ребенка?
– Цири почти полгода тренировалась без меча, – сказал Койон. – Умеет двигаться. А мы внимательно следим, потому что…
– Потому что это ее дом, – докончил Геральт тихо, но жестко. Очень жестко. Тоном, пресекающим дискуссию.
– В том-то и дело, – глубоко вздохнул Весемир. – Ты устала, Трисс? Голодна?
– Не отрицаю, – вздохнула она, не пытаясь больше поймать взгляд Геральта. – Честно говоря, валюсь с ног. Последнюю ночь я провела в полуразрушенном пастушьем шалаше, зарывшись в солому и мешки. Уплотнила развалюху с помощью магии, если б не это, окочурилась бы, пожалуй. Мечтаю о чистой постели.
– Поужинаешь с нами. Сейчас. Потом как следует выспишься и отдохнешь. Мы приготовили тебе самую лучшую комнату, ту, что в башне. И поставили там самую лучшую кровать, какая только нашлась в Каэр Морхене.
– Благодарю, – кисло улыбнулась Трисс. «В башне, – подумала она. – Хорошо, Весемир. Сегодня можно и в башне, если тебе так уж важно соблюсти видимость приличия. Могу переночевать в башне. В лучшей кровати, какая только сыскалась в Каэр Морхене. Хоть и предпочитала бы в самой скверной, но с Геральтом».
– Пошли, Трисс.
– Пошли.

Ветер постукивал ставнями, шевелил прикрывающие окно остатки траченного молью гобелена. Трисс в абсолютной тьме лежала на лучшей в Каэр Морхене кровати. И не могла уснуть. И дело было вовсе не в том, что лучшая в Каэр Морхене кровать оказалась древней развалюхой. Нет. Трисс усиленно размышляла. И все отгоняющие сон мысли крутились вокруг одного основного вопроса: почему и зачем ее вызвали в замок? С какой целью?
Болезнь Весемира – не более чем предлог. Весемир – ведьмак. То, что при этом он еще и столетний дед, не мешает многим молодцам завидовать его здоровью. Если б оказалось, что старца, допустим, пырнул жалом мантихор или покусал вурдалак, тогда Трисс еще могла бы поверить, что ее вызвали именно к нему. Но «ломота в костях»? Смех, да и только. «Ломота в костях» – не шибко оригинальное недомогание в чертовски холодных стенах Каэр Морхена. Весемир вылечился бы ведьмачьим эликсиром или – еще проще – крепким ржаным самогоном внутрь и наружно в равных пропорциях. Ему не понадобилась бы чародейка с заклинаниями, фильтрами и амулетами.
Так кто же ее вызвал? Геральт?
Трисс ворочалась в постели, чувствуя волны накатывающего тепла. И возбуждения, усиленного злостью. Тихо выругалась, ударила кулаком по перине, перевернулась на бок. Древнее ложе заскрипело. «Я не владею собой, – подумала она. – Веду себя словно глупая девчонка. Или того хуже – как недоласканная старая дева. Не могу даже логично мыслить».
Она снова выругалась.
«Конечно же, не Геральт. Без эмоций, девица, без эмоций. Вспомни его мину там, в конюшне. Ты уже видывала такие мины, девочка, видела, не обманывай себя. Глупые, покаянные, растерянные мины мужчин, которые хотят забыть, которые сожалеют, которые не желают помнить случившегося, не хотят возвращаться к тому, что было. О боги, иначе не бывает. И ты это знаешь. Ведь у тебя солидный опыт, малышка».
Что касается эротической стороны жизни, то тут Трисс имела право считать себя типичной чародейкой. Началось все с кислого вкуса запретного плода, особо привлекательного из-за суровых правил академии и строжайших наказов преподавательницы, у которой она проходила практику. Потом наступила самостоятельность, свобода и неупорядоченные связи, закончившиеся, как обычно бывает, горечью, разочарованием и воздержанием. Начался долгий период одиночества и, наконец, открытие, что для снятия стрессов и напряжений вовсе не так уж и необходим человек, желающий считать себя твоим господином сразу после того, как перевернется на спину и смахнет пот со лба. Что для успокоения нервов имеются менее хлопотные методы, которые, ко всему прочему, не пачкают полотенца кровью, не пускают под одеялом ветров и не требуют завтрака. Затем пришел краткий и забавный период удовлетворенности собственным полом, закончившийся выводом, что пачканье, ветры и обжорство свойственны отнюдь не только мужчинам. Наконец, как все без малого магички, Трисс перешла на приключения с другими чародеями, спорадические и нервирующие своим холодным, техничным и, как правило, ритуальным протеканием.
И тогда появился Геральт из Ривии. Ведущий беспокойную жизнь ведьмак, связанный странными, беспокойными и бурными отношениями с Йеннифэр, ее сердечной подружкой.
Трисс наблюдала за обоими и завидовала, хоть, казалось, завидовать-то было нечему. Связь явственно приносила несчастье обоим, ведя напрямую к истощению, была болезненной и… вопреки всякой логике продолжалась. Трисс этого не понимала. И ее это интриговало. Интриговало до такой степени, что…
Она соблазнила ведьмака, почти не пользуясь магией. Просто подоспело удачное время, момент, когда они с Йеннифэр в очередной раз осточертели друг другу и бурно расстались. Геральту требовалось тепло, и он хотел забыть обо всем.
Нет, Трисс не стремилась отнять его у Йеннифэр. По сути, подруга была ей нужнее, чем он. Но краткая связь с ведьмаком не разочаровала ее. Она нашла то, что искала, – чувство вины, страха и боли. Его боли. Трисс видела проявление этих эмоций, они ее будоражили, и она не смогла о них забыть, когда пришло время расстаться. А что такое своя боль, поняла недавно. В тот момент, когда неодолимо возжелала снова быть с ним. Ненадолго, на мгновение, но быть.
А теперь он так близко…
Трисс сжала пальцы в кулак и принялась колотить по подушке. «Нет, – подумала она, – не будь дурочкой, малышка. Не думай об этом. Думай о…»
О Цири? Неужели…
Да, вот истинная причина ее визита в Каэр Морхен. Пепельноволосая девочка, из которой в замке хотят сделать ведьмака. Настоящую ведьмачку. Мутантку. Машину для убийства, такую, как они сами.
«Это ясно, – подумала она вдруг, снова чувствуя возбуждение, но теперь, однако, совершенно иного рода. – Это ясно. Они собираются мутировать ребенка, подвергнуть его Испытанию Травами и Трансмутации, но не знают, с какого бока подступиться. Из стариков жив один Весемир, а Весемир всего лишь учитель фехтования. Скрытая в подземельях Каэр Морхена лаборатория, покрытые пылью бутыли с легендарными эликсирами, печи, перегонные кубы и реторты… Никто не знает, как этим пользоваться. Потому что, совершенно ясно, мутагенные эликсиры разработал в незапамятные времена какой-то чародей-ренегат, а его наследники годами совершенствовали их, годами с помощью магии контролировали процесс трансмутации, которым подвергали детей. И однажды цепь прервалась. Не хватило магических знаний и способностей.
У ведьмаков есть травы, лаборатория. Они знают рецептуру. Но у них нет чародея…
Как знать, – думала она, – может, и пытались? Давали детям декокты, приготовленные без участия магии?»
Она вздрогнула при мысли о том, что могло твориться с теми детьми.
«А теперь, – подумала она, – собираются мутировать девочку, но не знают как. А это может означать… Это может означать, что от меня ждут помощи. И я увижу то, чего не видел ни один ныне живущий чародей, познакомлюсь с тем, с чем ни один ныне живущий чародей не познакомился. Знаменитые травы, хранящиеся в величайшем секрете культуры вирусов, прославленные таинственные рецептуры…
И именно я поднесу пепельноволосому ребенку набор эликсиров, мне доведется наблюдать мутационные Изменения, собственными глазами видеть, как…
Как умирает пепельноволосое дитя.
О нет. – Трисс вздрогнула. – Никогда. Ни за что.
Впрочем, пожалуй, я раньше времени начинаю волноваться. Пожалуй, не в этом дело. За ужином мы беседовали, сплетничали о том о сем. Несколько раз я пыталась навести разговор на Дитя-Неожиданность. Впустую. Они тут же меняли тему.
Я наблюдала за ними. Весемир был сдержан и озабочен. Геральт неспокоен, Ламберт и Эскель неестественно веселы и болтливы, Койон естественен до неестественности. Искренна и открыта была только Цири, зарумянившаяся от мороза, растрепанная, счастливая и чертовски голодная. Они поедали похлебку с пряностями, густую от гренок и сыра, а Цири удивилась, что не подали грибков. Они пили сидр, но девочка получила воду, чем была явно удивлена и разочарована. «Где салат?» – взвизгнула она вдруг, а Ламберт резко и укоризненно глянул на нее и велел снять локти со стола.
Грибочки и салат. В декабре?
Ясно, – подумала Трисс. – Ее кормят легендарными пещерными грибками, неизвестной науке горной растительностью, поят знаменитыми напитками из таинственных трав. Девочка развивается быстро, набирается сатанинской, ведьмачьей кондиции. Естественным путем, без мутации, без риска, без гормональной революции. Но чародейке этого знать не положено. Для чародейки это секрет. Ничего они мне не скажут, ничего не покажут.
Я видела, как эта девчушка бегает. Видела, как она с мечом пляшет на бревне, ловкая и быстрая, полная прямо-таки кошачьей грации, двигается словно акробатка. Я должна, – подумала она, – обязательно должна ее увидеть раздетой, посмотреть, как она развивается под влиянием того, чем ее здесь пичкают. А вдруг да удастся выкрасть и вывезти пробы грибочков и салата? Ну, ну…
А доверие? Чихала я на ваше доверие, ведьмаки. В мире процветают рак, черная оспа, столбняк и белокровие, есть аллергия, есть синдром неожиданной смерти новорожденных. А вы укрываете от мира ваши грибочки, из которых, возможно, удалось бы дистиллировать спасающие жизнь лекарства. Держите в секрете даже от меня, перед которой похваляетесь дружбой, уважением и доверием. Даже я не могу увидеть не только лабораторию, но и задрипанные грибки!
Зачем же вы меня сюда притащили? Меня, чародейку?
Магия!»
Трисс захохотала.
«Ну, – подумала она, – вот я вас и поймала, ведьмаки! Цири нагнала на вас такого же страха, как и на меня. Погрузилась в сон наяву, начала вещать, прорицать, выдавать ауру, которую вы ощущаете почти так же хорошо, как и я. Безотчетно психокинетически схватила что-то или силой воли согнула оловянную ложку, уставившись на нее за обедом. Отвечала на вопросы, которые вы задавали мысленно, а может, и на те, что вы даже в мыслях боитесь себе задавать. И вас обуял страх. Вы сообразили, что ваша Неожиданность гораздо более неожиданна, чем вы могли подумать.
Вы сообразили, что приютили в Каэр Морхене Исток.
Что без чародейки вам не управиться.
А нет ни одной дружески к вам расположенной чародейки и ни одной, которой вы могли бы довериться. Кроме меня и…
И кроме Йеннифэр».
Ветер взвыл, захлопал ставнями, вздул гобелен. Трисс Меригольд перевернулась на спину, принялась задумчиво грызть ноготь большого пальца.
«Геральт не пригласил Йеннифэр. Пригласил меня. Так, может быть… Как знать. Возможно. Но если все так, как я думаю, то почему…
Почему?..»
– Почему ты не пришел сюда, ко мне? – тихо крикнула она в темень. Возбужденно и зло.
Ей ответил ветер, завывающий в руинах.

Утро было солнечное, но чертовски холодное. Трисс проснулась замерзшая, невыспавшаяся, но успокоенная и решившаяся.
В холл она спустилась последней. С удовлетворением встретила взгляды, награждавшие ее усилия, – дорожную одежду она сменила на простое, но эффектное платье, умело воспользовалась магическими ароматизаторами и немагической, но дьявольски дорогой косметикой. Трисс ела овсянку, перебрасываясь с ведьмаками малозначительными и банальными фразами.
– Опять вода? – вдруг заворчала Цири, заглянув в кубок. – У меня от воды зубы болят! Я хочу соку! Того, голубого!
– Не сутулься, – сказал Ламберт, краешком глаза глянув на Трисс. – И не утирайся рукавом! Кончай есть, пора на занятия. Дни все короче.
– Геральт. – Трисс покончила с овсянкой. – Вчера Цири упала на Пути. Ничего страшного, виной ее шутовская одежда. Все это подогнано отвратительно, вернее, не подогнано вовсе и мешает ей двигаться.
Весемир кашлянул, отвел глаза. «Так, – подумала чародейка, – значит, это твоя работа, Мастер меча. Факт, похоже, кафтанчик скроен мечом, а сшит наконечником стрелы».
– Дни, и верно, все короче, – начала она, не дождавшись комментариев. – Но сегодняшний мы сократим еще больше. Ты кончила, Цири? Пошли со мной. Сделаем необходимые поправки в твоем обмундировании.
– Она бегает в нем уже год, Меригольд, – зло бросил Ламберт. – И все было в порядке, пока…
– …пока не явилась баба, которая не может видеть немодную и плохо сидящую одежду? Ты прав, Ламберт. Но баба явилась – и порядок рухнул, пришло время великих перемен. Идем, Цири.
Девочка замялась, взглянула на Геральта. Геральт кивнул, улыбнулся. Хорошо. Так, как умел улыбаться раньше, когда…
Трисс отвела глаза. Улыбка предназначалась не ей.

Комната Цири была точной копией жилищ ведьмаков. Как и у них, здесь не было практически ничего, кроме сколоченной из досок лежанки, табурета и сундучка. Стены и двери своих жилищ ведьмаки украшали шкурами забитых на охоте зверей – оленей, рысей, даже росомах. На дверях же комнатки Цири висела шкура гигантской крысы с отвратительным чешуйчатым хвостом. Трисс поборола в себе желание сорвать вонючую гадость и выкинуть в окно.
Девочка, стоя около лежанки, выжидающе смотрела на нее.
– Попытаемся, – сказала чародейка, – слегка подправить твой… балахон. Мне всегда удавались кройка и шитье, думаю, управлюсь и с этой козловой шкурой. А ты, ведьмачка, когда-нибудь держала в руке иглу? Тебя научили хоть чему-то сверх того, чтобы дырявить мечом мешки с сеном?
– Когда я была в Заречье, в Кагене, приходилось прясть, – неохотно буркнула Цири. – Шить мне не позволяли, потому что я только портила лен и напрасно тратила нитки. После меня все надо было распарывать. Ужасненько скучная эта штука – прядение, ой-ёй!
– Факт, – захохотала Трисс. – Скучнее не придумаешь. Я тоже не люблю прясть.
– А приходилось? Мне да, потому как… Но ты же чаров… Чародейка. Ты же можешь все выколдовать! А свое красивое платье… ты его… выколдовала?
– Нет, – улыбнулась Трисс. – Но и не сама сшила. Не настолько уж я способная.
– А как ты сделаешь мне одежду? Волшебством?
– Зачем? Достаточно магической иглы, которой мы с помощью заклинаний добавим немного прыти, а если понадобится…
Трисс медленно провела рукой по обведенной бахромой дырке на рукаве курточки, пробормотала заклинание, одновременно активируя амулет. От дырки не осталось и следа. Цири запищала от восторга:
– Это волшебство! Теперь у меня будет волшебная курточка! Хо!
– Пока не сошью нормальной, но приличной. Ну а теперь снимай все, девочка моя, переоденешься в другое. Надеюсь, это не единственная твоя одежда?
Цири покачала головой, приподняла крышку сундучка, показала вылинявшее просторное платьице, серо-голубой кафтанчик, льняную рубашку и шерстяную блузку, напоминающую хламиду.
– Это мое, – сказала она. – В этом я сюда приехала. Но теперь не ношу. Бабьи шмотки.
– Понятно, – насмешливо поморщилась Трисс. – Бабьи не бабьи, а пока придется надеть. Ну, живей раздевайся. Дай-ка я помогу… Ё-моё! Это что такое?
Руки девочки были покрыты огромными, налитыми кровью синяками. Многие уже пожелтели, некоторые были совсем свежими.
– Это еще что, черт возьми? – зло повторила волшебница. – Кто тебя так отделал?
– Это? – Цири глянула на руки, словно была удивлена количеством синяков. – Ах это… Ветряк. Очень медленно работала.
– Что за ветряк? Говори толком!
– Ну ветряк, – повторила Цири, поднимая на волшебницу свои огромные глаза. – Ну такой… Ну… Я на нем учусь вывертываться при нападении. У него такие лапы из палок, и он крутится и размахивает этими лапами. Надо очень быстро прыгать и уворачиваться. Надо вырабатывать… лефрекс. Ежели нет лефрекса, то ветряк хватает тебя палкой. Вначале этот ветряк ужасненько поколачивал. Ну а теперь-то…
– Снимай штанишки и рубаху. О боги! Дева! Как ты вообще можешь ходить? Бегать?
Оба бедра и ляжки были черно-синими от кровоподтеков и припухлостей. Цири вздрогнула и зашипела, пятясь от волшебницы. Трисс выругалась по-краснолюдски. Хуже некуда.
– Тоже ветряк? – спросила она, пытаясь сохранять спокойствие.
– Это? Нет. Вот это ветряк. – Цири равнодушно указала на роскошный синяк пониже левого колена. – А эти – другие… Это маятник. На маятнике я отрабатываю шаги с мечом. Геральт говорит, что я уже в норме… На маятнике. Говорит, у меня есть это… ну… Чутье. Вот – чутье есть.
– А если не хватит чутья, – скрежетнула зубами Трисс, – тогда, полагаю, маятник тебя саданет?
– Обязательно, – поддакнула девочка, глядя на чародейку и явно насмехаясь над ее неведением. – Еще как саданет-то!
– А здесь? На боку? Это что было? Кузнечный молот?
Цири зашипела от боли и покраснела.
– С гребенки свалилась…
– …и гребенка по тебе саданула, – докончила Трисс. Ей было все труднее сдерживаться.
– Ну как же гребенка может садануть, – фыркнула Цири, – если она вкопана в землю? Не может! Я просто упала. Училась делать пируэт в подскоке, и у меня не вышло. Вот и синяк. Потому что ударилась о столбик.
– И лежала два дня? И дышать было трудно? Болит?
– И вовсе нет. Койон размассировал меня и снова посадил на гребенку. Так надо, понимаешь? Иначе испугаешься навсегда.
– Что-что?
– Испугаешься навсегда, – гордо повторила Цири, отбрасывая со лба пепельную челку. – Не знаешь? Даже если с тобой что-то случится, надо все равно сразу же возвращаться на снаряд, иначе станешь трусить, а если будешь трусить, то фига с два у тебя получится. Нельзя отказываться от тренировки. Так сказал Геральт.
– Надо будет запомнить, – процедила волшебница. – Да и то, что автор – Геральт. Недурственный рецепт на жизнь, только я не уверена, годится ли он при любых обстоятельствах. Но его довольно легко реализовать за чужой счет. Итак, отказываться нельзя. Даже если тебя повалят на землю и примутся колотить как только могут, ты должна встать и продолжать тренировки. Иначе… фига с два?
– Конечно. Ведьмак не боится ничего.
– Серьезно? А ты, Цири? Тоже ничего не боишься? Отвечай честно.
Девочка отвернулась, закусила губу.
– Никому не скажешь?
– Не скажу.
– Больше всего я боюсь двух маятников. Двух сразу. И ветряка, но только когда его запускают с большой скоростью. И еще есть такая длинная жердь. На нее-то я все еще должна лазить с этим, как его, страхом… не, страховкой. Ламберт говорит, что я растяпа и недотепа, но это вовсе не так. Геральт мне сказал, что у меня немного в другом месте центр тяги… не, тяжести, потому что я девочка. Просто надо больше заниматься, разве что… Я хотела тебя о чем-то спросить. Можно?
– Можно.
– Если ты разбираешься в магии и заклинаниях… Если можешь волшебствовать… Ты можешь сделать так, чтобы я стала мальчишкой?
– Нет, – ответила Трисс ледяным голосом. – Не могу.
– Хм… – явно опечалилась юная ведьмачка. – А не можешь хотя бы…
– Хотя бы что?
– Ну, не можешь ли ты сделать так, чтобы мне не приходилось… – Цири залилась румянцем. – Давай на ушко скажу.
– Говори, – наклонилась Трисс. – Слушаю.
Цири, покраснев еще сильнее, приблизила губы к каштановым волосам чародейки.
Трисс быстро выпрямилась, глаза у нее запылали.
– Сегодня? Сейчас?
– Угу.
– Затраханные мудаки! – рявкнула чародейка и пнула табурет так, что тот врезался в дверь, сбив с нее крысиную шкуру. – Зараза, мор, чума и проказа! Убью проклятых кретинов!!!

– Успокойся, Меригольд, – сказал Ламберт. – Волноваться вредно и, главное, нет причин.
– Не учи меня! И перестань называть «Меригольд»! А еще лучше, если вообще замолчишь. Я не с тобой говорю. Весемир, Геральт, кто-нибудь из вас видел, как вы отделали ребенка? У нее на теле живого местечка нет!
– Дитя, – серьезно сказал Весемир. – Не позволяй эмоциям овладеть тобой. Ты была воспитана иначе, видела, как детей воспитывают по-другому. Родина Цири – Юг, там девочек и мальчиков воспитывают совершенно одинаково, никакой разницы, как у эльфов. На пони ее посадили, когда ей было пять лет от роду, а когда стукнуло восемь – она уже ездила на охоту. Ее учили пользоваться луком, копьем и мечом. Синяки для Цири – не новость…
– Не рассказывайте мне баек, – возмутилась Трисс. – Не прикидывайтесь идиотами. Здесь – не пони, не прогулки и не катание на санках. Здесь Каэр Морхен! На ваших ветряках и маятниках, на вашей Мучильне поломали кости и свернули шеи десятки мальчиков, закаленных и испытанных жизнью бродяг, подобных вам, которых вы собирали по большакам и вытаскивали из канав. Жилистых, битых жизнью сорванцов и гуляк. А какие шансы у Цири? Даже воспитанная на Юге, даже по-эльфьему, даже такой гром-бабой, как Львица Калантэ, эта малышка по-прежнему была и остается княжной. Нежная кожа, изящное сложение, легкий костяк… Это девочка! Кого вы намерены из нее сотворить? Ведьмака?
– Эта девочка, – тихо и спокойно проговорил Геральт, – эта нежная маленькая княжна пережила бойню в Цинтре. Предоставленная самой себе, она пробралась сквозь когорты Нильфгаарда. Ухитрилась избежать рыскающих по селам мародеров, которые грабили и изничтожали все живое. Продержалась две недели в лесах Заречья совершенно одна. Месяц бродила с кучкой беженцев, тяжко вкалывала наравне со всеми и наравне со всеми голодала. Почти полгода батрачила в деревне, когда ее приютила семья кметов. Поверь, Трисс, жизнь научила ее и закалила не хуже, чем подобных нам бродяг, собранных в Каэр Морхене с большаков и из канав. Цири не слабее подобных нам, нежеланных, незаконнорожденных, подкинутых ведьмакам в корчмах, словно котята в ивовых корзинках. А то, что она девочка… Какое это имеет значение?
– И ты еще спрашиваешь? Смеешь спрашивать? – крикнула чародейка. – Какое это имеет значение? А такое, что девочка, не будучи подобна вам, имеет свои собственные дни! И с большим трудом это переносит! А вы хотите, чтобы она выблевывала свои легкие на Мучильне и каких-то идиотских ветряках!
Хоть Трисс и была чертовски зла, но почувствовала огромное удовлетворение при виде поглупевших физиономий молодых ведьмаков и вдруг отвисшей челюсти Весемира.
– Вы даже не знали, – покачала она головой уже спокойно, но с мягким укором. – Тоже мне – опекуны! Девочка стесняется говорить об этом, потому что ее научили о таких неприятностях мужчинам не говорить. И стыдится слабости, боли, того, что она не такая ловкая, как обычно. Хоть кто-нибудь из вас подумал об этом? Заинтересовался? Попробовал догадаться, что ей мешает? А может, она впервые в жизни закровоточила у вас, здесь, в Каэр Морхене? И плакала по ночам, ни у кого не находя сочувствия, даже просто понимания? Хоть кто-нибудь из вас вообще об этом подумал?
– Прекрати, Трисс, – тихо охнул Геральт. – Достаточно. Ты добилась, чего хотела. А может, и больше, чем хотела.
– Пропади все пропадом, – выругался Койон. – Хороши ж мы были, ничего не скажешь. Эх, Весемир, но ты-то…
– Замолчи, – буркнул старый ведьмак. – Ничего не говори.
Совершенно неожиданно повел себя Эскель, который встал, подошел к чародейке, низко поклонился, взял ее руку и уважительно поцеловал. Она быстро отдернула руку. Не для того чтобы продемонстрировать злобу и раздражение, а чтобы прервать приятную, пронзившую ее вибрацию, вызванную прикосновением ведьмака. Эскель эманировал сильно. Сильнее, чем Геральт.
– Трисс, – сказал он, озабоченно потирая чудовищный шрам на щеке. – Помоги нам. Просим. Помоги нам, Трисс.
Чародейка глянула ему в глаза, сжала губы.
– В чем? В чем я должна помочь, Эскель?
Эскель снова потер шрам, взглянул на Геральта. Беловолосый ведьмак наклонил голову, прикрыл глаза рукой. Весемир громко откашлялся.
В этот момент скрипнула дверь, и в холл вошла Цири. Кашель Весемира перешел во что-то вроде хриплого, громкого вздоха. Ламберт раскрыл рот. Трисс сдержала смех.
Цири, подстриженная и причесанная, шла к ним мелкими шажочками, осторожно придерживая темно-голубое платьице, подрезанное снизу и подогнанное по фигурке, но еще несущее на себе следы перевозки во вьюках. На шее девочки поблескивал второй презент от чародейки – черная змейка из лаковой кожи с рубиновым глазком и золотой застежкой.
Цири задержалась перед Весемиром. Не очень зная, что делать с руками, засунула большие пальцы за поясок.
– Я не могу сегодня тренироваться, – медленно и четко проговорила она в абсолютной тишине, – потому что я… я… – Она взглянула на чародейку. Трисс подмигнула ей, скорчив рожицу, как довольный озорством сорванец, пошевелила губами, подсказывая выученную причину. – Я… мне… нездоровится, – докончила Цири громко и гордо, задрав нос чуть не до бревенчатого потолка.
Весемир снова раскашлялся. Но Эскель, милый Эскель, не потерял головы и опять повел себя так, как и положено.
– Конечно, – сказал он, улыбнувшись. – Это понятно и очевидно. Мы отложим обучение до тех пор, пока ты… пока тебе не перестанет… нездоровиться. Теоретические занятия тоже сократим, а если ты почувствуешь себя плохо, то и вовсе отменим. Если тебе понадобятся медикаменты либо…
– Этим займусь я, – вмешалась Трисс, тоже улыбнувшись. Легко и свободно.
– Да… – Только теперь Цири слегка зарумянилась и взглянула на старого ведьмака. – Дядя Весемир, я попросила Трисс… То есть госпожу Меригольд, чтобы… Потому что… Ну, чтобы она осталась с нами. Подольше. Долго. Но Трисс сказала, что ты должен дать на это согласие или как-то так… Дядя Весемир! Согласись!
– Соглашаюсь… – прокашлялся Весемир. – Конечно, соглашаюсь!
– Мы ужасно рады. – Только теперь Геральт отнял руку ото лба. – Нам ужасно приятно, Трисс.
– Ужасненько, – пискнула Цири.
Чародейка слегка кивнула Цири и невинно взмахнула ресницами, накручивая на палец каштановый локон. У Геральта было каменное лицо.
– Ты очень правильно и тактично поступила, Цири, – сказал он, – предложив госпоже Меригольд подольше погостить в Каэр Морхене. Я горжусь тобой, Цири.
Цири покраснела, широко улыбнулась. Чародейка подала ей следующий условный знак.
– А теперь, господа, – сказала девочка, еще выше задирая нос, – оставляю вас одних, потому как вы наверняка желаете обсудить с Трисс различные важные проблемы. Госпожа Меригольд, дядя Весемир, милостивые государи… Я прощаюсь. Временно.
Она грациозно присела и вышла из холла, медленно и с достоинством ступая по лестнице.
– Дьявольщина, – прервал тишину Ламберт. – Подумать только, а я не верил, что она и вправду княжна.
– Поняли, обалдуи? – Весемир осмотрелся. – Если утром она натянет платьице… И чтобы мне никаких тренировок… Ясно?
Эскель и Койон окинули старика взглядами, лишенными даже признаков почтения. Ламберт открыто фыркнул. Геральт смотрел на чародейку. Она улыбалась.

– Условия? – явно обеспокоился Эскель. – Трисс, мы же поклялись, что облегчим Цири тренировки. Какие тебе еще нужны условия?
– Ну, условия, пожалуй, не самое удачное слово. Назовем это советами. Я дам вам три совета, и вы будете им строго следовать. Если, конечно, вам важно, чтобы я осталась и помогла воспитывать малышку.
– Слушаем, – сказал Геральт. – Говори, Трисс.
– Прежде всего, – начала она, насмешливо улыбаясь, – необходимо разнообразить меню Цири. В особенности ограничить присутствие в нем секретных грибочков и таинственной зелени.
Геральт и Койон владели собой прекрасно. Ламберт и Эскель немного хуже. Весемир не владел вообще. «Ну что ж, – подумала Трисс, глядя на его смешно обеспокоенную мину, – в его времена мир был лучше. Лицемерие считалось пороком, которого надлежало стыдиться. Искренность не осуждалась».
– Меньше отваров из малоизвестных трав, – продолжала она, стараясь сдержать смех, – а больше молока. У вас есть козы. Доение никакое не искусство, увидишь, Ламберт, научишься мгновенно.
– Трисс, – начал Геральт, – послушай…
– Нет, ты послушай. Вы не подвергали Цири резкой мутации, не затрагивали гормонов, не пробовали эликсиры и травы. И за это вам хвала. Это было разумно, по-человечески. Вы пока что не нанесли ей вреда ядами, тем более нельзя ее калечить теперь.
– О чем это ты?
– Грибочки, секреты которых вы так оберегаете, – пояснила она, – действительно сохраняют девочку в прекрасной форме и укрепляют мышцы. Травы гарантируют идеальный обмен веществ и ускоряют развитие. Однако все, вместе взятое, дополненное тренировками, приводит к определенным изменениям в строении тела. В жировой ткани. Цири – женщина. Если вы не калечили ее гормонально, то не калечьте физически. Когда-нибудь она может обидеться на вас за то, что вы так безжалостно лишили ее женских… атрибутов. Вы понимаете, о чем я?
– А как же, – буркнул Ламберт, бесстыже рассматривая бюст Трисс, натягивающий ткань платья. Эскель кашлянул и испепелил юного ведьмака взглядом.
– Пока что, – медленно проговорил Геральт, тоже стрельнув глазами, – ты, надеюсь, не обнаружила в ней ничего необратимого?
– Нет, – улыбнулась она. – К счастью, нет. Она развивается нормальной и здоровой, сложена как юная дриада, приятно смотреть. Но, пожалуйста, соблюдайте умеренность в использовании ускорителей.
– Будем соблюдать, – пообещал Весемир. – Благодарим за предупреждение, дитя. Что еще? Ты говорила о трех… советах.
– Именно. Вот второй: нельзя допустить, чтобы Цири здесь одичала. Ей необходим контакт с миром. С ровесниками. Она должна получить приличное образование и подготовиться к нормальной жизни. Пока пусть себе размахивает мечом. Без мутации ведьмачка из нее все равно не получится, но ведьмачья тренировка ей не повредит. Времена сейчас трудные и опасные, сумеет защититься, если понадобится. Как эльфка. Но вы не имеете права похоронить ее тут, в вашей глухомани. Она должна приобщиться к нормальной жизни.
– Ее нормальная жизнь сгорела вместе с Цинтрой, – проворчал Геральт. – Однако, Трисс, ты, как всегда, права. Мы уже думали об этом. Придет весна, отвезу ее в храмовую школу к Нэннеке, в Элландер.
– Очень удачная мысль и мудрое решение. Нэннеке – исключительная женщина, а храм богини Мелитэле – исключительное место. Безопасное, верное, гарантирующее необходимое девочке воспитание. Цири знает?
– Знает. Скандалила несколько дней, но в конце концов приняла к сведению. Сейчас даже с нетерпением ждет весны, ее подбадривает перспектива поездки в Темерию. Интересует окружающий мир.
– Как и меня в ее возрасте, – улыбнулась Трисс. – И это сравнение опасно приближает нас к третьему совету. Самому важному. И вы знаете какому. Не делайте глупых мин. Я – чародейка, забыли? Не знаю, сколько времени вам потребовалось на то, чтобы распознать магические способности Цири. Мне – не больше получаса, и я уже поняла, кого, вернее, что представляет собою девочка.
– И что же?
– Исток!
– Невероятно!
– Вероятно! Даже наверняка. Цири – Исток, у нее медиумические способности. Больше того, эти способности вызывают опасение. Только и исключительно поэтому вы притащили меня в Каэр Морхен, верно? Я права? Только и исключительно поэтому?
– Да, – после недолгого молчания подтвердил Весемир.
Трисс незаметно с облегчением вздохнула. Она опасалась, что подтвердит Геральт.

* * *

Назавтра выпал первый снег. Вначале слабый, он вскоре перешел в метель. Шел всю ночь, а наутро стены Каэр Морхена утонули в заносах. О том, чтобы бегать по Мучильне, нечего было и думать, тем более что Цири все еще чувствовала себя неважно. Трисс подозревала, что ведьмачьи ускорители могли быть причиной менструальных нарушений. Однако уверенности не было, об этих снадобьях она практически не знала ничего, а Цири, несомненно, была единственной девочкой на свете, которой таковые давали. Ведьмакам она о своих подозрениях не сказала. Не хотела огорчать и тревожить, предпочитала использовать собственные методы. Напоила Цири эликсирами, повязала ей на талии под платьицем шнурок активных яшм и запретила производить какие-либо усилия, в особенности же дико гоняться с мечом за крысами.
Цири скучала, сонно бродила по замку, наконец из-за отсутствия других развлечений присоединилась к Койону, занимавшемуся уборкой конюшни, чисткой и ремонтом упряжи.
Геральт, что вызвало бешенство чародейки, где-то пропадал и появился лишь под вечер, притащив подстреленную косулю. Трисс помогла ему разделать добычу. Хоть страшно брезговала запахом мяса и крови, но хотела быть рядом с ведьмаком. Рядом. Как можно ближе. В ней набирала силу холодная, ожесточенная решимость. Она не желала больше спать одна.
– Трисс! – неожиданно крикнула Цири, с топотом сбегая по лестнице. – Можно я сегодня лягу у тебя? Трисс, я тебя прошу, ну разреши! Прошу тебя, Трисс!
Снег падал и падал. Посветлело лишь, когда наступил Midinvaern – День Зимнего Солнцестояния. Мидинваэрн.

Глава третья

На третий день умерли все дети, кроме одного отрока годов едва десяти. Оный, мучимый бурным безумием, вдруг впал в глубокое беспамятство. Очи его стали аки стекло, он непрестанно хватал руками покрывало либо водил ими в воздухе, как бы желаючи ухватить перо пишущее. Дыхание стало громким и хриплым, пот хладный, липучий и смердящий выступил на коже. Тогда снова ввели ему эликсир в жилы, и приступ повторился. На сей раз начался из носа кровоток, а кашель перешел во рвоту, после коей отрок совсем светшал и обессилел. 
Признаки таковые не мягчали два дни. Кожа отрока, прежде залитая потом, сухой стала и горячей, пульс утратил полноту и жесткость, был, однако же, довольно сильным, скорее медлительным, нежели быстрым. Ни единого разу отрок сей уж не приходил в себя и не кричал боле. 
Наконец настал день седьмый. Отрок очнулся как бы ото сна и отверст очи, а очи его были како у змеи… 
Карла Деметрия Крест
Испытание Травами и иные тайные ведьмаков практики, собственными глазами наблюдавшиеся. Манускрипт исключительно для ознакомления Капитула Чародеев

– Ваши опасения были необоснованными, совершенно беспочвенными, – поморщилась Трисс, опершись локтями о стол. – Миновали времена, когда волшебники охотились за Истоками и магически одаренными детьми, силой, а то и обманом вырывали их из рук родителей или опекунов. Вы что, серьезно считали, что мне захочется отнять у вас Цири?
Ламберт фыркнул и отвернулся. Эскель и Весемир глянули на Геральта, но тот молчал. Он смотрел в сторону, все время поигрывая своим серебряным медальоном ведьмака – головой волка, ощерившего клыки. Трисс знала, что медальон реагирует на магию. В такую ночь, как Мидинваэрн, когда воздух прямо-таки вибрирует от магии, медальоны ведьмаков должны дрожать не переставая, раздражать и беспокоить.
– Нет, детка, – наконец проговорил Весемир. – Знаем, ты бы этого не сделала. Но знаем и то, что ты обязана сообщить о ней Капитулу. Давным-давно известно, что это входит в обязанности каждого чародея и чародейки. Да, вы наблюдаете за такими детьми, чтобы потом в подходящий момент соблазнить их магией, склонить…
– Успокойтесь, – холодно прервала она. – Я не скажу о Цири никому. Капитулу тоже… Что вы так смотрите?
– Удивлены легкостью, с которой ты обещаешь хранить тайну, – спокойно сказал Эскель. – Прости, Трисс, не хотелось бы тебя обижать, но куда подевалась ваша легендарная лояльность по отношению к Совету и Капитулу?
– Многое произошло. Война многое изменила. А битва за Содден и того больше. Не хочу утомлять вас политикой, но некоторые проблемы и вопросы, простите, вообще секретны, и я не имею права их раскрывать. Что же касается лояльности… Я лояльна. Но можете поверить, в этом деле я могу быть лояльной по отношению и к Капитулу, и к вам.
– Такая двойная лояльность, – впервые за вечер Геральт посмотрел ей в глаза, – чертовски трудная штука. Она редко кому удается, Трисс…
Чародейка взглянула на Цири. Девочка с Койоном сидели на медвежьей шкуре в дальнем углу холла и играли в ладушки. Игра была однообразной, оба были одинаково ловкими, ни один не мог прихлопнуть руку другого. Однако им это явно не мешало и не портило забавы.
– Геральт, – сказала Трисс. – Найдя Цири там, над Яругой, ты забрал ее с собой. Привез в Каэр Морхен, спрятал от мира, не хочешь, чтобы даже близкие ребенку люди знали, что она жива. Что-то мне неизвестное заставило тебя поверить в существование Предназначения, в то, что мы находимся в его власти и оно руководит нами во всех наших поступках. Я тоже так считаю, всегда так считала. Ежели Предназначение пожелает, чтобы Цири стала волшебницей, она ею станет. Ни Капитул, ни Совет не должны о ней знать, не должны за ней наблюдать либо уговаривать ее. Сохранив ваш секрет, я вовсе не предам Капитул. Но, как вы сами понимаете, есть тут одна загвоздка.
– Если б одна, – вздохнул Весемир. – Говори, дитя мое.
– У девочки магические способности, и ими нельзя пренебрегать. Это чревато…
– Чем?
– Неконтролируемые способности опасны. Для Истока и для окружения. Окружению Исток может угрожать по-всякому. Себе – только одним: болезнью мозга. Чаще всего – кататонией.
– Тысяча дьяволов! – после долгого молчания проговорил Ламберт. – Вот слушаю я вас и думаю: кто-то тут уже явно тронулся умом, того и гляди начнет угрожать окружающим. Предназначение, Истоки, чудеса, невидимки… Ты не перебарщиваешь, Меригольд? Она что, первый ребенок, которого приволокли в замок? Никакого Предназначения Геральт не нашел, просто отыскал очередного осиротевшего и бездомного ребенка. Мы научим ее пользоваться мечом и выпустим в мир, как множество других. Согласен, никогда раньше нам не доводилось тренировать в Каэр Морхене девочек. Были у нас с Цири проблемы, мы совершали ошибки, и хорошо, что ты нам на них указала. Но не переусердствуй. Она не так уж неповторима, чтобы падать пред ней на колени и воздевать очи горе. Мало, что ли, кружит по миру баб-воительниц? Уверяю тебя, Меригольд, Цири выйдет отсюда ловкой и здоровой, сильной и способной управляться с житейскими невзгодами. И, ручаюсь, без всяких там кататоний и других падучих. Если, конечно, ты не внушишь ей чего-нибудь такого.
– Весемир, – Трисс повернулась в кресле, – вели ему замолкнуть, он мешает.
– Мудришь, – спокойно сказал Ламберт, – а ведь еще не обо всем знаешь. Гляди.
Он протянул руку к камину, странно сложив пальцы. В камине загудело и завыло, пламя вскипело, поленья раскалились, взорвались искрами. Геральт, Весемир и Эскель беспокойно посмотрели на Цири, но девочка не обратила внимания на эффектный фейерверк.
Трисс скрестила руки на груди, вызывающе глянула на Ламберта.
– Знак Аард? Хотел меня удивить? Таким же знаком, утроенным концентрацией, усилием воли и заклинанием, я могу мгновенно выкинуть поленья из камина, да так высоко, что тебе они покажутся звездами.
– Ты-то можешь, – согласился он. – А вот Цири – нет. Она не в состоянии сложить знак Аард. И вообще никакой знак сложить не в состоянии. Пробовала сотни раз, и… ничего. А ты прекрасно знаешь, что для наших знаков требуется минимум способностей. Получается, что у Цири нет даже их. Она совершенно нормальный ребенок. У нее нет и признака магических возможностей, она типичный антиталант. А ты нам плетешь сказки об Истоке, пытаешься напугать…
– Исток, – холодно объяснила Трисс, – не контролирует своих умений, они ей не подчиняются. Она – медиум, что-то вроде посредника. Бессознательно контактирует с энергией, бессознательно ее преобразует. А когда пытается взять под контроль, когда прикладывает усилия, как, например, при попытках сложить знаки, у нее ничего не выходит. И не выйдет не только после сотни, но и после тысячи попыток. Это типично для Истока. Но вот наступает момент, когда Исток не прилагает усилий, не напрягается, сидит себе спокойненько, размышляет о манной кашке либо о колбасе с капустой, играет в кости, «любится» с кем-то в постели, ковыряет в носу… и вдруг что-то происходит. Например, пламя охватывает дом или вспыхивает полгорода.
– Преувеличиваешь, Меригольд.
– Ламберт, – Геральт отпустил медальон, положил руки на стол, – во-первых, не называй Трисс «Меригольд», она не раз просила тебя. Во-вторых, Трисс не преувеличивает. Я собственными глазами видел в деле Цирину мамочку, принцессу Паветту. Поверьте, было на что посмотреть. Не знаю, была ли она Истоком, но никто и не подозревал о ее способностях, пока она чуть было не развалила королевский замок в Цинтре.
– Выходит, надо согласиться, – сказал Эскель, зажигая свечи в очередном подсвечнике, – что у Цири это вполне может быть наследственным.
– Не только может быть, – сказал Весемир, – а определенно есть. С одной стороны, Ламберт прав. Цири не способна складывать знаки. С другой… Все мы видели…
Он замолчал, глянул на Цири, которая радостным писком отмечала только что одержанную победу. Трисс видела улыбку на лице Койона и не сомневалась, что тот просто поддался.
– Именно, – насмешливо сказала она. – Видели. Что вы видели? При каких обстоятельствах? А вам не кажется, парни, что пришло время поговорить откровенно? Черт побери, повторяю, я сохраню тайну. Слово даю.
Ламберт взглянул на Геральта. Геральт утвердительно кивнул. Молодой ведьмак встал, снял с высокой полки большой квадратный хрустальный графин и небольшой флакончик. Перелил содержимое флакончика в графин, встряхнул, разлил прозрачную жидкость по стоящим на столе кубкам.
– Выпей с нами, Трисс.
– Неужто ваша тайна и впрямь настолько страшна, – съехидничала чародейка, – что на трезвую голову о ней говорить нельзя, обязательно надо сначала надраться?
– Не умничай. Глотни. Легче поймешь.
– А что это?
– «Белая Чайка».
– Что?
– Легкое снадобье, – улыбнулся Эскель, – для приятных сновидений.
– Черт возьми! Ведьмачий галлюциноген? Так вот почему у вас вечерами блестят глаза!
– «Белая Чайка» – мягкое средство. Галлюциногены содержит «Черная».
– Если в напитке есть магия, мне нельзя его брать в рот!
– Исключительно натуральные составляющие, – успокоил Геральт, но при этом мина у него была сконфуженная. Он явно опасался расспросов о составе эликсира. – К тому же разбавлены большим количеством воды. Мы б не стали предлагать что-то такое, что может навредить.
Игристая жидкость со странным вкусом обожгла холодом глотку, разлилась теплом по телу. Чародейка провела языком по деснам и нёбу. Но не смогла распознать ни одного составляющего элемента.
– Вы дали Цири выпить этой… «Чайки»? – догадалась она. – И тогда…
– Чистая случайность, – прервал ее Геральт. – В первый вечер, сразу по приезде… Она хотела пить. Бокал «Чайки» стоял на столе. Мы не успели оглянуться, как она выпила одним духом. И впала в транс.
– Набрались мы страха, – признался Весемир и вздохнул. – Ох, набрались, девочка. По горлышко.
– Она заговорила не своим голосом, – спокойно сказала Трисс, глядя ведьмакам в глаза, отражавшие огоньки свечей. – Начала говорить о том, чего знать не могла. Начала… пророчествовать. Верно? Что она говорила?
– Глупости, – сухо сказал Ламберт. – Бессмысленный бред.
– Не сомневаюсь, что вы тогда прекрасно поняли друг друга. Бред – твоя стихия, убеждаюсь всякий раз, стоит тебе раскрыть рот. Окажи любезность, не раскрывай его некоторое время. Лады?
– На этот раз, Трисс, – серьезно сказал Эскель, потирая шрам на щеке, – Ламберт прав. Глотнув «Чайки», Цири действительно заговорила так, что мы ничего не сумели понять. Тогда, в первый раз, это была полная белиберда. Только после…
Он осекся. Трисс догадливо покрутила головой.
– Только во второй раз она заговорила осмысленно. Стало быть, был и второй. Тоже после наркотика, который хлебнула по вашей неосмотрительности?
– Трисс, – поднял голову Геральт. – Сейчас не до шуток. Нас это не забавляет. Нас это тревожит и беспокоит. Да, был и второй раз. Цири довольно неудачно упала во время тренировки. Потеряла сознание. Когда пришла в себя, снова погрузилась в транс. И опять несла чепуху. И снова голос был не ее. И снова все было непонятно. Но я уже слышал подобные голоса, подобный характер речи. Так говорят несчастные, хворые, душевнобольные женщины, которых называют оракулами. Понимаешь, что я имею в виду?
– Полностью. Это во второй раз. Переходим к третьему.
Геральт вытер лоб, вдруг покрывшийся испариной.
– Цири часто просыпается среди ночи, – начал он. – С криком. Она многое пережила. Она не хочет об этом говорить, но, несомненно, видела в Цинтре и Ангрене такое, что ребенку видеть не положено. Я даже опасаюсь, что… кто-то ее… обидел. И это возвращается в снах. Обычно ее легко успокоить, она засыпает без труда… Но однажды, проснувшись, она снова впала в транс. Опять заговорила чужим, неприятным… злым голосом. Говорила четко и осмысленно. Пророчествовала, прорицала. И напророчила нам…
– Что? Что, Геральт?
– Смерть, – мягко сказал Весемир. – Смерть, дитя мое.
Трисс взглянула на Цири, пискливо упрекавшую Койона в обмане. Койон обнял ее, рассмеялся. Чародейка вдруг поняла, что никогда, никогда раньше не слышала, чтобы ведьмаки смеялись.
– Кому? – быстро спросила она, глядя на Койона.
– Ему, – сказал Весемир.
– И мне, – добавил Геральт. И улыбнулся.
– А когда проснулась…
– Ничего не помнила. А мы не расспрашивали.
– И правильно сделали. Теперь о пророчестве. Оно было конкретным, детальным?
– Нет, – глянул ей прямо в глаза Геральт. – Путаным. Не спрашивай об этом, Трисс. Нас печалит не содержание ворожбы и бреда Цири, а лишь то, что с ней творится. Мы боимся не за себя, а за…
– Осторожнее, – бросил Весемир. – Не говори об этом при ней.
Койон подошел к столу, таща девочку на закорках.
– Пожелай всем спокойной ночи. Полночь близко. Вот-вот кончится Мидинваэрн. С завтрашнего утра весна ближе с каждым днем!
– Пить хочется. – Цири слезла с закорок, потянулась к кубку Эскеля. Ведьмак ловко отодвинул кубок, схватил кувшин с водой. Трисс быстро поднялась.
– Прошу, – подала она девочке свой наполовину полный кубок, одновременно многозначительно сжав руку Геральту и глядя в глаза Весемиру. – Пей.
– Трисс, – шепнул Эскель, видя, как Цири взахлеб пьет. – Что ты делаешь? Это же…
– Помолчи, пожалуйста.
Ждать почти не пришлось. Цири вдруг напряглась, тихо крикнула, улыбнулась широкой, счастливой улыбкой. Зажмурилась, раскинула руки. Засмеялась, закружилась, затанцевала на цыпочках. Ламберт молниеносно отбросил стоявший на дороге табурет, Койон встал между танцующей девочкой и огнем камина.
Трисс вскочила, вырвала из-за декольте амулет – оправленный в серебро сапфир на тонкой цепочке. Крепко зажала его в кулаке.
– Дитя, – простонал Весемир, – что ты делаешь?
– Я знаю, что делаю, – сказала она резко. – Девочка впала в транс, а я установлю с ней психический контакт. Войду в нее. Я вам говорила, что она представляет собою что-то вроде магического посредника, передатчика, я должна знать, что она передает, как и откуда черпает ауру, как ее преобразовывает. Сегодня Мидинваэрн, удачная ночь для такого мероприятия…
– Не нравится мне это, – нахмурился Геральт. – Совсем не нравится.
– Если у одной из нас случится эпилептический припадок, – отмахнулась от него чародейка, – знаете, как поступить. Прутик в зубы, поддержать, переждать. Головы выше, ребята. Мне доводилось делать такое не раз.
Цири перестала плясать, села на пол, вытянула руки, опустила голову на колени. Трисс прижала к виску уже теплый амулет, прошептала формулу заклинания. Закрыла глаза, сосредоточилась, выслала импульс.

Море зашумело, волны с грохотом ударили в скалистый берег, высокими гейзерами взвились меж камней. Она махнула крыльями, ловя соленый ветер. Невероятно счастливая, спикировала, догнала стаю подружек, задела коготками хребты волн, снова взмыла в небо, роняя капли, стала планировать, носимая вихрем, шумящим в маховых и правильных перьях. Сила внушения, подумала она трезво. Всего лишь сила внушения. Чайка!

Трииисс! Трииисс! 
Цири! Где ты? 
Трииисс! 

Чайки умолкли. Правда, чародейка еще чувствовала на лице мокрые брызги белых грив, но под ней уже не было моря. Вернее, было, но это было море трав, бескрайняя, уходящая за горизонт равнина. Трисс с ужасом поняла, что перед ней раскинулась степь, окружающая вершину Холма под Содденом. Но нет, это был не Холм. Это не мог быть Холм.
Небо вдруг потемнело, вокруг заклубились тени. Трисс видела длинную цепь размытых фигур, медленно спускающихся по склону. Слышала набегающие друг на друга шепотки, складывающиеся в непонятный, волнующий хор.
Цири стояла рядом, повернувшись спиной. Ветер развевал ее пепельные волосы.
Туманные, нечеткие фигуры шли и шли бесконечной, долгой чередой. Проходя мимо, они поворачивали головы. Трисс придушила крик, глядя на равнодушные, спокойные, бесстрастные лица, на невидящие, мертвые глаза. Большинство лиц она не знала, не узнавала. Но некоторые – да.
Коралл. Ваньелла. Йойоль, Рябой Алекс…
– Зачем ты меня сюда привела? – шепнула она. – Зачем?
Цири повернулась. Подняла руку, и чародейка увидела струйку крови, стекающую по линии жизни с ладони на сустав.
– Это роза, – спокойно сказала девочка. – Роза из Шаэрраведда. Я укололась. Ничего страшного. Всего лишь кровь. Кровь эльфов…
Небо потемнело еще больше, а спустя мгновение разгорелось резкими, слепящими стрелами молний. Все замерло в тишине и неподвижности. Трисс остановилась рядом с Цири и увидела, что они стоят на краю бездонной пропасти, в которой клубится красноватый, как бы подсвеченный дым. Вспышка очередной беззвучной молнии выхватила из тьмы ведущую в глубь пропасти длинную мраморную лестницу.
– Так надо, – дрожащим голосом произнесла Цири. – Другого пути нет. Только этот. По лестнице вниз. Так надо, потому что, потому что… Va’esse deireadh aep eigean…
– Говори, – шепнула волшебница. – Говори, дитя.
– Дитя Старшей Крови… Feainnewedd… Luned aep Hen Ichaer… Deithwen… Белое Пламя… Нет, нет… Нет!
– Цири!
– Черный рыцарь… с перьями на шлеме… Что он мне сделал? Что тогда случилось? Я боялась… Я все еще боюсь. Это не кончилось, это никогда не кончится. Львенок должен умереть… Этого требуют интересы… Нет… Нет…
– Цири!
– Нет! – Девочка напряглась, крепко зажмурилась. – Нет, нет, не хочу! Не прикасайся ко мне!
Выражение ее лица резко изменилось, оно застыло, голос стал металлическим, холодным и враждебным, в нем зазвучала злая, жестокая насмешка:
– Ты явилась даже сюда, Трисс Меригольд? Даже сюда? Ты зашла слишком далеко, Четырнадцатая. Я тебя предостерегал.
– Кто ты? – вздрогнула Трисс. Но голос не выдал ее волнения.
– Узнаешь в свое время.
– Я узнаю сейчас!
Чародейка подняла руки, резко раскинула их, вложив все свои силы в волшебство опознания. Магическая завеса разорвалась, но за ней была вторая, третья… четвертая…
Трисс со стоном опустилась на колени. А реальность продолжала разрываться, раскрывались двери за дверями, длинный, бесконечный ряд дверей, ведущих в никуда. В пустоту.
– Ты ошиблась, Четырнадцатая, – проговорил насмешливый металлический голос. – Ты перепутала небо со звездами, отраженными ночью в поверхности пруда.
– Не прикасайся… Не прикасайся к этому ребенку!
– Она не ребенок.
Губы Цири пошевелились, но Трисс видела, что глаза ее по-прежнему мертвые, стеклянные, отсутствующие.
– Она не ребенок, – повторил голос. – Она – Пламя, Белое Пламя, от которого займется и сгорит мир. Это Старшая Кровь, Hen Ichaer. Кровь эльфов. Зерно, которое не прорастет, не проклюнется, но полыхнет Пламенем, Кровь, которая будет осквернена… Когда придет Tedd deireadh, Час Конца. Va’esse deireadh aep eigean!
– Ты предвещаешь смерть? – крикнула Трисс. – Только это ты и умеешь – предвещать смерть? Всем? Им, ей… Мне?
– Тебе? Ты уже мертва, Четырнадцатая. В тебе все уже умерло.
– Могуществом Высших Сфер, – простонала чародейка, собирая остатки сил и водя рукой в воздухе. – Водой, огнем, землей и воздухом заклинаю тебя. Заклинаю мыслью, сном и смертью, тем, что было, что есть и что будет! Заклинаю тебя. Кто ты? Говори!
Цири отвернулась. Ведущие в глубь пропасти ступени исчезли, растворились, на их месте возникло серое свинцовое море, пенящееся, вздыбленное ломкими хребтами волн. В тишину снова ворвался крик чаек.
– Лети, – проговорил голос устами девочки. – Пора. Возвращайся, откуда пришла, Четырнадцатая с Холма. Лети на крыльях чайки и слушай крики других чаек. Слушай внимательно!
– Заклинаю тебя…
– Ты не можешь. Лети, чайка!
И неожиданно вновь возник свистящий вихрь, влажный и соленый ветер, и был полет, полет без конца и начала. Дико кричали чайки. Кричали и повелевали.
Трисс? 
Цири? 
Забудь о нем! Не мучай его… Трисс! 
Забудь! 
Трисс! Трисс! Трисс! 
Трисс! 

Она открыла глаза, откинула голову на подушку, пошевелила онемевшими руками.
– Геральт?
– Я здесь, с тобой. Как ты себя чувствуешь?
Трисс осмотрелась. Она лежала на кровати в своей комнате. На лучшей кровати во всем Каэр Морхене.
– Что с Цири?
– Она спит.
– Как долго…
– Слишком долго, – прервал он, накрыл ее одеялом, обнял. Когда наклонялся, медальон с волчьей мордой замаячил у нее перед глазами. – Ты поступила не лучшим образом, Трисс.
– Все в порядке. – Она вздрогнула в его объятиях и тут же подумала: «Все вовсе не в порядке». Потом повернула голову так, чтобы медальон не прикасался к лицу. Теорий о свойствах ведьмачьих амулетов было множество, но ни одна не советовала чародейкам прикасаться к ним в дни и ночи Солнцестояний.
– Мы… Мы что-нибудь говорили в трансе?
– Ты – нет. Все время была без сознания. Цири… прежде чем проснуться… сказала: Va’esse deireadh aep eigean…
– Она знает Старшую Речь.
– Не настолько, чтобы построить полную фразу…
– …означающую «Что-то кончается». – Чародейка провела по лицу рукой. – Геральт, все очень серьезно. Девочка – невероятно мощный медиум. Не знаю, с чем и с кем она контактирует, но думаю, для нее не существует пределов контакта. Что-то хочет овладеть ею. Что-то… что для меня чересчур могущественно. Я боюсь за нее. Очередной транс… может кончиться психическим срывом. Я не могу этого осилить, не умею овладеть, не смогу… В случае нужды я не смогла бы заблокировать, приглушить ее способности, не сумела бы постоянно их гасить, если б потребовалось. Ты должен воспользоваться помощью… другой чародейки. Более способной. Более опытной. Ты знаешь, о ком я.
– Знаю. – Он отвернулся, поджал губы.
– Не упрямься. Не сопротивляйся. Я догадываюсь, почему ты обратился не к ней, а ко мне. Перебори гордыню, перебори обиду и ожесточение. Это бессмысленно. Ты измучаешься. К тому же ты рискуешь здоровьем и жизнью Цири. То, что скорее всего произойдет с ней в очередном трансе, может оказаться хуже Испытания Травами. Обратись за помощью к Йеннифэр, Геральт.
– А ты, Трисс?
– Что я? – Она с трудом сглотнула. – Я не в счет. Я подвела тебя. Подвела во всем. Я была… была твоей ошибкой. Ничем больше.
– Ошибки, – медленно проговорил он, – тоже зачисляются на мой счет. Я не вымарываю их из жизни и из памяти. И никогда не ищу виновных. Ты многое значила для меня и всегда будешь значить. Ты никогда не подводила меня, не разочаровывала. Никогда. Поверь.
Она долго молчала, наконец сказала, сдерживая дрожь в голосе:
– Я останусь до весны. Буду рядом с Цири… Буду присматривать за ней. Днем и ночью. Я буду с ней днем и ночью. А весной… Весной мы отвезем ее в Элландер в храм Мелитэле. Возможно, то, что хочет взять над нею власть, не сможет подступиться к ней в храме. И тогда ты обратишься за помощью к Йеннифэр.
– Хорошо, Трисс. Благодарю тебя.
– Геральт…
– Слушаю.
– Цири сказала что-то еще, верно? Что-то такое, что слышал только ты. Что?
– Нет, – возразил он, и голос у него дрогнул. – Нет, Трисс.
– Прошу тебя.
– Она обращалась не ко мне.
– Знаю. Ко мне. Скажи, прошу.
– Уже когда проснулась… Когда я ее поднял… Она прошептала: «Забудь о нем. Не мучай его».
– Не буду, – сказала Трисс тихо. – Но забыть не могу. Прости.
– Это я должен просить у тебя прощения. И не только у тебя.
– Ты так сильно любишь. – Она не спросила, сказала.
– Да, – вполголоса признался он после долгого молчания.
– Геральт…
– Слушаю, Трисс.
– Побудь эту ночь со мной.
– Трисс…
– Только побудь.
– Хорошо.

Вскоре после Мидинваэрна снег перестал. Ударили морозы.
Трисс не оставляла Цири одну ни днем, ни ночью. Все время была настороже.
Девочка почти каждую ночь просыпалась с криком. Бредила, плакала. Чародейка успокаивала ее заклинаниями и эликсирами, усыпляла, обнимая и покачивая на руках. А потом долго не могла уснуть сама, размышляя о сказанном Цири во сне и после пробуждения. И чувствовала всевозрастающий страх. Va’esse deireadh aep eigean. Что-то кончается…
Так продолжалось десять дней и ночей. И неожиданно прошло. Кончилось, исчезло бесследно. Цири успокоилась, спала спокойно, без сновидений, без бреда.
Но Трисс неустанно присматривала за ней. Не отходила от девочки ни на шаг. Все время была настороже.

– Быстрее, Цири! Шаг вперед, отскок! Полупируэт, удар, отскок! Удерживай равновесие левой рукой, иначе свалишься с гребня! И побьешь себе… женские атрибуты!
– Что?
– Ничего. Не устала? Если хочешь, передохнем.
– Нет, Ламберт! Могу еще. Я не такая слабая, не думай. Может, попробовать скакать через каждый второй столбик?
– И не мечтай! Упадешь, тогда Меригольд оторвет мне… э… голову!
– Не упаду!
– Я сказал, повторять не буду. Без фокусов! Больше показывать не стану! Тверже ноги! И дыхание, Цири, дыхание! Сопишь, словно подыхающий мамонт!
– Неправда!
– Не пищи! Работай! Нападение, отскок! Выпад! Полуповорот! Выпад! Полный оборот! Увереннее на столбиках, черт побери! Не качайся! Шаг вперед, удар! Быстрее! Полуоборот! Прыгай и… коли! Вот так! Очень хорошо!
– Правда? Правда было хорошо, Ламберт?
– Кто это сказал?
– Ты! Только что.
– Оговорился. Выпад! Полуоборот! Отскок! И еще раз! Цири, а где защита? Сколько раз можно повторять? После отскока всегда должна быть защита, выброс клинка, прикрывающий голову и шею. Всегда!
– Даже если дерусь с одним противником?
– Никогда не знаешь, с кем дерешься! Никогда не знаешь, что позади, за тобой. Заслоняться надо всегда. Работай ногами и мечом. Необходимо выработать абсолютный рефлекс. Рефлекс, понимаешь? Об этом нельзя забывать. Забудешь в настоящем бою – и тебе крышка. Еще раз! Ну! Вот так! Видишь, как здорово получилось с таким выпадом? Таким фортелем ты можешь отразить любой удар и наносить сама. Можешь бить назад, если понадобится. Ну, покажи пируэт и удар назад.
– Ххаа-а!
– Очень хорошо. Понимаешь, в чем вся штука? Дошло?
– Я не дурочка!
– Ты девочка! Все девочки… без понятия.
– Эх, Ламберт, если б тебя услышала Трисс!
– Если бы да кабы во рту выросли бобы, то был бы не рот, а целый огород. Ну, достаточно.
– Я не устала.
– А я устал. Сказал, отдых. Слезай с гребня.
– Сальто?
– А ты как хотела бы? Как курица с насеста? Давай прыгай. Не бойся, я подстрахую.
– Ххаа-а!
– Ловко. Для девчонки очень даже хорошо. Можешь снять повязку с глаз.

– Трисс, может, на сегодня довольно? А? Давай возьмем санки и покатаемся с горки? Солнце светит, снег искрится, аж глазам больно! Прекрасная погода!
– Не высовывайся, вывалишься из окна.
– Пойдем за санками, Трисс! Ну, Трисс!
– Скажи это Старшей Речью. Урок окончен. Отойди от окна, возвращайся к столу… Цири, сколько раз можно просить? Перестань размахивать мечом. Положи.
– Это мой новый меч! Настоящий, ведьмачий! Из стали, которая упала с неба! Правда-правда! Так сказал Геральт, а он никогда не лжет, ты же знаешь!
– О да. Знаю.
– Мне надо к этому мечу привыкнуть. Дядя Весемир подогнал его как раз к моему весу, росту и длине руки. Я должна приучить к нему кисть и запястье.
– Приучай себе на здоровье, только во дворе. Не здесь. Ну, слушаю. Кажется, ты собиралась предложить мне покататься на санках. Старшей Речью. Ну, предлагай.
– Хм… Как будет «санки»?
– Sledd – как предмет. Aesledde – как действие.
– Ага. Понятно. Va’en aesledde ell’ea?
– Так вопрос заканчивать нельзя. Это невежливая форма. Вопрос подчеркивают интонацией.
– Но дети с Островов…
– Ты изучаешь не скеллигский жаргон, а классическую Старшую Речь.
– А к чему она мне, эта Речь?
– К тому, чтобы ее знать. Полезно научиться тому, чего еще не знаешь. Кто не знает языков – тот калека.
– Все равно все разговаривают на всеобщем!
– Верно. Но некоторые – не только на нем. Уверяю тебя, Цири, лучше причислять себя к некоторым, чем ко всем. Ну, слушаю. Итак, полная фраза: «Погода у нас сегодня прекрасная, поэтому пойдем кататься на санках».
– Elaine… Хм… Elaine tedd a’taeghane, a va’en aesledde.
– Прекрасно!
– Ха! Ну, пошли кататься.
– Пошли. Но позволь мне докончить макияж.
– Для кого это ты так размалевываешься, а?
– Для себя. Женщина подчеркивает красоту ради улучшения самочувствия.
– Хм… Знаешь что? Я тоже скверно себя чувствую. Не смейся, Трисс!
– Иди сюда. Садись ко мне на колени. Отложи меч, я же просила! Спасибо. Теперь возьми вон ту большую кисточку, попудри лицо. Не так сильно, дева, не так сильно! Глянь в зеркало. Видишь, какая ты красивая?
– Не вижу никакой разницы. Я подкрашу себе глаза, хорошо? Почему ты смеешься? Ты же всегда красишь глаза. Я тоже хочу.
– Хорошо. Давай наложи вот эти тени на веки. Не зажмуривайся, ты же ничего не видишь, размазываешь по всей мордашке. Возьми немного и только чуточку махни по векам. Махни, говорю! Дай-ка я разотру. Закрой глаза. А теперь открой.
– О-о-о!
– Чувствуешь разницу? Чуточку теней не помешает даже таким красивым глазкам, как твои. Эльфки знали, что делали, когда придумывали тени для век.
– Эльфки?
– Ты не знала? Макияж – изобретение эльфок. Мы много полезного позаимствовали у Старшего Народа. Чертовски мало дав им взамен. Теперь возьми мелок, тоненько обведи верхнее веко, у самых ресниц. Цири, что ты делаешь?
– Не смейся. У меня же веко дрожит!
– Немножко раскрой рот, дрожать перестанет. Видишь? Готово.
– Ого!
– Ну, теперь пойдем повергнем своей красотой наших ведьмаков в шок. Не знаю ничего более приятного. А потом возьмем санки и размажем весь макияж в глубоких сугробах.
– И раскрасимся снова!
– Нет. Велим Ламберту натопить баню и искупаемся.
– Опять? Ламберт говорит, что мы расходуем слишком много дров на наши купания.
– Lamberth caen me a’baeth aep arse.
– Что? Этого я не поняла…
– Со временем научишься идиомам. До весны еще успеешь много чего узнать. А теперь… Va’en aesledde, me elaine luned!

– Ну, что на картинке… Да нет, черт возьми, не на той… На этой. Это, как ты уже знаешь, гуль. Послушаем, что тебе известно о гулях… Эй, дева, а ну-ка глянь на меня. Слушай, что там у тебя, ядрена вошь, на веках?
– Хорошее самочувствие.
– Чего-чего? Ну ладно. Слушаю.
– Хм… Гуль, дядя Весемир, это чудище, которое пожирает трупы. Встретить его можно на кладбищах, около курганов, всюду, где погребывают, не – погребают мертвецов. В не… некрополях. На местах схваток, на побоищах…
– Выходит, опасен он только для покойников, так, что ли?
– Не только. На живых гуль тоже нападает. Когда голоден или разъярен. Например, когда идет бой… Много погибших людей…
– Что с тобой, Цири?
– Ничего.
– Послушай. Забудь о прошлом. Оно уже не вернется.
– Я видела… В Соддене и Заречье… Целые поля… Они лежали там, их грызли волки и одичавшие собаки. Расклевывали птицы… Наверняка там были и гули…
– Потому ты сейчас и изучаешь гулей. Известное перестает быть кошмаром. То, с чем умеешь бороться, уже не так страшно. Как бороться с гулем, Цири?
– Серебряным мечом. На гуля действует серебро.
– Что еще?
– Яркий свет. И огонь.
– Значит, с ним можно бороться при помощи света и огня?
– Можно, но опасно. Ведьмак не должен пользоваться ни светом, ни огнем. Это мешает видеть. Яркий свет отбрасывает тени, а тени затрудняют о… риентацию. Драться всегда надо в темноте, при свете луны или звезд.
– Совершенно верно. Правильно запомнила, понятливая девочка. А теперь взгляни на эту гравюру.
– Уууу…
– Согласен. Эта сук… Это существо не из красивых. Это гравейр. Гравейр – разновидность гулей. Он очень похож на гуля, но гораздо крупнее. Отличают его также, как видишь, три костяных гребня на черепе. Остальное – как у любого трупоеда. Обрати внимание: когти короткие и тупые, пригодные для разгребания могил, для рытья земли. Мощные зубы, которыми он дробит кости, и длинный тонкий язык, чтобы вылизывать из них разложившийся мозг и жир. Как следует провонявшее сало для грайвера – деликатес… Что с тобой?
– Нннничего…
– Ты совсем бледная. И зеленая. Очень мало ешь. Ты завтракала?
– Дааа… ела…
– О чем это я? Ага, чуть не забыл. Запомни, это важно. У грайверов, гулей и других чудовищ из этой группы нет собственной экологической ниши. Они – реликты периода Сопряжения Сфер. Убивая их, мы не нарушаем сложившихся в природе, в нашей теперешней сфере систем и связей. Эти чудовища чужды нашей теперешней сфере, им здесь нет места. Это ты понимаешь?
– Понимаю, дядя Весемир. Геральт мне объяснял. Все знаю. Экологическая ниша – это…
– Хорошо, хорошо. Я знаю, что это такое. Если Геральт объяснил, повторять не надо. Вернемся к грайверу. К счастью, грайверы встречаются довольно редко, потому что это крайне опасные сук… М-да. Малейшее повреждение при схватке с грайвером кончается заражением трупным ядом. Каким эликсиром вылечивается заражение трупным ядом? Ну?
– «Иволгой».
– Правильно. Но лучше избегать заражения. Поэтому, борясь с грайвером, нельзя приближаться к поганцу вплотную. Надо всегда держать дистанцию, а удар наносить с наскока.
– Хм… А в какое место лучше всего его трахнуть?
– Не трахнуть, а треснуть. Теперь перейдем именно к этому. Смотри…

– Еще раз, Цири. Проделаем это медленно, так, чтобы ты могла овладеть каждым движением. Смотри, нападаю на тебя с терции, с третьей позиции, наклоняюсь как для укола… Почему ты пятишься?
– Потому что знаю, это финт. Ты можешь пойти в широкий синистр, левый разворот или ударить батманом с верхней кварты, четвертой позиции. А я отступлю и отвечу контрвыпадом!
– Неужто? А если я сделаю так?
– И-и-и! Ты же хотел медленно! Что я сделала неверно? Скажи, Койон?
– Ничего. Просто я выше тебя и сильнее.
– Это нечестно!
– Нет такого понятия, как честный бой. В бою используют любое преимущество и любую возможность. Отступая, ты позволила мне вложить в удар большую силу. Вместо того чтобы пятиться, надо было применить полуповорот влево и попробовать достать меня снизу, квартой из декстера, под подбородок, в щеку либо в горло.
– Так ты и позволишь! Сделаешь обратный пируэт и рубанешь меня по левой стороне шеи прежде, чем я успею закрыться! Откуда мне знать, как ты поступишь?
– Должна знать. И знаешь.
– Как же!
– Цири, то, что мы делаем, – бой. Я твой противник. Хочу и должен тебя победить. Ведь речь идет о моей жизни. Я выше тебя и сильнее, поэтому буду использовать любой удобный случай для ударов, которыми собью тебя с ритма и сломаю твою защиту, как ты только что видела. Зачем мне пируэт? Я уже в синистре. Смотри. Нет ничего проще, как ударить из второй позиции под мышку, внутрь предплечья. Если я вспорю тебе вену, ты умрешь через несколько секунд. Защищайся!
– Ха-а-а!
– Очень хорошо. Прекрасная, мгновенная защита. Видишь, как пригодились упражнения с суставами. А теперь – внимание, многие фехтовальщики совершают ошибку в статической обороне, на секунду замирают, и тогда их можно опередить, ударить – так!
– Ха-а-а!
– Прекрасно! Но отскакивай, тут же отскакивай – и в пируэт! У меня в левой руке может быть кинжал! Хорошо! Очень хорошо! А теперь, Цири? Как я поступлю теперь?
– Откуда я знаю?
– Наблюдай за моими ногами. Как у меня распределен вес тела? Что можно сделать из такой позиции?
– Все!
– Поэтому крутись, крутись, заставь меня развернуться! Защищайся! Хорошо! Не гляди на мой меч, мечом я могу тебя обмануть! Защищайся! Хорошо! И еще раз! Хорошо! И еще!
– Ау-у-у!
– Скверно.
– Фу… Что я сделала не так?
– Ничего. Просто я был быстрее. Сними щитки. Присядем на минутку. Передохнем. Ты устала, все утро бегала по Мучильне.
– Я не устала. Я есть хочу.
– Черт возьми, я тоже. А сегодня кухарит Ламберт, он не умеет готовить ничего, кроме клецек… Да если б их варил как следует…
– Койон?
– А?
– Я все еще не очень ловкая.
– Ты очень ловкая.
– Я буду когда-нибудь такой же ловкой, как ты?
– Сомневаюсь.
– Хм… Ну ладно. А ты… Кто самый лучший фехтовальщик на свете?
– Понятия не имею.
– Ты никогда не знал такого?
– Я знал многих, которые считали себя лучшими.
– Хо-хо! Кто они были? Как их звали? Что они умели?
– Потихоньку, потихоньку, девочка! У меня нет ответов на твои вопросы. А это так важно?
– Именно что важно! Хотелось бы знать… кто они – такие фехтовальщики. И где их найти.
– Где найти-то – я знаю.
– Ну и где же?
– На кладбищах.

– Внимательнее, Цири. Теперь подвесим третий маятник, с двумя ты уже управляешься. Шаги будешь делать как и при двух, просто сделаешь одним вольтом больше. Готова?
– Да.
– Соберись. Расслабься. Вдох, выдох. Нападай!
– Ух! Ау-у-у… Черт!
– Не ругайся, пожалуйста. Здорово досталось?
– Нет. Просто задело… Я опять сделала что-то не так?
– Слишком строго выдерживала ритм и чересчур ускорила второй пируэт, а финт сделала шире, чем надо. В результате тебя занесло прямо под маятник.
– Ох, Геральт, там совсем нет места для вольта и разворота! Они слишком плотно висят!
– Там прорва места, уверяю тебя. Просто расстояния между маятниками задуманы так, чтобы создать неритмичное движение. Это бой, Цири, не балет. В бою нельзя двигаться ритмично. Ты должна движением сбивать противника, обманывать его, мешать ему. Ты готова?
– Готова. Раскачай эти чертовы тюки.
– Не ругайся. Расслабься. Нападай!
– Ха! Ха-а! Ну и как, а? Геральт? Меня вовсе не задело.
– И ты даже не скользнула мечом по второму мешку. Повторяю, это бой, а не балет, не акробатика… Что ты там бормочешь?
– Ничего.
– Расслабься. Поправь повязку на запястье. Не стискивай так рукоять меча, это отвлекает, мешает соблюдать равновесие. Дыши спокойно. Готова?
– Да.
– Начинай!
– У-у-ух! А, чтоб тебя… Геральт, у меня ничего не получится. Тут слишком мало места для финта и смены ноги. А когда я ударю с обеих ног, без финта…
– Видел я, что делается, когда ударяешь без финта. Больно?
– Не очень…
– Присядь. Передохни.
– Я не устала. Геральт, мне под третьим маятником не проскочить, хоть десять лет отдыхай. Быстрее я не могу.
– И не надо. Ты и без того достаточно быстра.
– Тогда скажи, как это сделать? Одновременно полуповорот, вольт и удар?
– Все очень просто. Ты была невнимательна. Я же сказал, нужно одним вольтом больше. Вольтом. Дополнительный пируэт не нужен. Он – лишний. Второй раз ты все делала хорошо и прошла все маятники.
– Но не ударила мешка, потому что… Геральт, без полуоборота я ударить не могу, теряю скорость, нету у меня этого, как его, ну как оно называется?
– Инерция. Это верно. Ты наберешь и инерцию, и энергию, но не за счет пируэта и смены ног. На это у тебя не хватит времени. Ударь маятник мечом.
– Маятник? Бить по мешкам?
– Это поединок, Цири. Мешки выявляют слабые места твоего противника, в которые ты должна попадать. Маятников, которые имитируют оружие противника, ты должна избегать, уклоняться от них. Если маятник тебя коснется, считай, что ты ранена. В настоящем бою ты уже могла бы не встать. Маятник не должен тебя коснуться. Но ты можешь его ударить… Ты что загрустила?
– Я… Я не смогу отразить удар маятника мечом. Я слишком слабая… И всегда буду слабой! Потому что я девочка!
– Иди сюда, девочка. Вытри нос. И послушай внимательно. Ни один богатырь в мире, ни один силач или здоровяк не сумеют парировать удара, который нанесет ослизг хвостом, гигаскорпион клещами или гриф когтями. А маятники изображают именно это оружие. Даже и не пытайся парировать их удары. Маятника ты не отбросишь, а вот сама отлетишь от него. К тебе перейдет его энергия, необходимая, чтобы ты смогла нанести удар. Достаточно легко, но очень быстро отбиться и тут же немедленно нанести такой же быстрый удар с противоположного полуоборота. Оттолкнувшись, ты получишь инерцию. Ясно?
– Угу.
– Скорость, Цири, а не сила. Сила нужна дровосеку, который топором валит деревья в дебрях. Потому-то девочки редко бывают лесорубами. Поняла, в чем дело?
– Угу. Раскачивай маятники.
– Сначала передохни.
– Я не устала.
– Уже поняла как? Такие же шаги, финт…
– Знаю.
– Нападай!
– Ха-а! Ха! Ха-а-а-а!!! Вот и все! Достала я тебя, гриф! Геральт, ты видел?
– Не ори. Контролируй дыхание.
– Получилось! Честное слово, получилось! Геральт! Получилось! Похвали меня! Геральт!
– Браво, Цири! Браво, девочка.

В середине февраля теплый ветер, повеявший с юга, с перевала, слизал снег.

* * *

О том, что творится в мире, ведьмаки знать не желали.
Трисс последовательно и настойчиво направляла на политику вечерние беседы, которые они вели в темном холле, освещаемом вспышками огня в огромном камине. Реакции ведьмаков всегда были одинаковы: Геральт молчал, приложив руку ко лбу. Весемир кивал, время от времени вставляя замечания, из которых следовало только то, что «в его времена» все было лучше, логичнее, приличнее и здоровее. Эскель прикидывался внимательным слушателем, не скупился на улыбки и милые взгляды, иногда даже ему случалось заинтересоваться каким-нибудь маловажным вопросом. Койон откровенно зевал и глядел в потолок, а Ламберт не скрывал пренебрежения.
Они не желали знать ни о чем, им дела не было до дилемм, которые сгоняли сон с глаз королей, чародеев, владык и вождей, проблем, от которых дрожали и гудели советы, рады и думы. Для них не существовало ничего, что творилось за утопающими в снегах перевалами, за Гвенллехом, несущим свинцовым потоком ледяные глыбы. Для них существовал только Каэр Морхен, одинокий, затерянный в диких горах замок.
В тот вечер Трисс была раздражена и беспокойна – возможно, причиною был ветер, воющий в разрушенных стенах замка. В тот вечер все были странно возбуждены – ведьмаки, за исключением Геральта, стали непривычно разговорчивы. Разумеется, все разговоры крутились вокруг одного – весны да приближающегося в связи с этим выезда на большак. Конечно, говорили и о том, что принесет им большак, – о вампирах, выворотнях, леших, ликантропах и василисках.
Теперь уж зевать и глядеть в потолок пришла пора Трисс. На сей раз она молчала до тех пор, пока Эскель не задал вопроса, которого она так долго ждала.
– Слушай, как все в действительности обстоит на Юге, на Яруге? Стоит ли направляться туда? Не хотелось бы попасть в самую заварушку.
– Что ты называешь заварушкой?
– Ну… – запинаясь, пробормотал он, – понимаешь… Ты все время толкуешь нам о возможности новой войны… О непрекращающихся стычках на границах, о бунтах на занятых Нильфгаардом землях. Намекаешь на то, что ходят слухи о возможности новой переправы нильфгаардцев через Яругу…
– Пустое, – сказал Ламберт. – Дерутся, режут, рубятся без устали сотни лет. Не в новинку. Я уже решил: двину на дальний Юг, в Содден, Махакам и Ангрен. Известно, там, где прошли войска, особо плодятся страховиды. В таких местах всегда можно было неплохо заработать.
– Факт, – поддержал Койон. – Местность пустеет, по деревням одни бабы, управиться не могут. Кругом без крова и присмотра шастают ребята. Легкая добыча приманивает чудищ.
– А у господ баронов, – добавил Эскель, – комесов разных, войтов с солтысами головы заняты войной, им не до защиты подданных. Приходится нанимать нас. Все так. Но из того, что нам тут поведала Трисс, следует, что конфликт с Нильфгаардом – дело серьезное. Никакая не междоусобица. Верно, Трисс?
– Даже если и так, – язвительно сказала чародейка, – вам-то это, думается, только на руку? Серьезная, кровопролитная война еще больше опустошит деревни, наплодит овдовевших баб, несметное множество осиротевших детей…
– Не понимаю сарказма. – Геральт отнял руку ото лба. – Действительно не понимаю, Трисс.
– Да и я тоже, дитя, – поднял голову Весемир. – О ком речь? О вдовах и детях? Ламберт и Койон занимаются трепотней, словно дети малые, но ведь не слова важны. Ведь они…
– …они этих детей защищают, – гневно прервала Трисс. – Да. Знаю. Спасают от оборотней, которые за год убивают двух, ну, трех детей, в то время как нильфгаардцы могут за один час вырезать и спалить целое поселение. Да, вы сирот защищаете. А я хочу, чтобы сирот было как можно меньше. Борюсь с причинами, а не с последствиями. Поэтому вхожу в Совет Фольтеста из Темерии, сижу там вместе с Феркартом и Кейрой Мец. Мы обсуждаем, как не допустить войны, а если она все же случится, как защищаться. Потому что война висит над нами как стервятник, неустанно. Для вас она – приключение. Для меня – игра, ставка в которой – выживание. Я втянута в эту игру, поэтому мне больно и оскорбительно видеть ваши безразличие и беззаботность.
Геральт выпрямился, взглянул на нее.
– Мы – ведьмаки, Трисс. Разве ты не понимаешь?
– А что тут понимать? – тряхнула каштановой гривой чародейка. – Все ясно и понятно. У вас вполне определенное отношение к миру. То, что этот мир стоит на грани катастрофы, вас не колышет. Меня же – колышет. В этом наше различие.
– Думаю, не только в этом.
– Мир разваливается, – продолжала она. – На это можно смотреть сложа ручки, а можно этому противодействовать.
– Как? – криво усмехнулся Геральт. – Эмоциями?
Трисс отвернулась к пылающему в камине огню и ничего не ответила.
– Мир разваливается, – проговорил Койон, покачивая головой в притворной задумчивости. – Уж сколь раз я это слышал.
– Я тоже, – поморщился Ламберт. – И неудивительно, в последнее время это стало расхожей фразой. Так говорят короли, когда становится ясно, что для правления потребна хоть капелька ума. Так говорят купцы, когда алчность и дурость доводят их до банкротства. Так говорят чародеи, когда начинают терять влияние на политику либо источники дохода. А тем, кому адресованы их сетования, хотелось бы услышать хоть мало-мальски толковое предложение. Закругляйся, Трисс, и давай выкладывай свои прожекты.
– Меня никогда не забавляли словесные перепалки, – чародейка кинула на него холодный взгляд, – и красноречивые фразы, цель которых – посмеяться над собеседником. Это, понимаете ли, не для меня. Что я имею в виду, вы знаете прекрасно. Вам нравится прятать голову в песок? Ваше дело. Но ты, Геральт, меня удивляешь.
– Трисс, – беловолосый ведьмак снова взглянул ей в глаза, – чего ты от меня ждешь? Чтобы я активно участвовал в борьбе за сохранение разваливающегося мира? Записался в армию и сдерживал Нильфгаард? Встал, ежели начнется очередная битва за Содден, с тобою рядом на Холме, плечом к плечу, и дрался за свободу?
– Я гордилась бы, – сказала она, опустив голову. – Я была бы горда и счастлива, если б могла драться рядом с тобой.
– Верю. Но я недостаточно благороден для этого. И недостаточно мужественен. Я не гожусь в солдаты и герои. Я мучительно боюсь погибнуть либо остаться калекой. Но это не единственная причина. Солдата нельзя заставить не бояться, но можно вооружить основанием, мотивацией, которая поможет ему перебороть страх. А у меня такой мотивации нет. И быть не может. Я – ведьмак. Искусственно созданный мутант. Я убиваю чудовищ. За деньги. Защищаю детей, если родители заплатят. Если мне заплатят нильфгаардские родители, я стану защищать нильфгаардских детей. И если даже весь мир превратится в развалины, во что я не верю, я буду убивать чудовищ на развалинах до тех пор, пока какое-нибудь из них не прикончит меня. Вот моя судьба, моя мотивация, моя жизнь и мое отношение к миру. И выбирал не я. Это сделали за меня другие.
– Ты ожесточен, – заметила Трисс, нервно теребя прядку волос. – Либо прикидываешься таковым. Забываешь, что я тебя знаю, не разыгрывай передо мной бесчувственного, бессердечного, беспринципного и безвольного мутанта. А причину ожесточенности я угадываю и понимаю. Пророчество Цири, верно?
– Неверно, – холодно ответил он. – Похоже, однако, ты мало меня знаешь. Я боюсь смерти, как любой, но с мыслью о ней освоился давным-давно и так же давно избавился от радужных иллюзий. Но я вовсе не сетую на свою судьбу, Трисс, тут простой холодный расчет. Статистика. Еще ни один ведьмак не умер от старости, в постели, диктуя завещание. Ни один. Цири не застала меня врасплох и не напугала. Я знаю, что умру в какой-нибудь смердящей падалью яме, разорванный на куски грифом, ламией или мантихором. Но я не хочу умирать на войне, ибо это не моя война.
– Меня удивляют, – резко ответила Трисс, – удивляют твои слова, отсутствие мотивации, как ты по-ученому пожелал окрестить безразличие и равнодушие. Ты был на Соддене, в Ангрене и в Заречье. Ты знаешь, что сталось с Цинтрой, знаешь, что сталось с королевой Калантэ и несколькими тысячами тамошних людей. Знаешь, сквозь какой ад прошла Цири, знаешь, почему она кричит по ночам. Я тоже это знаю, потому что я там тоже была. Я тоже боюсь смерти и боли, сегодня боюсь еще больше, чем тогда. У меня есть на то причины. А что до мотиваций, то тогда мне казалось, что у меня их не больше, чем у тебя. Какое мне, чародейке, дело до судеб Соддена, Бругге, Цинтры или других королевств? До головной боли более или менее толковых властителей и владык? До интересов купцов и баронов? Я была чародейкой и тоже могла сказать: это, мол, не моя война, я, дескать, могу и на развалинах мира составлять эликсиры для нильфгаардцев. Вместо этого я встала на Холме рядом с Вильгефорцем, рядом с Артаудом Террановой, рядом с Феркартом, рядом с Энид Финдабаир и Филиппой Эйльхарт, рядом с твоей Йеннифэр. Рядом с теми, кого уже нет, – Коралл, Йойолем, Ваньеллой… Был такой момент, когда я от страха забыла все заклинания, кроме одного, с помощью которого могла телепортироваться с того страшного места домой, в мою маленькую башенку в Мариборе. Была такая минута, когда меня начало рвать от ужаса, а Йеннифэр и Коралл поддерживали меня за шею и волосы…
– Прекрати. Прекрати, прошу тебя…
– Нет, Геральт, не прекращу. Ты же хочешь знать, что произошло там, на Холме. Так слушай – были гул и пламя, были огненные стрелы и разрывающиеся огненные шары, были рев и грохот, а я вдруг оказалась на земле, на какой-то куче тлеющего, дымящегося тряпья, и неожиданно поняла, что эта куча тряпья – Йойоль, а рядом то ужасное, то тело без рук и ног, которое так жутко кричит, – Коралл. И я думала, что кровь, в которой я валяюсь, это кровь Коралл. Но это была моя собственная кровь. И когда я увидела, что со мною сделали, я начала выть, выть, как побитый пес, как незаслуженно обиженный ребенок… Оставь меня! Не бойся, я не расплачусь. Я уже давно не девочка из башенки в Мариборе. Я, черт побери, Трисс Меригольд. Четырнадцатая погибшая под Содденом. Под Обелиском на Холме четырнадцать могил, но только тринадцать тел. Тебя удивляет, что такое могло случиться? Большинство трупов было невозможно распознать по их кускам, да никто и не разбирал. Живых тоже трудно было пересчитать. Из тех, кто меня хорошо знал, в живых осталась только Йеннифэр, а Йеннифэр ослепла. Другие знали меня мимолетно, обычно узнавали по прекрасным волосам. А их-то, черт побери, уже не было!
Геральт крепче обнял ее. Она уже не пыталась его оттолкнуть.
– Для нас, уцелевших, не пожалели самых действенных чар, – глухо продолжала она, – заклинаний, эликсиров, амулетов и артефактов. Не было ничего такого, чего бы не отдали для покалеченных героев с Холма, нас вылечили, подлатали и вернули прежнюю внешность, волосы и зрение. Почти не видно… следов. Но я уже никогда не надену декольтированного платья, Геральт. Никогда.
Ведьмак молчал, молчала и Цири, которая беззвучно проскользнула в холл и задержалась на пороге, ссутулившись и скрестив руки на груди.
– Поэтому, – помолчав, сказала чародейка, – не говори мне о мотивации. Прежде чем мы встали на том Холме, Капитул просто сказал: «Так надо». Чья это была война? Что мы там защищали? Землю? Границы? Людей и их халупы? Интересы королей? Влияние и доходы чародеев? Порядок от Хаоса? Не знаю. Но защищали, ибо так было надо. И если понадобится, я встану на Холме снова. Потому что если я этого теперь не сделаю, значит, тогда все было впустую.
– Я встану рядом с тобой! – тоненько крикнула Цири. – Вот увидишь, встану! Нильфгаардцы заплатят мне за бабушку, за все… Я не забыла!
– Тихо, – проворчал Ламберт. – Не встревай в разговоры старших.
– Еще чего! – топнула ножкой девочка, и глаза у нее загорелись зеленым огнем. – Думаете, зачем я учусь драться мечом? Хочу убить его, того черного рыцаря, того, с крыльями на шлеме, за то, что он со мной сделал, за то, что я так боялась! И я его убью! Для этого и учусь!
– Значит, теперь учиться перестанешь, – сказал Геральт голосом, с холодностью которого могли бы поспорить стены Каэр Морхена. – Пока не поймешь, что такое меч и чему он должен служить в руке ведьмака, не возьмешь его в руки. Ты учишься не для того, чтобы убивать и быть убитой. Ты учишься убивать не из страха и ненависти, а для того, чтобы уметь спасать жизнь. Свою и чужую.
Девочка закусила губы, дрожа от возбуждения и злобы.
– Поняла?
Цири резко вскинула голову.
– Нет!
– Значит, не поймешь никогда. Выйди.
– Геральт, я…
– Выйди.
Цири развернулась на пятках, несколько секунд стояла в нерешительности, словно ожидая чего-то невозможного. Потом быстро побежала по лестнице. Было слышно, как хлопнула дверь.
– Слишком резко, Волк, – сказал Весемир. – Слишком уж резко. И не следовало этого делать в присутствии Трисс. Эмоциональные связи…
– Не говори мне об эмоциях! Я сыт по горло болтовней об эмоциях!
– Почему же? – насмешливо и холодно проговорила чародейка. – Почему, Геральт? Цири – нормальный ребенок. Она нормально все чувствует, воспринимает эмоции естественно, принимает их такими, каковы они в действительности. Ты, разумеется, этого не понимаешь и удивляешься. Тебя поражает и раздражает то, что кто-то может испытывать нормальную любовь, нормальную радость, нормальный страх, боль и обиду, нормальную ненависть и нормальную печаль. Что именно холодность, отстраненность и безразличие считает ненормальными. О да, Геральт, тебя это раздражает, раздражает до такой степени, что тебе в голову лезут мысли о подземельях Каэр Морхена, о лаборатории, о покрытых пылью бутылях с мутагенными отравами…
– Трисс! – крикнул Весемир, глядя на побелевшее лицо Геральта.
Но чародейка не позволила себя прервать, она говорила все быстрее, все громче:
– Кого ты намерен обмануть, Геральт? Меня? Ее? А может, самого себя? Может, не хочешь подпустить к себе правду, правду, которая известна всем, кроме тебя? Может, не хочешь признать тот факт, что эликсиры и травы не забили в тебе эмоции и человеческие чувства! Ты забил их в себе сам! Ты сам! Но не пытайся убивать их в этом ребенке!
– Молчи! – крикнул ведьмак, вскакивая со стула. – Молчи, Меригольд. – Он отвернулся, бессильно опустил руки, потом тихо сказал: – Извини, Трисс. Прости.
Он быстро направился к лестнице, но чародейка мгновенно вскочила, подбежала к нему, обняла.
– Ты уйдешь не один, – шепнула она. – Я не позволю тебе оставаться одному. Не сейчас.

Они с самого начала знали, куда она побежала. Вечером шел мелкий, мокрый снег. Он затянул подворье тонким, идеально белым покрывалом, на котором остались следы ног.
Цири стояла на самом верху разрушенной стены, неподвижная как статуя. Меч она держала так, что гарда оказалась на уровне глаз. Пальцы левой руки легко касались эфеса.
Увидев их, девочка прыгнула, закружилась в пируэте, мягко опустившись в такой же, но зеркальной позиции.
– Цири, – сказал ведьмак. – Пожалуйста, спустись.
Казалось, она не слышит. Не пошевелилась, даже не дрогнула. Однако Трисс видела, как свет луны, отброшенный клинком на ее лицо, сверкнул серебром на струйках слез.
– Никто у меня меча не отберет! – крикнула она. – Никто! Даже ты!
– Спустись, – повторил Геральт.
Она вызывающе тряхнула головой, а в следующий момент прыгнула снова. Плохо укрепленный кирпич с грохотом выскользнул у нее из-под ноги. Цири покачнулась, попыталась удержать равновесие. Не смогла.
Ведьмак прыгнул.
Трисс подняла руку, раскрыла рот, чтобы произнести формулу левитации. Но знала, что не успеет. Знала также, что Геральт тоже не успеет. Это было невозможно.
Геральт успел.
Его пригнуло к земле, бросило на колени и на бок. Он упал. Но Цири не выпустил.
Чародейка медленно подошла. Она слышала, как девочка что-то шепчет и хлюпает носом. Геральт тоже шептал. Слов Трисс не различала. Но понимала их значение.
Теплый ветер завыл в расщелинах стен. Ведьмак поднял голову.
– Весна, – сказал он тихо.
– Да, – подтвердила Трисс, сглотнув. – На перевалах еще лежит снег, но в долинах… В долинах уже весна. Выезжаем, Геральт? Ты, я и Цири?
– Да. Самое время.

Глава четвертая

В верховьях реки мы увидели их города, такие субтильные, словно сотканные из утреннего тумана, из которого они возникали. Казалось, они вот-вот растают, улетят с ветром, который покрывал рябью поверхность воды. Там были особнячки, белые, как цветы лилий. Были башенки, казалось, сплетенные из плюща, мостики, воздушные, как плакучие ивы. И было многое другое, чему мы не могли найти имени и названия. А ведь мы уже дали имена и названия всему, что в этом новом, возродившемся мире видели наши глаза. Неожиданно где-то в дальних уголках памяти всплывали названия драконов и грифов, сирен и нимф, сильфид и дриад. Белых единорогов, что в сумерки приходили к реке и склоняли к воде свои изящные головы. Всему мы как бы заново давали названия. И все становилось близким, знакомым, свойским. 
Кроме них. Они, казалось, так похожие на нас, были чуждыми, настолько чуждыми, что мы долго не могли найти названия для этой чуждости. 
Хен Гедымдейт
Эльфы и люди

Хороший эльф – мертвый эльф. 
Маршал Милан Раупеннэк

Несчастье пришло в строгом соответствии с извечной природой несчастий и стервятников – оно висело над ними какое-то время, но выжидало соответствующего момента. Того часа, когда они удалились от поселений, редко разбросанных вдоль Гвенллеха и Верхней Буины, миновали Каррайг и оказались на безлюдной, изрезанной оврагами полосе, предваряющей пущу. Несчастье безошибочно свалилось на жертву, а жертвой стала Трисс.
Вначале это выглядело малоприятно, но не очень опасно, походило на обычное расстройство желудка. Геральт и Цири тактично старались не обращать внимания на вынужденные стоянки, вызванные недомоганием чародейки. Трисс, бледная как смерть, потея и болезненно кривясь, держалась еще несколько часов, но ближе к полудню, просидев в придорожных зарослях ненормально долго, уже не в состоянии была сесть на коня. Цири хотела помочь ей, но это кончилось неудачей – чародейка не смогла удержаться за гриву, сползла по боку лошади и повалилась на землю.
Они подняли ее, уложили на плащ. Геральт молча развязал один из вьюков, отыскал шкатулку с магическими эликсирами, раскрыл и чертыхнулся: все флакончики выглядели одинаково, а таинственные знаки на печатях ни о чем не говорили.
– Который, Трисс?
– Ни один, – простонала она, обеими руками ухватившись за живот. – Я не могу… Мне нельзя это принимать.
– Что? Почему?
– У меня повышенная восприимчивость…
– У тебя, у чародейки?
– У меня аллергия! – Она расплакалась от бессильной злобы и отчаяния. – Так было всегда! Я не выношу эликсиров! Лечу ими других, себя же могу только амулетами!
– А где твой амулет?
– Не знаю, – скрипнула она зубами. – Вероятно, оставила в Каэр Морхене или потеряла…
– Дьявольщина! Как тебе помочь? Может, заклинанием?
– Я пыталась. Результаты ты видишь. Из-за судорог я не могу сконцентрироваться…
– Не плачь.
– Тебе легко говорить!
Ведьмак встал. Стащил свои вьюки со спины Плотвы и начал в них копаться. Трисс свернулась калачиком, приступ боли стянул у нее мышцы на лице, скривил рот.
– Цири?
– Что, Трисс?
– Как ты себя чувствуешь? Никаких… неожиданностей?
Девочка отрицательно покачала головой.
– Может, у меня отравление? Что я ела? Но мы все ели одно и то же… Геральт! Мойте руки как следует. Присмотри, чтобы Цири мыла…
– Лежи спокойно. Выпей.
– Что это?
– Обычное успокоительное. Магии в нем кот наплакал. Повредить не должно. А спазмы ослабнут.
– Геральт, спазмы… пустяк. Вот если поднимется температура… Это может быть… дизентерия. Или паратиф.
– У тебя нет иммунитета?
Трисс не ответила, отвернулась, закусила губу, скрючилась еще больше. Ведьмак не настаивал на своем предложении.
Дав немного передохнуть, усадил чародейку в седло Плотвы. Сам сел у нее за спиной, поддерживая обеими руками, а Цири, двигаясь бок о бок, держала поводья, одновременно ведя мерина Трисс. Не проехали даже версты. Чародейка вываливалась из рук, не держалась в седле. Вдруг начался озноб, поднялась температура. Несварение желудка усилилось. Геральту хотелось думать, что это результат аллергической реакции на остаточную магию в его ведьмачьем эликсире. Он хотел так думать, но, честно говоря, и сам не верил.

– Ох, господин, – вздохнул сотник. – Попали вы в недобрый час. Похоже, хужее попасть не могли.
Сотник был прав. Ни возражать, ни спорить было невозможно. Застава у моста, в которой обычно коротали время трое солдат, конюх, мытник и не больше десятка проезжих, теперь была полным-полна народу. Ведьмак насчитал свыше тридцати легковооруженных воинов в цветах Каэдвена и с полсотни щитоносцев, расположившихся лагерем вдоль низкого забора. Большинство собрались у костров, подтверждая старый солдатский принцип: спи, когда можно, вставай, когда будят. Через распахнутые настежь ворота было видно, что и во дворе тоже полно людей и лошадей. На площадке покривившейся сторожевой вышки несли вахту два солдата с готовыми к стрельбе арбалетами. На разъезженном копытами предмостье стояло шесть крестьянских телег и два купеческих фургона, а в загородке, тоскливо склонив головы к перемешанной с навозом грязи, маялось несколько распряженных волов.
– Было нападение. На заставу. Вчерась ночью, – упредил сотник вопрос Геральта. – Едва-едвашеньки подоспели, иначе б нашли тута одну землю спаленную.
– Кто напал? Разбойники? Мародеры?
Солдат покрутил головой, сплюнул, глянул на Цири и скорчившуюся в седле Трисс.
– Зайдите во двор. Чародейка ваша вот-вот свалится с седла. У нас уже есть несколько раненых, одной будет больше. Какая разница?
В открытой выгородке под навесом лежали несколько человек в окровавленных повязках. Немного дальше, между частоколом и деревянным колодцем с журавлем, Геральт заметил шесть неподвижных тел, накрытых мешковиной, из-под которой выглядывали лишь ступни в грязных, стоптанных башмаках.
– Покладите чародейку тама, при раненых. – Солдат указал на выгородку. – Да, милсдарь ведьмак, и верно, неудача, что больна. Несколько наших отхватили во время боя, нам бы не помешала магическая подмога. У одного, как мы стрелу-то вытащили, в кишках наконечник засел. Помрет парень к утру, как пить дать помрет… А чародейка, что могла бы его спасти, сама трясется в горячке, от нас помощи ждет. В недобрый час, воистину, в недобрый час…
Он осекся, видя, что ведьмак не отрывает глаз от накрытых мешковиной тел.
– Двое из тутошней стражи, двое наших из сотни и двое… ихних, – сказал солдат, приподнимая край заскорузнувшей ткани. – Гляньте, коли охота.
– Отойди, Цири.
– Я тоже хочу! – высунулась у него из-за спины девочка, раскрыв рот глядевшая на трупы.
– Отойди, прошу тебя. Займись Трисс.
Цири фыркнула, но послушалась. Геральт подошел ближе.
– Эльфы? – сказал он, не скрывая удивления.
– Эльфы, – подтвердил солдат. – Скотоели.
– Кто-кто?
– Скотоели, – повторил солдат. – Лесные бандиты.
– Странное название. Если не ошибаюсь, это значит «белки». Скоя’таэли?
– Ну да, милсдарь, скотоели. Так они себя на эльфьем языке называют. Людишки говорят, мол, потому, что иногда носят беличьи хвосты на колпаках и шапках. Другие же – потому, дескать, что в бору обитают, орешками кормятся. С ними, что ни день, все больше мороки, право слово.
Геральт покачал головой. Солдат накрыл покойников мешковиной, отер руки о кафтан.
– Пошли. Неча тут стоять. Отведу вас к начальнику. А хворой займется наш десятник, ежели сможет, конечно. Воще-то он умеет прижигать и сшивать раны, вправлять кости, ну, глядишь, и лекарства какие сумеет смешать, кто его знает, головастый парень, горец. Пошли, милсдарь ведьмак.
В домишке мытаря, дымном и темном, в это время шла оживленная и весьма шумная перебранка. Коротко подстриженный рыцарь в кольчуге и желтой тунике наседал на двух купцов и эконома, на что совершенно равнодушно и угрюмо смотрел мытарь с перевязанной головой.
– А я сказал – нет! – Рыцарь треснул рукой по разваливающемуся столу и выпрямился, поправляя на груди пластинку с изображением святого. – Пока не вернутся разъезды, не пойдет никто! Нечего по дорогам болтаться.
– Мне через два дня надо в Даэвон попасть! – разорался эконом, подсовывая рыцарю под нос короткую, покрытую зарубками палку с выжженным знаком. – Если спознюсь, коморник мне башку свернет! Я буду жаловаться комесу!
– Жалуйся сколько влезет! – засмеялся рыцарь. – Только, советую, сначала набей себе портки соломой. У комеса нога тяжелая! А сейчас тут командую я, потому что комес далеко, а на твоего коморника мне… О, Унист! Кого это ты ведешь, сотник? Еще один купец?
– Нет, – засмеялся сотник. – Ведьмак. Геральт из Ривии зовется.
К удивлению Геральта, рыцарь широко улыбнулся, подошел и протянул руку.
– Геральт из Ривии, – повторил он, продолжая улыбаться. – Слышал о вас, к тому же от достойных людей. Что вас привело сюда?
Геральт объяснил, что именно. Рыцарь перестал улыбаться.
– Неудачно вы попали. В неудачное время. И в неудачное место. У нас тут война, господин ведьмак. По лесам валандается банда скоя’таэлей, не дальше как вчера мы схватились с ними. Вот дождусь подкрепления, и начнем облаву.
– С эльфами воюете?
– Не только. Да вы что, ведьмак, о «белках» не слышали?
– Не слышал.
– Где же вы гуляли последние два года? За морями? Потому как у нас тут, в Каэдвене, скоя’таэли позаботились, чтобы о них говорили. Да уж, позаботились, и недурственно. Первые банды появились, как только вспыхнула война с Нильфгаардом. Воспользовались, треклятые нелюди, нашими трудностями. Мы бились на Юге, а они начали на тылы наскакивать. Рассчитывали, что Нильфгаард нас разобьет. Ну и принялись вопить о конце человеческой власти, о возвращении давних порядков. «Людей – в море!» – вот их клич, под такой убивают, жгут и грабят.
– Это ваша вина и ваша ныне забота, – угрюмо заметил эконом, похлопывая по бедру заостренной палкой, знаком своих функций. – Ваша, вельможев и рыцарев. Вы нелюдей угнетали, жить им не давали, вот и получаете теперича. А мы завсегда тут грузы возили, и никто нас не задевал. Нам армия ни к чему.
– Что правда, то правда, – сказал один из купцов, молча сидевших на лавке, – «белки» не страшнее разбойников, что тут по дорогам шастали. А за кого эльфы сперва-то взялись? Именно за разбойников. Да.
– А какая разница, кто меня стрелой из кустов пырнет – разбойник или эльф? – сказал вдруг мытарь с перевязанной головой. – Крыша, которую мне посередь ночи над головой запалят, одинаково горит, ей без разницы, в чьей руке была головня. Говорите, господин купец, мол, скоя’таэли не хуже разбойников? Враки! Разбойникам нужна была добыча, эльфам – кровушка людская. Дукаты есть не у каждого, а кровь в жилах… Значит, говорите, пусть голова болит у знати? Это вранье еще поболе. А лесорубы, которых постреляли на вырубке, а винокуры, которых посекли на Буках, кметы из подожженных сел – их-то вина в чем перед нелюдями? Жили, трудились вместе по-соседски, и вдруг, на тебе, стрела в спину… А я? В жизни ни одного нелюдя не обидел, а гляньте, лоб поранен краснолюдским палашом. И если б не воины, на которых вы брешете, лежать бы мне сейчас под тремя вершками дерна…
– Именно. – Рыцарь в желтой тунике снова ударил по столу рукой. – Мы защищаем вашу паршивую шкуру, милостивый государь эконом, от тех, как вы изволили выразиться, угнетенных эльфов, которым, как вы утверждаете, мы не давали жить. А я вам другое скажу – слишком уж мы их распустили. Попустительствовали, смотрели на них как на людей, как на ровню, а теперь они наносят нам удар в спину. Нильфгаард им за это платит, голову дам на отсечение, а дикие эльфы с гор снабжают оружием. Но настоящая опора у них те, кто постоянно живет среди нас: эльфы, полуэльфы, краснолюды, гномы и низушки. Эти укрывают, кормят, поставляют добровольцев…
– Не все, – отозвался второй купец, худощавый, с благородными, совсем не купеческими чертами лица. – Большинство нелюдей порицают «белок», благородный рыцарь, и не желают иметь с ними ничего общего. Большинство лояльны и порой платят за это непомерно высокую цену. Вспомните бургграфа из Бан Арда. Он был полуэльфом, а призывал к миру и сотрудничеству. Погиб от предательской стрелы.
– Которую, вероятно, выпустил сосед-низушек либо краснолюд, а ведь небось тоже лояльным прикидывался, – насмешливо бросил рыцарь. – По мне, так нет среди них ни одного лояльного! Каждый… Эй! Это еще кто?
Геральт обернулся. У него за спиной стояла Цири, одаривая всех бирюзовым взглядом огромных глаз. В чем, в чем, а в том, чтобы двигаться, не привлекая к себе ничьего внимания, – в этом она действительно преуспела.
– Она со мной, – объяснил Геральт.
– Хм… – Рыцарь смерил Цири взглядом, потом повернулся к купцу с благородным лицом, явно видя в нем наиболее серьезного оппонента. – Да, уважаемый, не говорите мне о лояльных нелюдях. Все они – наши враги, просто одни более, другие менее удачно прикидываются, будто все наоборот. Низушки, краснолюды и гномы жили меж нами в течение столетий, казалось бы, в относительном согласии. Но стоило эльфам поднять головы, как и они тоже схватились за оружие – и в леса. Говорю вам, напрасно мы попустительствовали свободным эльфам и дриадам. Не трогали их леса и горные анклавы. Им, видите ли, этого было мало, теперь они вопят: «Это наш мир. Вон отсюда, приблуды!» О боги, мы им покажем, кто пойдет вон, а от кого тут мокрого места не останется! Потрепали мы шкуру нильфгаардцам, теперь примемся за бандитов!
– Нелегко напасть на эльфа в лесу, – бросил ведьмак. – Да и за краснолюдом или гномом я бы в горы не пошел. И крупные у них отряды?
– Не отряды – банды, – поправил рыцарь. – Банды, милсдарь ведьмак. До двадцати голов, порой больше. Они такую шайку называют «рабочая бригада». Этакое гномовское словосочетание. А в том, что напасть на них нелегко, вы правы, сразу видно – спец. Гоняться по лесам да камышам бессмысленно. Единственный способ – отрезать от тылов, изолировать, лишить пищи. Взять за глотку тех нелюдей, которые им помогают, что по городам живут, поселкам, деревушкам и фермам…
– Проблема в том, – сказал купец с благородными чертами лица, – что все еще неизвестно, кто из нелюдей помогает, а кто нет.
– Значит, хватать всех подряд!
– Так, – криво усмехнулся купец. – Где-то я уже это слышал. Всех за глотку – и в рудники, в огороженные лагеря со сторожевыми вышками, в каменоломни. Невинных тоже. Женщин, детей. Так?
Рыцарь вскинул голову, схватился за рукоять меча, бросил резко:
– Именно так и не иначе! Деточек пожалели, а сами будто только родились, уважаемый. Перемирие с Нильфгаардом – штука хрупкая, вроде яичной скорлупы, не сегодня-завтра война может вспыхнуть заново, а на войне всякое бывает. Если нас побьют, думаете, что станет? Я вам скажу – эльфовские «бригады» выйдут из лесов, причем во множестве, в силе, и ваши лояльные тут же к ним присоединятся. Все эти лояльные краснолюды, дружественные низушки – все они, думаете, станут болтать о мире, о дружбе? Нет, уважаемый. Они станут животы нам вспарывать, кишки выпускать, именно их-то руками Нильфгаард и расправится с нами. И утопят они нас в море, как обещают. Нет, цацкаться с ними нельзя. Либо они, либо мы. Третьего не дано.
Дверь домика скрипнула, и появился солдат в окровавленном фартуке.
– Прощения просим, коли помешал, – кашлянул он. – Кто из вас, господа, привез хворую?
– Я, – сказал ведьмак. – А что?
– Извольте за мной.
Они вышли во двор.
– Скверно с нею, милсдарь, – сказал солдат, указывая на Трисс. – Я дал ей водки с перцем и селитрой. Не помогло. Не очень…
Геральт смолчал, да и что было говорить? Как раз в этот момент чародейка, скорчившись, являла миру доказательство того, что водку с перцем и селитрой ее желудок принять не в состоянии.
– Может, зараза какая-нито, – поморщился солдат, – либо эта, как ее, зинтерея. Ежели это по людям пойдет…
– Это чародейка, – возразил ведьмак. – Чародейки не болеют…
– Оно и видно, – цинично вставил рыцарь, вышедший следом за ними. – Из вашей-то, как погляжу, прямо-таки хлещет здоровье. Господин Геральт, послушайте меня. Женщине нужна помощь, а мы ее оказать не в силах. Не могу я, понимаете, допустить эпидемию в армии.
– Понимаю. Уеду немедленно. Выбора у меня нет, придется завернуть к Даэвону или Ард Каррайгу.
– Далеко не уйдете. Разъездам приказано задерживать всех. Кроме того, это небезопасно. Скоя’таэли ушли как раз в ту сторону.
– Как-нибудь управлюсь.
– После того, что я о вас слышал, – скривил губы рыцарь, – не сомневаюсь, что справитесь. Но ведь вы не один. У вас на руках тяжелобольная женщина и та вон девочка…
Цири, пытавшаяся в этот момент очистить о перекладину лестницы запачканный навозом ботинок, подняла голову. Рыцарь кашлянул и опустил глаза. Геральт улыбнулся. За последние два года Цири почти забыла о своем происхождении и практически полностью избавилась от княжеских манер, но когда хотела, ее взгляд очень походил на взгляд бабушки. Так сильно походил, что королева Калантэ наверняка гордилась бы внучкой.
– Да, о чем это я… – осекся рыцарь, смущенно дергая пояс. – Господин Геральт, я знаю, что вам делать. Поезжайте за реку, на юг. Догоните обоз, который идет по большаку. Скоро ночь. Они наверняка встанут на ночевку. К утру догоните.
– Что за люди?
– Не знаю, – пожал плечами рыцарь. – Но не купцы и не обычный обоз. Слишком велик порядок, одинаковые фуры – крытые… Не иначе королевские сборщики. Я пропустил их через мост, они шли на юг, скорее всего к бродам на Ликсели.
– Хм… – задумался ведьмак, глядя на Трисс. – Это бы мне было с руки. Да найду ли я у них помощь?
– Может, да, – холодно сказал рыцарь, – может, нет. Только тут-то не найдете наверняка.

Занятые разговорами, они не услышали и не заметили, как он подъехал. Костер, вокруг которого они сидели, просвечивал мертвенно-желтым светом сквозь полотнища на уставленных в круг фурах. Геральт слегка дернул поводья и заставил лошадь громко заржать, чтобы предупредить расположившийся на отдых обоз, убрать неожиданность и избежать нервных движений. Он по опыту знал, что спусковые механизмы самострелов не любят нервных движений.
Отдыхающие вскочили, проделывая при этом, несмотря на предостережение, массу нервных движений. Большинство, это он увидел сразу, были краснолюдами. Это его немного успокоило – краснолюды, хоть и легковозбудимые, привыкли сначала спрашивать и лишь потом стрелять.
– Кто? – хрипло крикнул один из краснолюдов, быстрым, энергичным движением выхватывая топор, вбитый в лежащий около костра ствол. – Кто идет?
– Друг. – Ведьмак слез с коня.
– Интересно чей? – буркнул краснолюд. – Подойди. Держи руки так, чтобы мы видели.
Геральт приблизился, держа руки так, чтобы их мог видеть даже тот, кто страдает конъюнктивитом или куриной слепотой.
– Ближе.
Он подошел ближе. Краснолюд опустил топор, слегка наклонил голову.
– Или меня глаза обманывают, – сказал он, – или это ведьмак по имени Геральт из Ривии. Или же кто-то чертовски на Геральта похожий.
– Ярпен Зигрин? – удивился Геральт. – Не кто иной, как Ярпен Зигрин собственной бородатой персоной…
– Ха! – Краснолюд завертел топором так, словно это была ивовая ветка. Острие прошуршало в воздухе и с глухим стуком врезалось в ствол. – Тревога отменяется! Это и впрямь друг!
Все заметно успокоились. Геральту показалось, что он слышит глубокие вздохи облегчения. Краснолюд подошел, протянул руку. Его пятерня смело могла состязаться с железными клещами.
– Привет, злодюга! Ха-ха! – сказал он. – Откуда бы ни шел и куда бы ни направлялся, привет. Парни! Одни мы тут! Помнишь моих парней, ведьмак? Это Янник Брасс, это вот Ксавьер Моран, а этот – Паулье Дальберг и евонный брат Реган.
Геральт не мог вспомнить ни одного, впрочем, все они были на одно лицо – бородатые, кряжистые, почти квадратные в своих толстых, стеганых куртках.
– Шестеро вас было, – он по очереди пожал жесткие, сучковатые руки, – если не ошибаюсь.
– Хорошая память, – рассмеялся Ярпен Зигрин. – Шестерка нас была. Это точно. Но Люкас Корто оженился, осел в Махакаме и отпал от компании, пацан дурашливый. Как-то никто не попался на его место пока что. А жаль. Шестерка – число в сам раз, ни много ни мало. Толь теленка съесть, толь бочонок опорожнить, нету лучше, как вшестером…
– Похоже, – Геральт головой указал на остальных, нерешительно топтавшихся при фурах, – вас тут достаточно, чтобы управиться с тремя телятами, не говоря уж о птице. Что за братией командуешь, Ярпен?
– Не я тут в командирах. Позволь представить тебе. Простите, милсдарь Венцк, не сделал сразу, но я и мои парни знаем Геральта из Ривии не один день, есть у нас малость общих воспоминаний. Геральт, это господин комиссар Вильфрид Венцк, служит королю Хенсельту из Ард Каррайга, милостью богов царствующему в Каэдвене владыке.
Вильфрид Венцк был высокий, выше Геральта, а краснолюда вообще превышал двукратно. Одет он был в обычную простую одежду, какую носят сельские солтысы, коморники либо конные гонцы, но в его движениях чувствовалась резкость, жесткость и уверенность, которую ведьмак знал и умел распознать безошибочно даже ночью, даже при скупом свете костра. Так держат себя люди, привыкшие к латам и оружию, оттягивающему пояс. Геральт был готов побиться об заклад на любую сумму, что Венцк – профессиональный воин. Он пожал протянутую руку, слегка поклонился.
– Сядем. – Ярпен Зигрин указал на ствол, в котором по-прежнему крепко сидел его огромный топор. – Ну, что поделываешь в сих краях, Геральт?
– Ищу помощи. Еду сам-третей с женщиной и подростком. Женщина больна. Серьезно. Догонял вас, чтобы просить помощи.
– Черт побери, лекаря-то у нас нету. – Краснолюд сплюнул на горящие чурки. – Где ты их оставил?
– Полперехода отсюда, на большаке.
– Покажешь дорогу. Эй, вы там! Трое на коней, седлать запасных! Геральт, твоя больная баба в седле удержится?
– Вряд ли. Потому и пришлось оставить.
– Возьмите бурку, полотнище и две жерди с фуры. Быстро!
Вильфрид Венцк, скрестив руки на груди, кашлянул.
– Мы на тракте, – резко сказал Ярпен Зигрин, не глядя на него. – На тракте в подмоге не отказывают.

* * *

– Холера. – Ярпен отнял руку ото лба Трисс. – Раскаленная что твоя печка. Не нравится мне это. А ежели тиф аль дизентерия?
– Это не может быть ни тиф, ни дизентерия, – убежденно солгал Геральт, накрывая больную попонами. – У чародеев иммунитет против таких болезней. Скорее всего пищевое отравление, ничего заразного.
– Хм… Ну ладно. Пойду пошурую в торбах. Было у меня когда-то доброе снадобье против поноса, может, еще немного осталось.
– Цири, – буркнул ведьмак, подавая девочке отвязанный от седла кожушок. – Иди спать, ты валишься с ног. Нет, не на воз. На воз положим Трисс. Ты ложись у костра.
– Нет, – тихо возразила Цири, глядя на удаляющегося краснолюда. – Я лягу рядом с ней. Когда они увидят, что ты меня от нее убираешь, они тебе не поверят. Подумают, что это заразительно, и выгонят нас, как те, с заставы.
– Заразно, – поправил ведьмак.
– Геральт, – вдруг прошептала чародейка, – где… мы?
– У друзей.
– Я здесь, – сказала Цири, гладя ее каштановые волосы. – Я с тобой. Не бойся. Чувствуешь, как тут тепло? Горит костер, а краснолюд сейчас принесет лекарство против… против желудка, то есть от…
– Геральт, – простонала Трисс, пытаясь выпростаться из-под покрывал. – Никаких… никаких магических эликсиров, запомни…
– Помню, помню. Лежи спокойно.
– Мне надо… Ох…
Ведьмак молча наклонился, поднял чародейку вместе с коконом покрывающих ее попон и отправился в лес, во тьму. Цири вздохнула и тут же повернулась, слыша тяжелые шаги. Из-за фуры вышел краснолюд, держа под мышкой большой сверток. Пламя костра играло на острие топора, засунутого за пояс, посверкивали пуговицы тяжелой куртки.
– Где больная? – буркнул он. – На помеле улетела?
Цири указала во мрак.
– Ясно, – кивнул Зигрин. – Я знаю эту боль и препаршивейшую слабость. Как был помоложе, жевал все, что удавалось отыскать или прибить, так что травился не раз. Кто она, чародейка ваша?
– Трисс Меригольд.
– Не знаю. Не слышал. Впрочем, я редко сталкиваюсь с Братством. Однако ж пора представиться. Меня зовут Ярпен Зигрин. А тебя, коза?
– Иначе, – буркнула Цири, сверкнув глазами.
– Так-так, – захохотал краснолюд. – Прощения просим. Не распознал во мраке-то. Так, стало быть, никакая не коза, а знатная девица. Низко кланяюсь. Ну и как же благородную девицу звать, ежели не секрет?
– Не секрет. Цири.
– Цири. Ага. И кто же ты такая, Цири?
– А вот это как раз и секрет. – Цири гордо задрала носик.
– Язычок у тебя, мазель, острый, как осиное жало, – снова захохотал Ярпен. – Ну прости. Я принес снадобья и немного перекусить. Извольте принять. Или прогоните старого, неотесанного мужлана Ярпена Зигрина?
– Простите… – смутилась Цири, наклонила голову. – Трисс действительно необходима помощь, милсдарь… Зигрин. Она очень больна. Спасибо за лекарство.
– Пустое. – Краснолюд снова осклабился. – Пошли, Цири, поможешь нам. Снадобье-то еще приготовить надо. Накрутим пилюль по рецепту моей бабки. Супротив этих пилюль никакая засевшая в кишках зараза не устоит.
Он развернул сверток, вытащил что-то вроде куска торфа и небольшой глиняный горшочек. Цири заинтересовалась, подошла.
– Следует знать, милейшая Цири, – сказал Ярпен, – что моя бабка разбиралась в лечении как никто. Дока была. Увы, источником всех и всяческих хворей считала безделье, а безделье лучше всего вылечивать батогом. Ко мне и моим родственникам таковое лечение она в основном применяла в профилактических целях. Колошматила нас по любому случаю и без оного тоже. Исключительная была яга. А однажды, когда ни с того ни с сего дала мне краюшку хлеба с салом и сахаром, то так меня этим удивила, что я от волнения упустил эту краюшку салом вниз. Ну а бабка отлупила меня, карга старая. А потом дала другую краюшку, правда, уже без сахара.
– Моя бабушка, – понимающе кивнула Цири, – тоже однажды меня высекла. Розгами.
– Розгами? – засмеялся краснолюд. – Моя как-то отдубасила меня черенком от кайла. Ну, хватит приятных воспоминаний, давай-ка пилюли крутить. Бери рви это и скручивай в шарики.
– Что это? Липнет и мажется… Фу… А воняет… ужас какой-то!
– Это специальное тесто из дерти. Отличное лекарство. Мни шарики. Поменьше, поменьше. Для чародейки, чай, делаешь, не для коровы. А ну дай-ка одну. Нормально. Теперь обваляем шарики в снадобье.
– Фи…
– Завоняло? – Краснолюд сунул похожий на картофелину нос в горшочек. – Не может того быть. Растертый чеснок с горькой солью не должон так вонять, хочь сто лет простоит.
– Ну и отвратность! Трисс этого есть не станет!
– А мы сделаем, как моя бабка. Ты зажмешь ей нос, я стану запихивать пилюли.
– Ярпен, – прошипел Геральт, неожиданно появляясь из тьмы с чародейкой на руках. – Гляди, как бы я тебе чего-нибудь кой-куда не запихал.
– Это же лекарство, – обиделся краснолюд. – Помогает! Плесень, чеснок…
– Да, – слабо простонала Трисс из глубин своего кокона. – Верно, Геральт, это действительно должно помочь…
– Ну видишь? – Ярпен тыркнул Цири локтем, гордо задрав при этом бороду и показывая на Трисс, заглатывающую пилюлю с видом мученицы. – Мудрая волшебница. Знает что к чему.
– Что ты говоришь, Трисс? – наклонился ведьмак. – А, понимаю. Ярпен, может, у тебя есть лекарственный дягель? Или шафран?
– Поспрашиваю у своих. Я тут принес немного воды и ёдова…
– Спасибо. Но им прежде всего нужен отдых. Ложись, Цири.
– Я еще сделаю компресс для Трисс…
– Сам сделаю. Ярпен, надо бы поговорить.
– Пошли к костру. Откроем бочонок…
– Мне надо только с тобой. Большая компания мне ни к чему. Даже совсем наоборот.
– Ясно. Слушаю.
– Что это за обоз?
Краснолюд поднял на него свои маленькие проницательные глаза, потом медленно и отчетливо сказал:
– Королевская служба.
– Об этом-то я догадался. – Ведьмак выдержал взгляд. – Ярпен, я спрашиваю не из пустого любопытства.
– Знаю. И что тебе надо, тоже знаю. Но это транспорт… хм… особого назначения.
– И что же вы транспортируете?
– Рыбу. Соленую, – не задумываясь сказал Ярпен, после чего не сморгнув глазом продолжал врать: – Фураж, инструмент, упряжь, всякую мелочевку для армии. Венцк – квартирмейстер королевской армии.
– Он такой же квартирмейстер, как я друид, – усмехнулся Геральт. – Впрочем, дело ваше, я не привык совать носа в чужие секреты. Но ведь ты видел, в каком состоянии Трисс. Позволь нам присоединиться, Ярпен, и разреши положить ее на одну из телег. На несколько дней. Я не спрашиваю, куда вы направляетесь, этот тракт ведет прямо на юг, разветвляется только за Ликселью, а до Ликсели десять дней пути. За это время жар спадет, и Трисс сможет ехать верхом, а если даже и нет, то я остановлюсь в городе за рекой. Понимаешь, десять дней на повозке, как следует накрытая, теплая пища… Прошу тебя.
– Не я тут командую, а Венцк.
– Думаю, ты можешь повлиять на него, раз конвой состоит в основном из краснолюдов. Ясно же, что он вынужден считаться с тобой.
– Что тебе Трисс? Кто она тебе?
– А это важно? В нашей ситуации?
– В нашей – не важно. Я спрашиваю из пустого любопытства, чтобы потом пустить сплетню по кабакам. Но, честно сказать, тебя так и тянет к чародейкам.
Ведьмак грустно улыбнулся.
– А девочка? – Ярпен головой указал на Цири, которая никак не могла угнездиться под кожушком. – Твоя?
– Моя, – не раздумывая, ответил Геральт. – Моя, Зигрин.

Рассвет был мутным, мокрым, пахнущим ночным дождем и утренним туманом. Цири казалось, что она проспала всего несколько минут и, едва она успела прислониться к наваленным на телегу мешкам, ее разбудили.
Геральт в это время укладывал рядом с нею Трисс, которую только что принес из очередной вынужденной вылазки в лес. Попоны, которыми была укутана чародейка, искрились росой. У Геральта синели круги под глазами. Цири знала, что он так и не вздремнул – Трисс лихорадило всю ночь. Она очень страдала.
– Я тебя разбудил? Прости. Спи. Еще рано.
– Что с Трисс? Как она себя чувствует?
– Лучше, – простонала чародейка. – Лучше, но… Геральт, послушай… я хотела тебе…
– Да? – наклонился к ней ведьмак, но Трисс уже спала. Он выпрямился, потянулся.
– Геральт, – шепнула Цири, – нам позволят… ехать на телеге?
– Посмотрим. – Он закусил губу. – Пока можешь, спи. Отдыхай.
Он спрыгнул с воза. Цири слышала звуки, свидетельствующие о том, что бивак начали сворачивать, – топот коней, звон упряжи, скрип дышел, щелканье замков для пристяжных, разговоры и перебранку. А потом, совсем близко, хриплый голос Ярпена Зигрина, спокойный – высокого мужчины по имени Венцк и холодный – Геральта. Она приподнялась, осторожно выглянула из-за полотнища, прикрывающего фуру.
– В отношении этого я не получал прямых запретов, – сказал Венцк.
– Прекрасно, – повеселел краснолюд. – Стало быть, дело решено?
Комиссар поднял руку, показав, что еще не кончил. Некоторое время все молчали. Геральт и Ярпен терпеливо ждали.
– Тем не менее, – сказал наконец Венцк, – я отвечаю головой за то, чтобы обоз добрался до места назначения.
Он снова замолчал. Никто не перебивал. Было ясно, что тому, кто надумал разговаривать с комиссаром, следовало привыкать к долгим паузам между фразами.
– Чтобы добрался без происшествий, – докончил он спустя минуту. – И в назначенный срок. А забота о больной может нас задержать.
– Мы идем с опережением, – заверил его Ярпен, немного переждав. – Идем впереди времени, господин Венцк, срок выдержим. А что касается безопасности… Сдается мне, ведьмак нам не помеха. Дорога до самой Ликсели идет лесами, по обе стороны дикая пуща. А по пуще, говорят, болтаются всякие вредные существа.
– Действительно, – согласился комиссар. Глядя ведьмаку в глаза, он, казалось, взвешивает каждое слово. – Последнее время в каэдвенских лесах можно встретить самых разных вредных существ, подзуживаемых не менее вредными существами. Они могут угрожать нашей безопасности. Король Хенсельт, зная о том, дал мне право приглашать добровольцев в помощь вооруженному эскорту. Господин Геральт, я думаю, это решило бы нашу проблему.
Ведьмак молчал долго, дольше, чем заняла вся речь Венцка, густо пересыпанная паузами.
– Нет, – сказал он наконец, – нет, господин Венцк. Скажем ясно. Я готов отплатить за помощь, оказанную госпоже Меригольд, но не в такой форме. Могу присматривать за лошадьми, носить воду и дрова, даже кухарить. Но кнехтом у короля не стану. Прошу на мой меч не рассчитывать. Я не намерен убивать этих, как вы соблаговолили выразиться, вредных существ по приказу других существ, которых отнюдь не считаю менее вредными.
Цири услышала, как Ярпен Зигрин громко засопел и кашлянул в кулак. Венцк спокойно смотрел на ведьмака.
– Понимаю, – бросил он сухо. – Люблю ясность. Хорошо. Господин Зигрин, прошу побеспокоиться, чтобы наше движение не замедлилось. Что же до вас, господин Геральт… Думаю, вы окажетесь полезным и нужным в том, в чем сочтете возможным. И вас, и меня оскорбило бы, если б вашу полезность я рассматривал как плату за помощь, оказанную страдающей женщине. Она сегодня чувствует себя лучше?
Ведьмак утвердительно наклонил голову, несколько ниже и любезнее, чем делал это обычно, как показалось Цири. Выражение лица Венцка не изменилось.
– Я рад, – сказал он после привычной уже паузы. – Взяв госпожу Меригольд на одну из фур, я принимаю на себя ответственность за ее здоровье, удобство и безопасность. Господин Зигрин, прикажите трогаться.
– Господин Венцк!
– Слушаю, господин Геральт.
– Благодарю вас.
Комиссар наклонил голову. Как показалось Цири, тоже несколько ниже и любезнее, нежели того требовали обычные, ни к чему не обязывающие приличия.
Ярпен Зигрин пробежал вдоль колонны, громко выкрикивая приказы и распоряжения. Затем взгромоздился на козлы, гикнул и стегнул лошадей. Фура дернулась и загромыхала по лесной дороге. Тряска разбудила Трисс, но Цири успокоила ее, сменила компресс на лбу. Качка действовала усыпляюще. Чародейка вскоре заснула. Цири тоже задремала, а когда проснулась, солнце уже стояло высоко. Она выглянула из-за бочек и тюков. Фура, на которой она ехала, возглавляла обоз. Следующей управлял краснолюд с повязанным вокруг шеи красным платком. Из разговоров, которые краснолюды вели между собой, Цири знала, что его зовут Паулье Дальберг. Рядом с Паулье сидел его брат Реган. Видно было и Венцка, едущего верхом в сопровождении двух коморников.
Плотва, кобыла Геральта, привязанная к телеге, тихо заржала, приветствуя Цири. Каштанки и буланого мерина нигде не было видно. Вероятно, они шли позади вместе с запасными лошадьми обоза.
Геральт сидел на козлах рядом с Ярпеном. Они тихо беседовали, время от времени потягивая пиво из стоявшего между ними бочонка. Цири начала было прислушиваться, но вскоре это ей наскучило – разговор шел о политике, в основном о планах и намерениях короля Хенсельта и каких-то специальных службах и специальных задачах, сводящихся к тайной помощи оказавшемуся под угрозой войны соседу, королю Демавенду из Аэдирна. Ярпен, не обращая внимания на пробивающуюся в голосе ведьмака насмешку, объяснял, что некоторые виды рыб настолько ценны, что вполне хватает нескольких телег, чтобы покрыть годовое жалованье хоругви латников, а каждая новая хоругвь латников – это уже существенная помощь. Геральт с удивлением спросил, чего ради такой поклаже быть секретной, на что краснолюд ответствовал, что как раз в этом-то и состоит секрет.
Трисс дернулась во сне, сбросила компресс и что-то еле слышно пробормотала. Потребовала от какого-то Кевина, чтобы тот не давал воли рукам, и тут же отметила, что от Предназначения не уйдешь. Наконец, заявив, что все, ну абсолютно все вокруг являются в определенной степени мутантами, спокойно уснула.
Цири тоже почувствовала сонливость, но ее привел в себя громкий хохот Ярпена, который, как оказалось, напоминал Геральту о былых приключениях. Речь шла об охоте на золотого дракона, который, вместо того чтобы позволить себя прикончить, взял да пересчитал охотникам кости, а сапожника по имени Козоед попросту съел. Цири стала прислушиваться с большим интересом.
Геральт спросил о судьбах рубайл, но Ярпен ничего не знал о них. В свою очередь Ярпен поинтересовался женщиной по имени Йеннифэр, а Геральт почему-то сделался удивительно немногословным. Краснолюд хлебнул пива и принялся сетовать на то, что упомянутая Йеннифэр все еще обижается на него, хоть с тех пор минул уже не один годок.
– Я столкнулся с ней на ярмарке в Горс Велене, – повествовал он. – Едва увидев меня, она фыркнула навроде кошки и самыми что ни на есть ужасными словами отозвалась о моей покойной матушке. Я удрал со всей доступной мне скоростью, а она крикнула вослед, что когда-нито еще достанет меня и уж тогда-то у меня из задницы трава вырастет.
Цири захихикала, представив себе Ярпена с травой, торчащей из штанов. Геральт буркнул что-то о женщинах и их неуравновешенных характерах, а краснолюд счел это чересчур мягким определением бабской зловредности, жестокости и мстительности.
Ведьмак темы не поддержал, и Цири опять задремала.
На этот раз ее разбудили возбужденные голоса. Точнее, слова Ярпена, который кричал:
– Именно так! И не иначе! Я так решил!
– Тише, – спокойно сказал ведьмак. – На телеге больная женщина. Пойми же, я не критикую ни твоих решений, ни постановлений…
– Еще бы, – язвительно прервал краснолюд. – Ты всего лишь многозначительно ухмыляешься.
– Ярпен, я тебя по-дружески предупреждаю. Тех, что сидят верхом на заборе, ненавидят обе стороны. В лучшем случае относятся к ним с недоверием.
– Я не сижу верхом. Я четко держусь одной стороны…
– Для этой стороны ты на веки вечные был и останешься краснолюдом. Чужаком. А для противоположной…
Он замолчал.
– Ну! – буркнул Ярпен, отворачиваясь. – Ну давай, чего ждешь? Скажи, что я предатель и пес на поводке у человеков, готовый за горсть серебра и миску отвратной жратвы броситься на побратимов, которые восстали против вас и бьются за свободу. Ну давай, давай, выблюй это из себя. Не терплю недомолвок.
– Нет, Ярпен, – тихо сказал Геральт. – Ничего я выблевывать не собираюсь.
– Ах не собираешься. – Краснолюд хлестнул лошадей. – Тебе не хочется? Ты предпочитаешь глядеть и ухмыляться? Мне ты не скажешь ни слова, да? Но Венцку мог? «Прошу не рассчитывать на мой меч». Ах как возвышенно, благородно, по-рыцарски! Иди ты к псу под хвост со своим благородством! И затраханной гордостью!
– Я просто-напросто хочу быть честным. Не хочу впутываться в этот конфликт. Хочу сохранить нейтралитет.
– Не выйдет! – рявкнул Ярпен. – Нейтралитет сохранить не удастся, понимаешь? Нет, ничего ты не понимаешь. Слушай, мотай с моей телеги и садись на коня. Прочь с глаз моих, зануда нейтральная. Ты действуешь мне на нервы.
Геральт отвернулся. Цири затаила дыхание. Но ведьмак не произнес ни слова. Просто спрыгнул с телеги, быстро, мягко, ловко. Ярпен переждал, пока тот отвяжет Плотву, и снова хлестнул лошадей, бормоча себе в бороду какие-то непонятные, но исключительно ярко звучащие слова.
Цири поднялась, чтобы тоже спрыгнуть и отыскать свою Каштанку. Краснолюд повернулся, окинул ее неприязненным взглядом.
– С тобой тоже одна мука, коза, – зло фыркнул он. – Больно нужны нам тут бабы и девчонки, черт побери, отлить с козел не могу, всякий раз приходится останавливать лошадей и лезть в кусты!
Цири уперлась кулачками в бока, тряхнула пепельной челкой и задрала нос.
– Да? – пустила она петуха. – Пива надо меньше пить, господин Зигрин, так реже хотеться будет.
– Тебе-то что до моего пива, сопливка!
– Не верещите! Трисс только что уснула!
– Моя телега! Буду верещать, ежели мне так желается!
– Бревно!
– Чего-чего? Ах ты, коза бесстыжая!
– Бревно! Бревно!!!
– Я те щас покажу бревно… О дьявол! Тпррр! Бревно!!!
Краснолюд сильно откинулся назад, натянул вожжи в последний момент, когда лошади уже собирались переступить через перекрывающий дорогу ствол сосны. Ярпен привстал на козлах, кроя по-человечьи и краснолюдски, свистя и рыча, остановил упряжку. Краснолюды и люди, соскочив с телег, подбежали, помогли отвести лошадей на свободную дорогу.
– Задремал никак, Ярпен? – буркнул, подходя, Паулье Дальберг. – Черт, если б наехал, ось бы полетела, колеса к черту. Что ты, мать твою…
– Мотай отседова, Паулье! – рявкнул Ярпен Зигрин и зло хлестнул вожжами по конским крупам.
– Счастливец, – сладенько проговорила Цири, усаживаясь на козлы рядом с краснолюдом. – Сами видите, лучше держать на телеге ведьмачку, чем ехать одному. Вовремя я крикнула. А вот если б вы в это время… отливали с козел и наехали на бревно? Ну-ну. Страшно подумать, что с вами могло тогда случиться.
– Ты заткнешься?
– Уже молчу. Ни словечка.
Она выдержала не больше минуты:
– Господин Зигрин?
– Никакой я не господин. – Краснолюд тыркнул ее локтем. Ухмыльнулся. – Я Ярпен. Ясно? Давай поведем телегу вместе, э?
– Ясно. Можно подержать вожжи?
– Погодь, не так. Наложи на палец указательный, прижми большим, о, вот так. Левую так же. Не дергай, не натягивай слишком.
– Так хорошо?
– Хорошо.
– Ярпен?
– Ну?
– Что значит «сохранять нейтралитет»?
– Быть равнодушным, безразличным, – нехотя буркнул он. – Не давай вожжам провисать. Левую сильнее на себя!
– Как это «безразличным»? К чему безразличным?
Краснолюд сильно наклонился и сплюнул под телегу.
– Если скоя’таэли нападут на нас, твой Геральт намерен стоять и спокойно посматривать, как они будут перерезать нам глотки. Ты, вероятно, приткнешься рядышком, ведь это будет наглядный урок. Тема занятий: поведение ведьмака в конфликте разумных рас.
– Не понимаю.
– Этому-то я как раз нисколько не удивляюсь.
– Поэтому вы с ним ругались? Кто они, собственно, такие, эти скоя’таэли? Эти…
«белки»?
– Цири. – Ярпен яростно растрепал бороду. – Это не для маленьких девчонок.
– Ну вот, теперь ты на меня злишься. Я вовсе не маленькая. Я слышала, как о «белках» говорили солдаты на заставе. Видела… двух убитых эльфов. А рыцарь говорил, что они… тоже убивают. И что среди скоя’таэлей не только эльфы. Краснолюды тоже есть.
– Знаю, – сухо сказал Ярпен.
– А ты ведь тоже краснолюд.
– Это уж точно.
– Почему же ты боишься «белок»? Они вроде бы дерутся только с людьми.
– Все не так просто, – задумался он. – К сожалению.
Цири долго молчала, покусывая нижнюю губу и морща носик. Потом сказала:
– Знаю. «Белки» борются за свободу. А ты хоть и краснолюд, но работаешь в специальной секретной службе короля Хенсельта и ходишь как пес на поводке у человеков.
Ярпен хмыкнул, утер нос рукавом и выглянул с козел, проверяя, не подъехал ли Венцк слишком близко. Но комиссар, занятый беседой с Геральтом, был далеко.
– Слух у тебя что надо, деваха, прям как у сурка, – широко ухмыльнулся он. – Да ты и попонятливее тех, кому на роду написано рожать детей, варить похлебки да прясть. Тебе кажется, будто ты знаешь все? Это потому, что ты еще ребенок. Не делай дурашливых рожиц, годков тебе это не прибавит, только становишься еще некрасивее, чем обычно. Удачно, признаю, ты поняла скоя’таэлей, понравилось тебе это словцо. Знаешь, почему ты так хорошо их понимаешь? Потому что скоя’таэли тоже вроде детишек. Шпань, которая не понимает, что ее подзуживают, науськивают, что кто-то использует их ребячью дурость, подкармливая сказочками о свободе.
– Но ведь они действительно борются за свободу. – Цири подняла голову, взглянула на краснолюда широко раскрытыми зелеными глазами. – Как дриады в лесу Брокилон. Они убивают людей, потому что люди… некоторые люди творят им зло. Потому что когда-то это была ваша земля, краснолюдов и эльфов и этих, как их, низушков, гномов и других… А теперь тут поселились люди, вот эльфы и…
– Эльфы! – фыркнул Ярпен. – Уж если быть точным, как раз они-то тут такие не пришей кобыле хвост, как и вы, люди, хоть и прибыли на своих белых кораблях за добрых тысячу лет до вас. Теперь-то они наперебой лезут со своей дружбой, теперь-то мы братья, теперь-то лыбятся, болтают: «Мы сородичи, побратимы, мы Старшие Народы». А раньше ети их… хм, хм… Раньше-то у нас мимо ушей свистели их стрелы, когда мы…
– Так первыми в мире были краснолюды?
– Если быть точными – гномы. В этой части света. Потому что мир невообразимо велик, Цири.
– Знаю. Я видела карту…
– Не могла ты видеть. Никто еще не нарисовал такой карты, и сомневаюсь, что это вскоре случится. Никто не знает, что лежит там, за Огненными горами и Великим морем. Даже эльфы, хотя и похваляются, мол, знают все. Ни хрена они не знают, поверь мне…
– Хм… А теперь… Ведь людей гораздо больше, чем… чем вас.
– Потому что плодитесь вы как кролики, – скрежетнул зубами краснолюд. – Ничего вам не надо, только бы трахаться вкруг, без разбора, с кем попало и где попало. А вашим бабам стоит сесть мужику на штаны, как живот вздувается… Ну, чего покраснела, ровно мак полевой? Хотела понять? Вот тебе голая правда и верная история мира, которым владеет тот, кто удачнее разделывает другим черепа и быстрее накачивает своих баб. А с вами, людьми, трудно конкурировать как в смертоубийстве, так и в… траханье…
– Ярпен, – холодно сказал Геральт, подъехав на Плотве. – Сдержись немного, будь любезен, в выборе слов. А ты, Цири, перестань играть в возницу, загляни к Трисс, проверь, не проснулась ли и не надо ли ей чего.
– Давно уже проснулась, – проговорила слабым голосом чародейка из глубины фуры. – Но не хотела… прерывать очень, поверь, любопытную беседу. Не мешай, Геральт. Хотелось бы… побольше узнать о влиянии траханья на прогресс общества.

* * *

– Можно согреть немного воды? Трисс хочет умыться.
– Валяй, – разрешил Ярпен Зигрин. – Ксавьер, сыми вертел с огня, наш заяц готов. Давай котел, Цири. Ого! Полный до краев! Одна притащила от ручья такую тяжесть?
– Я сильная.
Старший из братьев Дальбергов прыснул.
– Не суди по внешности, Паулье, – серьезно сказал Ярпен, ловко разделывая обжаренного зайца на порции. – Не над чем смеяться. Она девица щупленькая, верно, но, вижу, крепенькая и выносливая. Она навроде кожаного ремня: тонкий, а руками не разорвешь. Да и повесишься – тоже выдержит.
Никто не засмеялся. Цири подошла к развалившимся вокруг костра краснолюдам. На этот раз Ярпен Зигрин и четверка его парней развели собственный костер, потому что зайцем, которого подстрелил Ксавьер Моран, делиться не собирались. Им самим едва хватало на один, ну два укуса.
– Подкинь-ка в огонь, – сказал Ярпен, облизывая пальцы. – Вода шибчей закипит.
– Вода – дурь, – заметил Реган Дальберг, выплюнув косточку. – Мытье хворой токмо навредить может. Да и здоровому тожить. Помните старого Шрадера? Жена ему однажды велела помыться, и вскорости после того помер Шрадер-то.
– Потому как бешеный пес покусал.
– А не мылся б, то и пес не покусал бы.
– Я тоже думаю, – заметила Цири, проверяя пальцем температуру воды в котле, – что ежедневно мыться – это уж слишком. Но Трисс просит, а однажды даже заплакала… Вот мы с Геральтом и…
– Знаем, – кивнул старший Дальберг. – Но то, что ведьмак… Никак надивиться не могу. Эй, Зигрин, ежели б у тебя была баба, ты бы мыл ее и чесал? Носил бы на руках в кусты, чтобы она…
– Заткнись, Паулье, – прервал Ярпен. – Ты про ведьмака не того… Это порядочный мужик.
– А я чего? Я ничего. Удивляюсь токмо…
– Трисс, – задиристо вставила Цири, – вовсе не его баба.
– Тем больше удивляюсь.
– Тем больший ты дуб, стало быть, – подвел итог Ярпен. – Цири, отлей малость воды на кипяток, запарим чародейке еще шафрана с маком. Сегодня ей вроде получшало? А?
– Пожалуй, – буркнул Янник Брасс. – Ради нее пришлось задерживать обоз всего шесть разов. Я, конечным делом, знаю, нельзя отказывать в помощи на тракте, дурак тот, кто мыслит иначе. А кто откажет, тот воще сверхдурак и подлый сукин сын. Но слишком уж долго мы в этих лесах топчемся, слишком долго, говорю вам. Искушаем судьбу, холера, слишком уж мы судьбу испытываем, парни. Тут опасно. Скоя’таэли…
– Сплюнь, Янник.
– Тьфу, тьфу. Ярпен, я драки не боюсь, и кровь лить не впервой, но… Ежели придет дело драться со своими… Мать их! Почему это нам выпало? Этот засратый груз должна сопровождать засратая сотняга конных, не мы. Чтоб черти побрали умников из Ард Каррайга, чтоб их…
– Заткнись, говорю. Давай лучше горшок с кашей. Зайчатинкой, мать его так, червячка заморили, теперь надо чего-нибудь съесть. Цири, поешь с нами?
– Конечно.
Долго было слышно лишь чавканье, чмоканье да стук сталкивающихся в горшке деревянных ложек.
– Зараза, – сказал Паулье Дальберг и протяжно рыгнул. – Я б еще чего съел.
– Я тоже, – поддержала Цири и тоже рыгнула, восхищенная простецкими манерами краснолюдов.
– Только не каши, – сказал Ксавьер Моран. – Уже в глотке стоит эта пшенка. Солонина тоже обрыдла.
– Ну так нажрись травы, ежели у тебя такой изячный скус.
– Иль березу ошкурь зубами. Бобры – вон те этак делают и живы.
– Бобра б я, пожалуй, съел.
– А я – рыбки, – размечтался Паулье, с хрустом разгрызая добытый из-за пазухи сухарь. – Хоцца мне рыбки, ей-бо.
– Так наловим рыбы.
– Где? – проворчат Янник Брасс. – В кустах?
– В ручье.
– Тоже мне ручей. На другой берег нассать можно. Какая там могет быть рыба?
– Есть там рыбы. – Цири облизнула ложку и сунула за голенище. – Я видела, когда ходила по воду. Но какие-то больные. У них сыпь. Черные и красные пятна…
– Форель! – рыкнул Паулье, брызгая крошками сухаря. – А ну, ребяты, к ручью! Реган! Скидывай портки! Сделаем сачок из твоих портков.
– Почему из моих?
– Стаскивай мигом, не то по шее получишь, молокосос! Тебе мать что сказала? Меня слушать!
– Поспешите, если хотите рыбачить, вот-вот стемнеет, – сказал Ярпен. – Цири, вода вскипела? Оставь, оставь, ошпаришься и вымажешься котлом-то. Знаю, что сильная, но уж позволь, я отнесу.
Геральт уже ожидал. Они издалека заметили его белые волосы между раздвинутыми полотнищами фуры. Краснолюд перелил воду в бадейку.
– Помощь нужна, ведьмак?
– Спасибо, Ярпен, Цири поможет.
Температура у Трисс уже спала, но слабость была прямо-таки чудовищной. Геральт и Цири уже наловчились ее раздевать и мыть, научились притормаживать ее благородные, но пока непосильные порывы к самостоятельности. Дело шло на удивление справно – он держал чародейку в объятиях, Цири мыла и вытирала. Одно только Цири удивляло и раздражало – Трисс излишне уж крепко, по ее мнению, прижималась к Геральту. В этот раз даже пыталась его поцеловать.
Геральт движением головы указал на вьюки чародейки. Цири поняла сразу, потому что это тоже входило в ритуал: Трисс всегда требовала, чтобы ее причесывали. Девочка отыскала гребень, опустилась на колени. Трисс, наклонив к ней голову, обхватила ведьмака. По мнению Цири, слишком уж крепко.
– Ах, Геральт, – разрыдалась чародейка. – Как жаль… Какая жалость, что все, что было между нами…
– Трисс, прошу тебя…
– …не случится теперь… Когда я выздоровею… Все было бы совсем иначе… Я могла бы… Я могла бы даже…
– Трисс!
– Я завидую Йеннифэр… Я ревную тебя к ней…
– Цири, уйди.
– Но…
– Прошу тебя…
Цири спрыгнула с телеги и налетела прямо на Ярпена, который ожидал, опершись о колесо и задумчиво покусывая длинную травинку. Краснолюд поймал ее. Ему не пришлось даже наклоняться, как Геральту. Он был вовсе не выше ее ростом.
– Никогда не совершай такой ошибки, маленькая ведьмачка, – буркнул он, косясь на телегу. – Если кто-нибудь проявит к тебе сочувствие, симпатию и преданность, если удивит благородством характера, цени это, но не перепутай с… чем-то другим…
– Подслушивать нехорошо.
– Знаю. И небезопасно. Я едва успел отскочить, когда ты выплеснула смывки из бадейки. Пошли глянем, сколько форелей попалось в Регановы портки.
– Ярпен?
– Хе?
– Я тебя люблю.
– Я тебя тоже, коза.
– Но ты краснолюд. А я нет.
– А какое это… Да. Скоя’таэли. Ты имеешь в виду «белок», да? Это не дает тебе покоя, а?
Цири высвободилась из-под тяжелой руки.
– Тебе тоже не дает. И другим. Я же вижу.
Краснолюд молчал.
– Ярпен?
– Слушаю.
– Кто прав? «Белки» или вы? Геральт хочет быть… нейтральным. Ты служишь королю Хенсельту, хоть сам – краснолюд. А рыцарь на заставе кричал, что все – наши враги и что всех надо… Всех! Даже детей. Почему? Ярпен? Кто же прав?
– Не знаю, – с трудом проговорил краснолюд. – Я не набрался премудростей. Делаю так, как считаю нужным. «Белки» взялись за оружие, ушли в леса. Людей – в море, кричат, не зная даже, что это сомнительное требование им подбросили нильфгаардские лазутчики. Не понимая, что эти слова адресованы не им, а людям, что они должны пробудить людскую ненависть, а не боевой задор юных эльфов. Я это понял, поэтому то, что вытворяют скоя’таэли, считаю преступной глупостью. Что ж, через несколько лет меня за это, возможно, окрестят предателем и продажной тварью, а их станут именовать героями… Наша история, история нашего мира знает такие случаи.
Он замолчал, поскреб бороду. Цири тоже молчала.
– Элирена… – неожиданно буркнул он. – Ежели Элирена была героиней, ежели то, что она сделала, называется геройством, то ничего не попишешь, пусть меня обзывают предателем и трусом. Потому что я, Ярпен Зигрин, трус, предатель и ренегат, утверждаю, что мы не должны истреблять друг друга. Я утверждаю, что мы должны жить. Жить так, чтобы позже ни у кого не пришлось просить прощения. Героическая Элирена… Ей пришлось. Простите меня, умоляла она, простите. Сто дьяволов! Лучше сгинуть, чем жить с сознанием, что ты сделал что-то такое, за что приходится просить прощения.
Он снова замолчал. Цири не задавала вопросов, так и просившихся на язык. Инстинктивно чувствовала, что этого делать не следует.
– Мы должны жить рядом, – продолжал Ярпен. – Мы и вы, люди. Другого выхода у нас нет. Двести лет мы об этом знаем и больше ста работаем на это. Ты хочешь знать, почему я поступил на службу к Хенсельту, почему принял такое решение? Я не могу допустить, чтобы то, над чем мы работаем, пошло коту под хвост. Сто лет с лишком мы пытались сжиться с людьми. Низушки, гномы, мы, даже эльфы. Я не говорю о русалках, нимфах и сильфидах, эти всегда были дикарками, даже когда о вас тут и слуху не было. Тысяча чертей, это тянулось сто лет, но нам как-никак удалось наладить совместную жизнь, бок о бок, вместе, нам удалось частично убедить людей, что мы очень мало отличаемся друг от друга.
– Мы вообще не отличаемся, Ярпен.
Краснолюд резко обернулся.
– Мы вообще не отличаемся, – повторила Цири. – Ведь ты мыслишь и чувствуешь так же, как Геральт. И как… как я. Мы едим одно и то же, из одного котла. Ты помогаешь Трисс, и я тоже. У тебя была бабушка, и у меня… Мою бабушку убили нильфгаардцы. В Цинтре.
– А мою – люди, – с трудом сказал Ярпен. – В Бругге. Во время погрома.

– Конные! – крикнул кто-то из людей Венцка, ехавший в головном дозоре. – Конные впереди!
Комиссар помчался к телеге Ярпена. Геральт приблизился с другой стороны.
– Назад, Цири! – резко бросил он. – Слезай с козел и назад. Будь при Трисс.
– Оттуда ничего не видно!
– Кончай базарить! – буркнул Ярпен. – А ну быстро назад! И дай мне чекан. Он под кожухом.
– Это? – Цири показала тяжелый, отвратно выглядевший предмет, напоминающий молот с острым, слегка искривленным крюком на стороне, противоположной бойку.
– Угу, – подтвердил краснолюд. Он засунул черенок чекана за голенище, а топор положил на колени. Венцк, внешне спокойный, смотрел на дорогу, приставив руку ко лбу.
– Легкая кавалерия из Бен Глеана, – сказал он через минуту. – Так называемая Медвежья Хоругвь, узнаю по плащам и бобровым шапкам. Сохраняйте спокойствие. Внимание тоже. Плащи и бобровые шапки довольно легко меняют хозяев.
Конники быстро приближались. Их было около десятка. Цири видела, как на своем возу Паулье Дальберг кладет на колени два натянутых самострела, а Реган накрывает их попоной. Она тихо вылезла из-под полотнища, спрятавшись, однако, за широкой спиной Ярпена. Трисс попробовала подняться, чертыхнулась и упала на подстилку.
– Стой! – крикнул первый из конных, несомненно, командир. – Кто такие? Откуда и куда?
– А кто спрашивает? – Венцк спокойно выпрямился в седле. – И по какому праву?
– Армия короля Хенсельта! А спрашивает десятник Зывик. И повторять он не привык! Отвечай немедля. Кто такие, а?
– Служба квартирмейстера королевской армии.
– Кажный может сказать! Не вижу никого в королевских цветах!
– Приблизься, десятник, и повнимательнее взгляни на мой перстень.
– Чего вы мне тута кольцами разблестелись? – выкрикнул десятник. – Что я, все кольца в мире знаю, аль как? Такой перстень может быть у кого хошь. Тоже мне важный знак!
Ярпен Зигрин встал на козлах, поднял топор и резко подсунул его десятнику под нос.
– А такой знак тебе ведом? – буркнул он при этом. – Нюхни и запомни запах.
Десятник рванул поводья, развернул лошадь.
– Пугать меня надумал? – рявкнул он. – Меня? Я на королевской службе.
– И мы тоже, – тихо сказал Венцк. – И, думаю, подольше, чем ты. Не ерепенься, солдат, миром советую.
– Я здеся охрану несу! Откедова мне знать, кто вы такие?
– Ты перстень видел? – процедил комиссар. – И если знаков на камне не узнаешь, то меня начинает интересовать, ты-то кто таков? На флажке Медвежьей Хоругви выткан такой же знак. Должны знать.
Солдат явно опешил, на что, вероятно, одинаково повлияло и спокойствие Венцка, и угрюмые, решительные лица, выглядывающие из фургонов эскорта.
– Хм… – сказал он, сдвигая шапку к левому уху. – Ладно. Если вы и вправду те, за кого себя выдаете, не будете, думаю, супротив, ежели взгляну, что на возах.
– Будем, – насупился Венцк. – К тому же очень. Нет тебе никакого дела до нашего груза, десятник. Да и не понимаю, чего ты можешь в нем искать.
– Не понимаете, – покачал головой солдат, кладя руку на рукоять меча. – Так скажу. Торговля людьми запрещена, а хватает таких, кои продают невольников Нильфгаарду. Ежели людей в колодках на возах найду, не докажете мне, что королю служите. Хоть дюжину колечек выставьте.
– Хорошо, – сухо сказал Венцк. – Если о невольниках речь… Ищи. Разрешаю.
Солдат шагом подъехал к среднему фургону, наклонился в седле, приподнял полотно.
– Что в бочках?
– А что должно быть? Невольники? – съязвил Янник Брасс, рассевшись на козлах.
– Спрашиваю – что? Так отвечайте.
– Соленая рыба.
– А в тех вона ящиках? – Солдат подъехал к следующему возу, пнул по бортику.
– Подковы, – проворчал Паулье Дальберг. – А там, позади, буйволиные шкуры.
– Вижу, – махнул рукой десятник, чмокнул коню, поехал вперед, заглянул в фургон Ярпена.
– А чтой-то там за баба лежит?
Трисс Меригольд слабо улыбнулась, приподнялась на локте, сделав рукой короткий сложный жест.
– Кто? Я? – тихонько спросила она. – Ты же меня вообще не видишь.
Солдат нервно заморгал, вздрогнул.
– Соленые рыбы, – убежденно сказал он, опуская полотно. – Порядок. А этот ребенок?
– Сушеные грибы, – сказала Цири, нахально глядя на него. Солдат замолк, замер с открытым ртом.
– Ну да? – спросил он минуту погодя. – Чего?
– Закончил осмотр, вояка? – холодно поинтересовался Венцк, подъезжая с другой стороны фургона. Солдат с трудом оторвал взгляд от зеленых глаз Цири.
– Закончил. Ехайте, веди вас Бог. Но поглядывайте. Два дни тому скотоели под корень вырезали конный разъезд у Барсучьего Яра. Сильная, большая была ихая бригада. Конечным делом, Барсучий Яр отседова далече. Только эльф по лесу прет шибчее ветра. Нам велено облаву замкнуть, да разве эльфа схватишь? Все едино что ветер в решето ловить…
– Ну, довольно, мы не любопытные, – нелюбезно прервал комиссар. – Время не ждет, у нас еще дальняя дорога.
– Ну, бывайте. Эй, там, за мной!
– Слышал, Геральт? – проворчал Ярпен Зигрин, глядя вслед удаляющемуся разъезду. – Чертовы «белки» в округе. Как чуял. Все время мурашки по спине бегали, словно мне из лука прямо в крестец кто метил. Нет, мать их, нельзя ехать все время вслепую, как доселе, посвистывая, подремывая да сонно попердывая. Надо знать, что впереди. Послушай, есть мысль.

Цири резко дернула Каштанку, сразу сорвалась в галоп, низко наклонившись в седле. Геральт, занятый разговором с Венцком, выпрямился.
– Не дури! – крикнул он. – Без фокусов, девка! Хочешь шею сломать? И не отъезжай очень-то далеко…
Больше она не услышала ничего, слишком сильно вырвалась вперед. Сделала это нарочно, надоело выслушивать ежедневные поучения. «Не так быстро, не так резко, Цири. Та-та-та! Не отдаляйся! Па-па-па! Будь осторожна! Па-па! Ну совсем так, будто я девчонка малая, – подумала она. – А мне уже почти тринадцать, у меня резвая Каштанка и острый меч за спиной. И ничего я не боюсь! И… весна кругом».
– Эй, смотри, задок сотрешь!
«Ярпен Зигрин. Еще один мудрила! Па-па!»
Дальше, дальше, галопом по выбоинам, через зеленые травы и кустики, через серебристые лужи, через золотой влажный песок, через перистые папоротники. Испуганная лань умчалась в лес, только сверкнула в прыжках черно-белым фонариком зада. С деревьев взлетают птицы – цветастые сойки и золотистые щурки, черные болтливые сороки со смешными хвостами. Из-под копыт взметается вода в лужах и выбоинах.
Дальше, дальше! Лошадь, которая слишком долго еле-еле шевелила ногами, плетясь за обозом, идет легко, мчится резво, быстро, ее радует скорость, играют мускулы, влажная грива хлещет Цири по лицу. Лошадь вытягивает шею. Цири отпускает поводья. Дальше, лошадка, не грызи удила и мундштук, дальше, в карьер, в карьер, быстрее, быстрее! Весна!
Она придержала Каштанку, оглянулась. Ну наконец-то одна. Наконец-то далеко. Уже никто не поругает, не станет увещевать, не обратит внимания, не будет грозиться, что покончит, мол, с такими поездочками. Наконец-то одна, свободна, вольна и независима.
Теперь помедленнее. Легкой рысью. Ведь это же прогулка не ради одного только удовольствия, у нее тоже есть определенные обязанности. Ведь сейчас она – конный разъезд, патруль, передовое охранение. «Ха, – думает Цири, осматриваясь, – безопасность всего обоза сейчас зависит от меня. Все с нетерпением ждут, когда я вернусь и доложу: дорога свободна, никого не видела, ни следов колес, ни копыт. Доложу, а тогда тощий господин Венцк с холодными голубыми глазами серьезно кивнет, Ярпен Зигрин оскалит желтые конские зубы, Паулье Дальберг кивнет: молодец, малыш! А Геральт едва-едва улыбнется. Улыбнется, хотя последнее время он улыбается так редко».
Цири осматривается, все фиксирует в памяти. Две поваленные березки – не проблема. Куча веток – не страшно, телеги пройдут. Промытый дождем ровик – что за преграда, колеса первой фуры пробьют колею, остальные пройдут следом. Большая поляна – отличное место для привала…
Следы? Какие тут могут быть следы! Никого тут нет. Лес. Птицы верещат среди свежих, зеленых листиков. Коричнево-рыжая лиса не спеша перебежала дорогу… И все пахнет весной.
Дорога переламывается на половине холма, скрывается в песчанистом яре, уходит под кривые сосенки. Цири съезжает с дороги, взбирается по склону, чтобы сверху осмотреть район. И коснуться мокрых, пахучих листьев.
Соскакивает с седла, забрасывает вожжи на сук, медленно идет через покрывающий холм можжевельник. По другую сторону холма видна проплешина, зияющая в гуще леса, словно кто-то выгрыз часть деревьев: вероятно, след после пожара, который полыхал здесь давным-давно, потому что нигде не видно пепелища, всюду зелено от невысоких березок и елочек. Дорога, докуда хватает глаз, кажется свободной и проезжей.
И безопасной.
«Чего они боятся? – подумала Цири. – Скоя’таэлей? А чего их бояться? Я не боюсь эльфов. Я им ничего не сделала.
Эльфы. «Белки». Скоя’таэли».
Прежде чем Геральт приказал ей отойти, Цири успела рассмотреть трупы на заставе. Особенно запомнился один – с лицом, закрытым слепившимися от коричневой крови волосами, с неестественно вывернутой и выгнутой шеей. Застывшая в жуткой гримасе верхняя губа приоткрывала зубы, очень белые и очень мелкие, нечеловеческие. Она запомнила обувь эльфа, потрепанную и истертую, длинную, до колен, внизу шнурованную, сверху защелкивающуюся на многочисленные кованые крючки.
Эльфы, которые убивают людей, сами гибнут в борьбе. Геральт говорит, что надо соблюдать нейтралитет… А Ярпен – что надо поступать так, чтобы потом не приходилось просить прощения…
Она пнула кротовью горку, задумчиво поводила носком ботинка по песку.
Кто, у кого и за что должен просить прощения?
«Белки» убивают людей. А Нильфгаард им за это платит. Использует их. Подзуживает, науськивает. Нильфгаард.
Нет, Цири не забыла, хоть очень бы хотела забыть. О том, что случилось в Цинтре. О бродяжничестве, отчаянии, страхе, голоде и боли. О маразме и отупении, которые наступили позже, гораздо позже, когда ее нашли и приютили друиды из Заречья. Она помнила это как в тумане, а хотела перестать помнить вообще.
Но это возвращалось. Возвращалось в наваждениях и снах. Цинтра. Топот коней и дикие крики, трупы, пожар… И Черный рыцарь в крылатом шлеме… А потом… Хаты в Заречье… Почерневшая труба на пепелище… Рядом, у нетронутого колодца, черный кот, зализывающий страшный ожог на боку. Колодец… Журавль… Ведро…
Ведро, полное крови.
Цири протерла лицо, глянула на ладонь. Ладонь была мокрая. Девочка хлюпнула носом, вытерла слезы рукавом.
«Нейтралитет? Равнодушие? – Ей хотелось кричать. – Ведьмак, равнодушно взирающий на бойню? Нет! Ведьмак должен защищать людей. От лешего, вампира, оборотня и не только. Он обязан защищать от любого зла. А я в Заречье видела, что такое зло.
Ведьмак обязан защищать и спасать. Защищать мужчин, чтобы их не подвешивали, как мишени для стрел, за руки на деревьях и не насаживали на колья. Защищать светловолосых девушек, чтобы их не распинали между вбитыми в землю колышками. Защищать детей, чтобы их не резали и не бросали в колодцы. Защиты заслуживает даже кот, обгоревший в подожженном сарае. Поэтому я стану ведьмачкой, для того у меня и меч, чтобы защищать таких, как люди из Соддена и Заречья, потому что у них ведь нет мечей, они не знают выпадов, финтов, полуоборотов, вольтов и пируэтов, их никто не научил, как надо драться, они бессильны и безоружны против оборотня и нильфгаардского мародера. Меня драться учат. Чтобы я могла защищать безоружных. Всегда. Я никогда не буду нейтральной. Никогда не буду безразличной.
Никогда!»
Она не знала, что ее подтолкнуло – то ли тишина, холодной тенью опустившаяся на лес, то ли движение, пойманное краешком глаза. Но она отреагировала мгновенно – рефлекс, приобретенный и выработанный в лесах Заречья, когда, убегая из Цинтры, она мчалась наперегонки со смертью. Она упала на землю, вползла под куст можжевельника и замерла. Только б не заржала лошадь. Только б не заржала!
На склоне противоположного холма что-то снова пошевелилось, она заметила мелькнувший силуэт, растворившийся в листве. Эльф осторожно выглянул из зарослей. Откинув с головы капюшон, несколько секунд осматривался, прислушивался, потом беззвучно и быстро пошел по склону. Вслед за ним выглянули из листвы еще двое. А потом двинулись остальные. Их было много. Они шли длинной цепью, гуськом, примерно половина была на конях. Эти ехали медленно, выпрямившись в седлах, напряженные, чуткие. Несколько секунд она видела всех четко и хорошо, когда в абсолютной тишине они передвигались на фоне неба, в светлом прорыве в стене деревьев, а потом скрылись, растворились в мерцающей тени чащи. Исчезли без шороха и шелеста, словно духи. Не топнула копытом, не заржала ни одна лошадь, не хрустнула ветка под ногой или подковой. Не звякнуло оружие, которым они были увешаны.
Эльфы скрылись, но Цири не шевелилась, продолжала лежать, прижавшись к земле под можжевеловым кустом, стараясь дышать как можно тише. Она знала, что ее может выдать испуганная птица или зверь, а птицу или зверя может напугать любой шорох и любое движение, даже самое незаметное, самое осторожное. Она поднялась лишь тогда, когда лес успокоился совсем, а среди деревьев, между которыми скрылись эльфы, застрекотали сороки.
Поднялась только для того, чтобы оказаться в крепких объятиях. Черная кожаная перчатка зажала ей рот, приглушила крик ужаса.
– Тихо!
– Геральт?
– Тихо, я говорю.
– Ты видел?
– Видел.
– Это они… – шепнула она. – Скоя’таэли, да?
– Да. А ну быстро на коней. Гляди под ноги.
Осторожно и тихо они спустились с холма, но не вернулись на тракт, а остались в чащобе. Геральт внимательно осматривался, не разрешал ей ехать, не отдавал поводья Каштанки, вел лошадь сам.
– Цири, – проговорил он вдруг. – Ни слова о том, что мы видели. Ни Ярпену, ни Венцку. Никому. Понимаешь?
– Нет, – буркнула она, опуская голову. – Не понимаю. Почему я должна молчать? Ведь их надо предупредить. За кого мы, Геральт? Против кого? Кто наш друг, кто враг?
– Завтра отделимся от обоза, – сказал он, помолчав. – Трисс уже почти здорова. Попрощаемся и поедем своим путем. У нас будут собственные проблемы, собственные тревоги и собственные трудности. Тогда, надеюсь, ты наконец поймешь, что не надо делить обитателей нашего мира на друзей и врагов.
– Мы должны быть… нейтральны? Безразличны, да? А если они нападут…
– Не нападут.
– А если…
– Послушай меня, – повернулся он к ней. – Как думаешь, почему такой важный транспорт, груз золота и серебра, тайную помощь короля Хенсельта Аэдирну, сопровождают краснолюды, а не люди? Я уже вчера видел эльфа, который наблюдал за нами с дерева. Я слышал, как они ночью прошли мимо обоза. Скоя’таэли не нападут на краснолюдов, Цири.
– Но они здесь, – проворчала она. – Здесь. Вертятся, окружают нас.
– Я знаю, почему они здесь. Покажу тебе.
Он резко развернул коня, кинул ей поводья. Она тронула Каштанку пятками, лошадь пошла быстрее, но он жестом приказал оставаться позади. Они пересекли тракт, снова въехали в чащу. Ведьмак вел, Цири ехала следом. Оба молчали. Долго.
– Взгляни. – Геральт осадил лошадь. – Взгляни, Цири.
– Что это?
– Шаэрраведд.
Перед ними, насколько позволяли видеть деревья, вздымались гладко отесанные гранитные и мраморные блоки с притупленными, скругленными ветром краями, покрытые промытыми дождями рисунками, растрескавшиеся от морозов, разорванные корнями деревьев. Меж деревьями проглядывали поломанные колонны, арки, остатки фризов, оплетенные плющом, окутанные плотным ковром зеленого мха.
– Это была… крепость?
– Дворец. Эльфы не строили крепостей. Слезь. Кони не пройдут по развалинам.
– Кто все уничтожил? Люди?
– Нет. Они сами. А потом ушли.
– Почему?
– Знали, что больше сюда не вернутся. Это случилось после второго столкновения между ними и людьми, больше двухсот лет назад. До того, уходя, они оставляли города нетронутыми. Люди строили свои дома на фундаментах эльфовых построек. Так возникли Новиград, Оксенфурт, Вызима, Третогор, Марибор, Цидарис. И Цинтра.
– Цинтра тоже?
Он утвердительно кивнул, не отрывая глаз от руин.
– Ушли, – шепнула Цири. – Но теперь возвращаются. Зачем?
– Чтобы взглянуть.
– На что?
Он молча положил ей руку на плечо, легонько подтолкнул. Она спрыгнула с мраморных ступеней, спустилась ниже, придерживаясь за пружинящие ветви кустов орешника, пробивающегося из каждой щели в омшелых, потрескавшихся плитах.
– Здесь был центр дворца. Его сердце. Фонтан.
– Здесь? – удивилась Цири, глядя на ольхи и белые стволы берез, столпившихся среди идеальных глыб и блоков. – Здесь? Но тут ничего нет.
– Идем.
Поток, питавший фонтан, видимо, часто менял русло, терпеливо и неустанно подмывал мраморные и алебастровые плиты, а те спускались, образуя запруды и снова направляя воды потока в новую сторону. В результате вся территория оказалась иссечена неглубокими промоинами стариц. Кое-где вода стекала каскадами по остаткам постройки, смывая с них листья, песок – в этих местах мрамор, терракота и мозаика все еще искрились свежими красками, словно лежали тут не два столетия, а три дня.
Геральт перепрыгнул через ручей и пошел туда, где еще сохранились остатки колоннады. Цири шла следом. Они соскочили с крошившихся ступеней, наклонив головы, вошли под нетронутый свод арки, наполовину ушедшей в земляной вал. Ведьмак остановился, указал рукой. Цири громко вздохнула.
На многоцветной от раздробленной терракоты насыпи рос большой розовый куст, усыпанный десятками прелестных бело-лиловых цветов. На лепестках поблескивали капельки росы, сверкающей словно серебро. Куст оплетал своими побегами большую плиту из белого камня. А с плиты на них глядело печальное красивое лицо, тонкие и благородные черты которого не смогли стереть и размыть ни ливни, ни снега. Лицо, которое не сумели исковеркать зубила варваров, вылущивающих из барельефа золото орнаментов, мозаику и драгоценные камни.
– Аэлирэнн, – сказал Геральт после долгого молчания.
– Какая красивая, – шепнула Цири, ухватив его за руку. Ведьмак словно и не заметил. Он смотрел на барельеф и был в этот момент далеко-далеко, в ином мире и времени.
– Аэлирэнн, – повторил он спустя минуту. – Которую краснолюды и люди называют Элиреной. Она вела эльфов в бой двести лет тому назад. Старейшины возражали. Они знали, что шансов победить у них нет. Понимали, что могут уже не воспрянуть после поражения. Они хотели спасти свой народ, хотели выжить. И решили разрушить города, уйти в недоступные дикие горы… и ждать. Эльфы – долгожители, Цири. По нашим меркам почти бессмертны. Люди казались им чем-то таким, что минует, как засуха, как тяжкая зима, как налет саранчи, а потом снова пойдут дожди, наступит весна, проклюнется новый урожай. Они хотели переждать. Да, переждать. Решили уничтожить города и дворцы. В том числе и свою гордость – Шаэрраведд. Да, хотели переждать, но Элирена… Элирена подняла молодых. Они взялись за оружие и пошли за ней на последний отчаянный бой. И их истребили. Безжалостно истребили.
Цири молчала, не отрывая глаз от прекрасного мертвого лица.
– Они умирали с ее именем на устах, – тихо продолжал ведьмак. – Повторяя ее призыв, ее клич. Они погибали за Шаэрраведд. Потому что Шаэрраведд был символом. Они погибали в борьбе за камень и мрамор. И за Аэлирэнн. Как она и обещала, они умирали достойно, геройски, с честью. Они сберегли честь, но обрекли на гибель собственную расу. Собственный народ. Помнишь, что тебе сказал Ярпен? Кто владеет миром, а кто вымирает? Он объяснил это тебе грубо, но правильно. Эльфы долговечны, но плодовита только их молодежь, только молодые могут иметь потомство, а почти вся молодежь пошла тогда за Элиреной. За Аэлирэнн, за Белой Розой из Шаэрраведда. Мы стоим в руинах ее дворца, у фонтана, плеск которого она слушала вечерами. А это… это были ее цветы.
Цири молчала. Геральт привлек ее к себе, обнял.
– Теперь ты знаешь, почему скоя’таэли были здесь, понимаешь, на что они хотели взглянуть? Но понимаешь ли, что нельзя допустить, чтобы юные эльфы и краснолюды снова позволили себя уничтожать? Понимаешь ли, что ни я, ни ты не имеем права участвовать в этой бойне? Эти розы цветут весь год. Они должны были бы одичать, а они – видишь – прекраснее, чем в ухоженных садах. В Шаэрраведд постоянно приходят эльфы, Цири. Разные эльфы. И запальчивые, и глупые, для которых символом остается потрескавшийся камень. И разумные, для которых символ – бессмертные, вечно возрождающиеся цветы. Эльфы, которые понимают, что если вырвать этот куст и спалить землю, то розы Шаэрраведда уже не расцветут никогда. Это ты понимаешь?
Она кивнула.
– Понимаешь ли ты теперь, что такое нейтралитет, который так взволновал тебя? Быть нейтральным – не значит быть равнодушным и бесчувственным. Не надо убивать в себе чувства. Достаточно убить в себе ненависть. Ты поняла?
– Да, – шепнула она. – Теперь поняла. Геральт, я… я хотела бы взять одну… Одну из этих роз. На память. Можно?
– Возьми, – сказал он после недолгого колебания. – Возьми, чтобы помнить. Ну, пошли. Возвращаемся к обозу.
Цири вколола розу под шнуровку курточки. Неожиданно тихо ойкнула, подняла руку. Струйка крови стекла у нее с пальца в ладошку.
– Укололась?
– Ярпен… – прошептала девочка, глядя на кровь, заполняющую линию жизни. – Венцк… Паулье…
– Что?
– Трисс! – пронзительно крикнула она, сильно вздрогнула, потерла лоб. – Быстрее, Геральт! Мы должны им… помочь! На коней, Геральт!
– Цири, что с тобой?
– Они умирают!

Она мчалась галопом, прижавшись ухом к шее лошади, подгоняя ее криком и ударами пяток. Песок лесной дороги взметнулся из-под копыт. Уже издалека она услышала крики, почувствовала дым.
Навстречу, перегораживая тракт, к ней мчалась пара лошадей, волокущих за собой сбрую, вожжи и сломанное дышло. Цири не стала сдерживать Каштанку, пронеслась мимо на полном скаку, хлопья пены лизнули ей лицо. Позади услышала ржание Плотвы и ругань Геральта, которому пришлось остановиться.
Она вылетела на поворот дороги, на большую поляну.
Обоз полыхал. Из зарослей огненными птицами неслись к телегам горящие стрелы, дырявя полотно, врезаясь в доски. Скоя’таэли, визжа и вопя, кинулись в атаку.
Цири, не обращая внимания на доносящиеся сзади крики Геральта, направила лошадь прямо к двум первым выдвинутым вперед фурам. Одна была перевернута набок, рядом стоял Ярпен Зигрин с топором в одной руке и самострелом в другой. У его ног, неподвижная и бессильная, в голубом, задравшемся до середины бедер платье лежала…
– Трииисс! – Цири выпрямилась в седле, хватанула лошадь пятками. Скоя’таэли обернулись на ее крик, мимо головы девочки засвистели стрелы. Она закрутила головой, не замедляя галопа и слыша крик Геральта, приказывающего ей бежать в лес. Но она и не подумала. Наклонилась, помчалась прямо на целящихся в нее лучников. Неожиданно почувствовала запах белой розы, приколотой к курточке.
– Трииисс!
Эльфы отскочили от мчащейся лошади. Одного она легко задела стременем. Услышала резкий свист, лошадь дернулась, взвизгнула, метнулась вбок. Цири увидела стрелу, глубоко врезавшуюся пониже седла, у самого ее бедра. Она вырвала ноги из стремян, пригнулась к седлу, крепко оттолкнулась и прыгнула.
Мягко упала на перевернутый фургон, забалансировала руками, прыгнула опять, опустившись на подогнутые ноги около рычащего и размахивающего топором Ярпена. Рядом, на другом возу, дрался Паулье Дальберг, а Реган, откинувшись назад и упершись ногами в доски, с трудом сдерживал упряжку. Кони дико ржали, топали, рвали дышло в ужасе от пожирающего полотно огня.
Цири кинулась к Трисс, лежащей среди рассыпавшихся бочек и ящиков, схватила ее за платье и потащила к перевернутому возу. Чародейка стонала, держась за голову выше уха. Совсем рядом с Цири застучали копыта, захрапели кони – два эльфа, размахивая мечами, теснили к ней яростно защищавшегося Ярпена. Краснолюд крутился волчком, ловко отражая топором сыпавшиеся на него удары. Цири слышала проклятия, звон и стонущий звук металла.
От горящего обоза отделилась еще одна телега, она неслась в их сторону, волоча за собой дым и пламя, разбрасывая горящие тряпки. Возница бессильно свисал с козел, рядом стоял Янник Брасс, с трудом удерживая равновесие. Одной рукой он держал вожжи, другой отбивался от двух эльфов, галопирующих по обеим сторонам фуры. Третий скоя’таэль, поравнявшись с лошадьми, на бегу всаживал им в бока стрелу за стрелой.
– Прыгай! – рявкнул Ярпен, перекрывая гул. – Прыгай, Янник!
Цири увидела, как к мчащейся телеге галопом подлетает Геральт, как коротким, экономным ударом меча сметает с седла одного эльфа, а Венцк, подскочив с противоположной стороны, рубит второго, того, который стрелял в лошадей. Янник бросил вожжи и спрыгнул прямо под коня третьего скоя’таэля. Эльф поднялся на стременах и рубанул его мечом. Краснолюд упал. В тот же момент пылающий воз врезался между бьющимися противниками, разбросал их по сторонам. Цири в последний момент ухитрилась оттащить Трисс из-под копыт взбесившихся лошадей. С треском вырвалась вага, фургон подскочил, потерял колесо и перевернулся, раскидывая груз и тлеющие доски.
Цири подтащила чародейку к перевернутому возу Ярпена. Ей помог Паулье Дальберг, который вдруг оказался рядом, и обоих прикрыл Геральт, вогнав Плотву между ними и нападающими скоя’таэлями. Вокруг телеги закипел бой. Цири слышала удары клинков, крики, храп лошадей, стук копыт. Ярпен, Венцк и Геральт, окруженные эльфами со всех сторон, бились как ошалевшие черти.
Неожиданно дерущихся раскидала упряжка Регана, борющегося на козлах с толстым низушком в кафтане из рысьего меха. Низушек сидел на Регане и пытался заколоть его длинным ножом.
Ярпен ловко заскочил на телегу, схватил низушка за шею и пинком выкинул за обрешетку. Реган пронзительно взвизгнул, схватил вожжи, хлестнул коней. Упряжка рванулась, телега покатилась, мгновенно набирая скорость.
– Кругом, Реган! – закричал Ярпен. – Кругом! Вокруг!
Телега вывернулась и снова ринулась на эльфов, раскидывая их.
Один подскочил, схватил правую пристяжную за удила, но не сумел удержать, инерция кинула его под копыта и колеса. Цири услышала ужасающий крик.
Второй эльф, скакавший рядом, наотмашь рубанул мечом. Ярпен уклонился, оружие звякнуло по поддерживающему полотно фургона обручу, инерция занесла эльфа вперед. Краснолюд вдруг сгорбился, резко махнул рукой. Скоя’таэль взвизгнул, напружинился в седле и тут же рухнул на землю. Между лопатками у него засел чекан.
– Ну давайте, сукины дети!!! – рычал Ярпен, крутя топором мельницу. – Который еще? Гони в круг, Реган! В круг!
Реган, тряся окровавленным чубом, ссутулившись на козлах под свист стрел, выл как сумасшедший и безжалостно стегал лошадей. Упряжка мчалась по тесному кругу, создавая подвижную, пылающую огнем и полыхающую дымом преграду вокруг перевернутой фуры, под которую Цири затащила почти потерявшую сознание чародейку.
Неподалеку от них плясал конь Венцка, мышино-серый жеребец. Венцк горбился, Цири видела белые перья стрелы, торчащей у него в боку. Несмотря на рану, он ловко защищался от двух пеших эльфов, нападающих на него с обеих сторон. На глазах у Цири вторая стрела угодила ему в спину. Комиссар рухнул грудью на лошадь, но удержался в седле. Паулье Дальберг бросился ему на выручку.
Цири осталась одна.
Схватилась за меч. Клинок, который во время тренировок молниеносно выскакивал из-за спины, сейчас ни за что не хотел вылезать, сопротивлялся, увязал в ножнах, как в смоле. В кипящем водовороте тел, в мелькании оружия, которое прямо-таки расплывалось в глазах, ее меч выглядел неестественно и чуждо медлительным, казалось, пройдут столетия, прежде чем он выйдет из ножен полностью. Земля тряслась и гудела. Цири вдруг поняла, что дрожит не земля, а ее собственные колени.
Паулье Дальберг, угрожая топором наседающему на него эльфу, тащил по земле раненого Венцка. Рядом с возом пронеслась Плотва, на эльфа налетел Геральт. Он где-то потерял повязку, белые волосы развевались, как на ветру. Лязгнули мечи.
Другой скоя’таэль, пеший, выскочил из-за воза. Паулье бросил Венцка, выпрямился, закрутил топором. И замер.
Перед ним стоял краснолюд в шапке, украшенной беличьим хвостом, с черной бородой, заплетенной в две косы. Паулье заколебался.
Но чернобородый не задумался ни на секунду. Ударил обеими руками. Острие топора свистнуло и врезалось Паулье в ключицу с отвратительным хрустом. Паулье упал, не произнеся ни звука, моментально. Все выглядело так, словно сила удара переломила под ним колени.
Цири заорала.
Ярпен Зигрин соскочил с воза. Чернобородый краснолюд закружился, ударил. Ярпен ушел от удара ловким полуоборотом, гакнул страшно, хватанул снизу, разрубая черную бороду, гортань, челюсть и лицо – до самого носа. Скоя’таэль выгнулся и рухнул навзничь, истекая кровью, колотя руками и раздирая каблуками землю.
– Геральт!!! – крикнула Цири, чувствуя за спиной движение. Чувствуя за спиной смерть.
Это была нечеткая, пойманная во вращении фигура. Фигура и блеск, но девочка отреагировала мгновенно, косым выпадом и финтом, которым научилась в Каэр Морхене. Парировала удар, но стояла слишком нетвердо, чересчур наклонившись набок, чтобы набрать инерции. Сила удара кинула ее на корпус воза. Меч выскользнул из руки.
Стоявшая перед ней красивая длинноногая эльфка в высоких сапогах жестоко скривилась, подняла меч, тряхнула волосами, рассыпавшимися из-под откинутого капюшона. Меч ослепительно сверкнул, загорелись браслеты на запястьях «белки».
Цири не могла пошевелиться.
Но меч не упал, не ударил. Потому что эльфка смотрела не на нее, а на белую розу, приколотую к курточке.
– Аэлирэнн! – крикнула «белка» – громко, так, словно криком своим хотела перебороть колебания. Но не успела. Геральт, оттолкнув Цири, широко хлестнул эльфку мечом по груди. Кровь брызнула на лицо и одежду, красные пятна покрыли белые лепестки розы.
– Аэлирэнн… – душераздирающе крикнула эльфка, опускаясь на колени. Прежде чем упасть, она успела крикнуть еще раз. Громко, протяжно, отчаянно: – Шаэррравеееддд!

Реальность возникла так же неожиданно, как и исчезла. Сквозь заполняющий уши монотонный глухой шум Цири стала различать голоса. Через мерцающий и мокрый занавес слез пробились контуры живых и убитых.
– Цири, – шепнул стоявший рядом на коленях Геральт. – Очнись.
– Бой… – простонала она, садясь. – Геральт, что…
– Все кончилось. Помогли солдаты из Бен Глеана.
– Ты не был… – шепнула она, закрывая глаза, – не был нейтральным…
– Не был. А ты жива и Трисс тоже.
– Что с ней?
– Ударилась головой, упав с телеги, которую Ярпен пытался сохранить. Но она уже в норме. Лечит раненых.
Цири осмотрелась. В дыму догорающих фур мелькали силуэты вооруженных людей. Кругом валялись ящики и бочки. Часть разбилась, и их содержимое рассыпалось. Обычные булыжники. Девочка изумленно взглянула на них.
– Помощь Демавенду из Аэдирна, – скрежетнул зубами стоявший рядом Ярпен Зигрин. – Секретная и невероятно важная помощь. Обоз спецназначения.
– Это была ловушка?
Краснолюд обернулся, взглянул на нее, на Геральта. Потом снова глянул на вывалившиеся из бочек камни, сплюнул.
– Ага. Ловушка.
– На «белок»?
– Нет.
Убитых сложили в рядок. Они лежали бок о бок – эльфы, люди и краснолюды. Был среди них и Янник Брасс. Была темноволосая эльфка в высоких сапогах. И краснолюд с черной, блестевшей от запекшейся крови бородой, заплетенной в косички. А рядом с ними…
– Паулье! – рыдал Реган Дальберг, держа на коленях голову брата. – Паулье! Зачем?
Все молчали. Даже те, кто знал зачем. Реган повернул к ним искаженное болью, все в слезах лицо.
– Что я скажу матери? – простонал он. – Что я ей скажу?
Все молчали.
Неподалеку, окруженный солдатами в черно-золотых цветах Каэдвена, лежал Венцк. Он тяжело дышал, и при каждом выдохе на его губах вздувались кровавые пузыри. Рядом стояла на коленях Трисс, над ними – рыцарь в блестящих латах.
– Ну как? – спросил рыцарь. – Госпожа чародейка? Он выживет?
– Я сделала все, что могла. – Трисс встала, сжала губы. – Но…
– Что?
– Они пользовались вот этим. – Она показала стрелу со странным наконечником и ударила ею по стоящей бочке. Кончик стрелы разделился, расщепился на четыре шипастые крючковатые иглы. Рыцарь выругался.
– Фредэгард… – с трудом проговорил Венцк. – Послушай, Фредэгард…
– Тебе нельзя говорить, – резко сказала Трисс. – И шевелиться! Заклинание едва держит!
– Фредэгард, – повторил комиссар. Кровавый пузырь у него на губах лопнул, на его месте тут же образовался новый. – Мы ошибались… Все мы ошибались. Это не Ярпен… Мы несправедливо подозревали… Я ручаюсь за него. Ярпен не предал… Не пре…
– Молчи! – крикнул рыцарь. – Молчи, Вильфрид! Эй, быстро, давайте сюда носилки! Носилки!
– Уже не надо, – глухо проговорила чародейка, глядя на губы Венцка, на которых больше не вздувались пузыри. Цири отвернулась. Прижалась лицом к Геральту.
Фредэгард выпрямился. Ярпен Зигрин не смотрел на него. Он смотрел на убитых. На Регана Дальберга, по-прежнему стоявшего на коленях возле брата.
– Это было необходимо, господин Зигрин, – сказал рыцарь. – Война. Был приказ. Нам надо было убедиться…
Ярпен молчал.
– Простите, – шепнул рыцарь и опустил глаза.
Краснолюд медленно повернул голову, взглянул на него. На Геральта. На Цири. На всех. Людей.
– Что вы с нами сделали? – проговорил он с горечью в голосе. – Что вы сделали с нами? Что вы сделали… из нас?
Никто не ответил.
Глаза длинноногой эльфки были стеклянными и матовыми. На ее искривленных губах застыл крик.
Геральт обнял Цири. Медленно отколол от ее курточки белую, покрытую темными пятнышками крови розу, молча бросил цветок на тело «белки».
– Прощай, – шепнула Цири. – Прощай, Роза из Шаэрраведда. Прощай и…
– Прости нас, – докончил Геральт.

Глава пятая

Оне валандаются по стране, нахальные и наглые, сами себя зла истребителями, оборотней уничтожителями и упырей отравителями именующие, выманивают у легковерных плату, а приработав так, двигаются дале, дабы в ближайшем городе таковое жульничество вновь свершить. Легче всего проникают оне в хаты честного, простого и не отдающего себе в том отчета хозяина, коий все злоключения и злосчастия запросто приписывает чарам, противуестественным творениям и мерзопакостным чудовищам, действиям облачников альбо злых духов. Заместо того чтобы богам молиться, в храм богатое подношение занести, простак сей грязному ведьмаку готов шелонг последний отдать, веря, что ведьмак, этот выродок безбожный, сумеет долю его улучшить и несчастья отвратить. 
Аноним
Монструм, или Ведьмака описание

Не имею ничего против ведьмаков. Пусть их охотятся на вампиров. Платили бы только подати. 
Родовид III Смелый, король Редании

Жаждешь справедливости – найми ведьмака. 
Граффити на стене Кафедры
Права Оксенфуртского университета

– Ты что-то сказал?
Мальчик шмыгнул носом и сдвинул со лба слишком большую для него бархатную шапочку с фазаньим пером, лихо свисающим сбоку.
– Ты рыцарь? – снова повторил он, глядя на Геральта голубыми, как синька, глазами.
– Нет, – ответил ведьмак, удивленный тем, что ему вообще хочется отвечать. – Не рыцарь.
– Но у тебя меч! Мой папка – рыцарь короля Фольтеста. У него тоже есть меч. Побольше твоего.
Геральт оперся локтями о релинг и сплюнул в воду, пенящуюся за кормой барки.
– Ты носишь на спине, – не отставал малец. Шапочка снова сползла ему на глаза.
– Что?
– Ну, меч. На спине. Почему у тебя на спине меч?
– Потому что весло сперли.
Мальчишка раскрыл рот, дав возможность всем налюбоваться роскошными дырками на месте выпавших молочных зубов.
– Отойди от борта, – сказал ведьмак. – И закрой рот, не то муха влетит.
Мальчик раскрыл рот еще шире.
– Седой, а глупый, – буркнула мать мальчика, богато одетая матрона, оттаскивая малыша за бобровый воротник плаща. – Иди сюда, Эверетт! Сколько раз можно повторять – не якшайся с простолюдинами.
Геральт вздохнул, глядя, как из утреннего тумана выплывают очертания островов и кустарников. Барка, неуклюжая, как черепаха, тащилась в свойственном ей, то есть – черепашьем, темпе, продиктованном ленивым течением Дельты. Пассажиры, в основном купцы и кметы, дремали на своем багаже. Ведьмак снова развернул свиток и углубился в письмо Цири.

…я сплю в Большой зале, которая называется «спальня», а кровать у меня, понимаешь, ужасненько Большая. Я сплю со Средними Девочками, нас тут двенадцать, но я больше всего дружу с Эурнэйд, Катье и Иолей Второй. Сегодня, например, Ела Суп, а хуже всего, что иногда надо Поститься и вставать рано-рано, на самом раннем Рассвете. Раньше, чем в Каэр Морхене. Остальное напишу завтра, потому как сейчас у нас будут Моления. В Каэр Морхене никто никогда не молился, интересно, чего это тут надо? Наверно, потому что это Храм. 
Геральт, мать Нэннеке прочитала и велела не писать Глупостей и чтобы еще и без ошибок. И чему учусь, и что чувствую себя хорошо, и что здорова. Геральт, я чувствую себя хорошо, и я здорова, только, понимаешь, Есть хочу, но скоро Обед. И еще мать Нэннеке велела написать, что Молитва еще никому не навредила, ни мне, ни тебе, это уж Точно. 
Геральт, у меня снова есть свободное время, поэтому напишу, что учу. Читать и писать правильные Руны. Историю. Природу. Поэзию и Прозу. Правильно разговаривать на всеобщем Языке и на Старшей Речи. Я лучше всех по Старшей Речи, умею даже писать Старшие Руны. Я напишу тебе что-нибудь, сам увидишь. Elaine blath Feainnewedd, что значит «Прекрасный Цветочек, дитя Солнца». Теперь видишь, что умею. И еще… 
Ну вот, теперь снова могу писать, потому что нашла новое перо, а то старое сломалось. Мать Нэннеке прочитала и похвалила меня, что правильно. И велела написать, что я послушная и чтобы ты не волновался. Не волнуйся, Геральт. 
У меня снова есть время, так пишу, что случилось. Когда мы кормили индюшей, я и Иоля, и Катье, то Один Большой Индюш ка-а-ак нападет на нас, шея у него краснющая, и был он Ужасненько Страшный. Сначала напал на Иолю, а потом хотел напасть на меня, но я не испугалась, потому что он был все равно меньше и не такой быстрый, как Маятник. Я сделала финт и пируэт и хлестнула его два раза прутом, так что Он сбежал. Мать Нэннеке не позволяет мне тут носить Мой Меч, жаль, а то я бы тому Индюшу показала, чему научилась в Каэр Морхене. Я уже знаю, что правильно Старшими Рунами надо писать Caer a’Muirehen, что значит Крепость Старого Моря. Или Замок. Верно, потому там везде Ракушки и Улитки, а также Рыбы, оттиснутые на камнях. А «Цинтра» правильно пишется Xin’trea. А мое имя происходит от Zireael, потому что это значит «Ласточка», а это значит, что… 

– Читаете?
– Читаю. – Он поднял голову. – А что? Случилось что-то? Кто-то что-то заметил?
– Да нет, ничего, – ответил шкипер, вытирая руки о кожаный кафтан. – На воде покой. Но ведь туман, мы уже близко от Журавлиной Кущи.
– Знаю. Шестой раз плыву туда, Гладыш, да пять раз – обратно. Успел познакомиться с трассой. Глаза открыты, не бойся.
Шкипер кивнул, отошел к носу, перешагивая через громоздящиеся всюду тюки и кули пассажиров. Сбившиеся в середине палубы лошади фыркали и били подковами о доски палубы. Барка, пропахивая носом поля кувшинок, шла по фарватеру в плотном тумане, разводя на стороны заросли. Геральт снова взялся за письмо.

…у меня эльфовское имя. Но я же не эльфка. Геральт, тут у нас тоже говорят о «белках». Иногда даже солдаты приезжают и выпытывают и говорят, что раненых эльфов нельзя лечить. Я ни словечка не пискнула о том, что было весной, не бойся. И о том, чтобы тренироваться, тоже Помню, не думай. Хожу в парк и тренируюсь, когда есть время. Но не всегда, потому что надо на кухне работать и в Саду, как всем девочкам. Да и учебы тоже Ужасненько много. Но это ничего, буду учиться. Ты ведь тоже учился в Храме, мне об этом сказала мать Нэннеке. И еще сказала, что Мечом размахивать может каждый Дурак. Для этого Ума не надо, а ведьмачка должна быть умной. 
Геральт, ты обещал приехать. Приезжай. 
Твоя Цири 

PS. Приезжай, приезжай же. 
PS2. Мать Нэннеке велела написать тебе в конце. 
Хвала Великой Мелитэле, да будет с тобой вечно ее благословение. И чтобы с тобой ничего не случилось. 
Цири 

«Поехал бы я в Элландер, – подумал он, пряча письмо. – Но это опасно. Могу навести их на след… Да и с письмами тоже пора кончать. Нэннеке пользуется жреческой почтой. Однако… Нет, черт побери, слишком рискованно».
– Хм… Хм…
– Что там еще, Гладыш? Журавлиную Кущу уже прошли.
– И хвала богам, без приключениев, – вздохнул шкипер. – Да, милсдарь Геральт, снова, похоже, спокойный будет рейс. Туман вот-вот подымется, а как солнце выглянет, тут и страхам конец. Чудище при солнце не вынырнет.
– Буду только рад.
– Я думаю, – криво усмехнулся Гладыш. – Компания платит вам за рейс. Случись чего аль нет – мошна пополняется. Верно?
– Будто не знаешь? Неужто завидки берут? Мол, зарабатываю, опершись о борт и любуясь чайками? А тебе за что платят? За то же самое. За то, что валандаешься по палубе. Ежели все идет гладко, так тебе делать нечего, шмонаешься от носа до кормы, лыбишься пассажиркам или пробуешь расколоть купцов на стакашек. Меня тоже наняли, чтобы был на палубе. На всякий случай. Безопасная переправа, потому что ведьмак в охране. Расходы на ведьмака включены в стоимость провоза, так?
– Оно, конечно, правда, – вздохнул шкипер. – Компания не внакладе. Я-то их хорошо знаю. Плаваю по Дельте пятый год, от Пены до Новиграда, от Новиграда до Пены. Ну, за дело, милсдарь ведьмак. Вы опирайтесь о борт, я пойду пройдусь до кормы.
Туман немного поредел. Геральт вынул из сумки второе письмо, которое недавно доставил странный посланец. Читал он это письмо уже раз тридцать. От письма шел аромат сирени и крыжовника.

Дорогой друг… 

Ведьмак тихо выругался, глядя на четкие, ровные, угловатые, вычерченные энергичным движением пера руны, однозначно отражающие настроение автора. Геральту – уже в тридцать первый раз – непреодолимо захотелось укусить себя со злости в зад. Когда месяц назад он писал чародейке, то две ночи кряду размышлял, как начать письмо. Наконец остановился на «Дорогой подруге». И теперь получил свое.

Дорогой друг, меня чудовищно обрадовало твое нежданное письмо, полученное всего лишь через неполных три года после нашей последней встречи. Радость моя была тем безмернее, что на каждом углу трепачи гудели о твоей неожиданной и бравурной смерти. Ты правильно поступил, решив опровергнуть сплетни, хорошо также, что сделал это так скоро. Из твоего письма следует, что ты вел жизнь спокойную, размеренную, роскошно нудную и лишенную каких бы то ни было событий. В нынешние времена такая жизнь – недопустимый шик, дорогой друг, и я рада, что тебе это удалось. 
Меня тронула твоя неожиданная забота о моем здоровье, которую ты, дорогой друг, соизволил проявить. Спешу известить, что я действительно чувствую себя уже хорошо, период недомогания позади, я разделалась с хлопотами, описанием которых не хочу тебя утруждать. 
Меня сильно волнует и беспокоит, что подарок, нежданно-негаданно полученный от Судьбы, доставляет тебе столько хлопот. Ты абсолютно прав, предположив, что здесь необходима профессиональная помощь. Хотя описание трудностей, с которыми ты столкнулся, выглядит довольно загадочно, что вполне понятно, тем не менее я убеждена, что знаю источник проблемы. И согласна с тем, что совершенно необходимо вмешательство еще одной чародейки. Я горжусь тем, что оказалась именно второй из тех, к которым ты обращаешься. И чем же я заслужила столь высокое положение в списке? 
Будь спокоен, дорогой друг, а если ты уже собрался обратиться за помощью к другим чародейкам, не делай этого, ибо нет нужды. Я отправлюсь незамедлительно, еду прямо к тому месту, которое ты указал несколько туманно, но для меня понятно. Естественно, я отправлюсь тайно и с соблюдением всех предосторожностей. На месте сориентируюсь в сути вопроса и сделаю все, что в моих силах, чтобы усмирить вышедший из берегов источник. Ты понимаешь, о чем я. При этом постараюсь оказаться не хуже иных дам, к которым ты уже обращался, обращаешься либо намерен был обратиться с «покорными просьбами». Как-никак я ведь твоя дорогая подруга. Мне слишком дорога твоя дорогая дружба, чтобы я решилась подвести тебя, дорогой друг. Ибо это может дорого обойтись всем нам. 
Если в течение ближайших нескольких лет ты пожелаешь написать мне, не колеблись ни минуты. Письмам твоим я неизменно рада. 
Твоя дорогая подруга Йеннифэр 

Письмо пахло сиренью и крыжовником.
Геральт чертыхнулся.
Из задумчивости его вырвало неожиданное движение на палубе и покачивание барки, говорящее о смене курса. Часть пассажиров облепила правый борт. Шкипер Гладыш выкрикивал с носа команды, барка медленно и неохотно сходила с фарватера, уступая дорогу двум выплывающим из тумана судам. Ведьмак взглянул на них с интересом.
Первым шел большой, не меньше семидесяти сажен, трехмачтовый галеас, над которым развевался амарантовый флаг с серебряным орлом. За ним ритмично двигалась небольшая стройная сорокавесельная галера, украшенная красно-золотым шевроном на черном поле стяга.
– А ведь хороши, дьяволы? – сказал Гладыш, подходя к ведьмаку. – Реку пашут, аж волна кипит.
– Интересно, – буркнул Геральт. – Галеас идет под реданским флагом, а галера – из Аэдирна.
– Точно, из Аэдирна, – подтвердил шкипер. – И несет вымпелы наместника в Хагге. Но заметьте, оба судна килевые, почти две сажени погружения. Значит, плывут они не до самой Хагги, потому что через пороги и мели в верховьях реки им не пройти. Плывут в Пену или до Белого Моста. А гляньте-ка, на борту полно солдат. Это не купцы, это военные суда, милсдарь Геральт.
– На галеасе идет кто-то важный. Раскинули на палубе шатер.
– Ну да, ныне так вельможи путешествуют, – кивнул Гладыш, ковыряя в зубах щепочкой, оторванной от борта. – Рекой оно безопасней. По лесам бригады эльфов валандаются, никогда не знаешь, из-за какого дерева полетит стрела. А на воде не страшно. Эльф – что твой кот, воды не любит. Предпочитает в зарослях отсиживаться…
– Кто-то действительно важный. Шатер богатый.
– Запросто может быть. А вдруг да сам король Визимир осчастливил реку? Разный народ теперь путешествует… А коль уж мы об этом заговорили, вы просили в Пене, чтобы я понюхал, не любопытствует ли кто о вас, не расспрашивает ли. Так вот, вон того недотепу видите?
– Не тычь пальцем, Гладыш. Кто таков?
– Я знаю? Сами спросите, ведь к вам идет. Гляньте-ка, как раскачивается! А вода – само зеркало, зараза, чуть рябь пойдет, он точно на карачки встанет, растяпа.
Растяпой оказался невысокий худощавый мужчина неопределенного возраста в шерстяном просторном костюме и не очень чистом плаще, сколотом круглой латунной брошью. Шпильку броши, по-видимому, потерянную, заменял кривой гвоздь с расклепанной шляпкой. Мужчина подошел, кашлянул, прищурил близорукие глаза.
– Хм… Имею ли я удовольствие лицезреть господина Геральта из Ривии, ведьмака?
– Да, глубокоуважаемый. Имеете.
– Разрешите представиться: Линус Питт, магистр бакалавр, преподаватель естественной истории в оксенфуртской академии.
– Чрезвычайно приятно.
– Хм. Мне сказали, что вы, милсдарь, по заданию Компании Малатиуса и Грока охраняете перевозки. Якобы из-за опасности нападения какого-то монстра. Меня интересует, о каком именно монстре может идти речь?
– Меня и самого это интересует. – Ведьмак оперся о борт, глядя на маячащие в тумане темные очертания прибрежных заливных лугов на темерской стороне. – И я прихожу к выводу, что наняли меня скорее на случай нападения бригады скоя’таэлей, которые вроде бы шатаются поблизости. Я, понимаете, плаваю между Пеной и Новиградом уже шестой раз, а жагница не появилась ни разу.
– Жагница? Какое-то местное название. Желательно пользоваться научной терминологией. Хм… Жагница… Нет, не знаю, какой именно вид, простите за случайный каламбур, вы имеете в виду…
– Я имею в виду шершавое чудище длиной в две сажени, напоминающее обросший водорослями пень с десятью лапами и челюстями словно пилы.
– Описание оставляет желать лучшего с точки зрения научной точности. Может быть, какой-либо вид из семейства Hyphydridae?
– Не исключаю, – вздохнул Геральт. – Жагница, насколько мне известно, входит в исключительно паршивую семейку, причем ни одно название для этой семейки не может быть слишком обидным. Дело в том, уважаемый бакалавр, что, кажется, один из членов этого преотвратного семейства две недели назад напал на барку Компании. Здесь, в Дельте, неподалеку от места, в котором мы сейчас находимся.
– Кто так говорит, – скрипуче засмеялся Линус Питт, – тот лжец либо невежа. В смысле – невежда. Ничего подобного произойти не могло. Я прекрасно знаю фауну Дельты. Семейство Hyphydridae вообще здесь не наблюдалось. И ни одна другая, столь же опасная хищная разновидность. Значительное осолонение и нетипичный химический состав воды, особенно во время прилива…
– Во время прилива, – прервал Геральт, – после того как вода пройдет через каналы Новиграда, в Дельте вообще не остается воды в научном смысле слова. А наблюдается некая субстанция, состоящая из отходов, обмылков, жира и дохлых крыс.
– Увы, увы, – погрустнел магистр бакалавр. – Деградация среды… Вы не поверите, но из почти двух тысяч видов рыб, которые обитали в этой реке еще пятьдесят лет назад, осталось не больше девятисот. Это неимоверно печально.
Оба оперлись о релинг и молча глядели на зеленую мутную тонь. Прилив уже начинался, и вода воняла все сильнее. Появились первые дохлые крысы.
– Полностью вымер белокаменник белоплавниковый, – прервал молчание Линус Питт. – Исчезли кефаль, змееглав, султанохвостка, полосатый вьюн, марена, пескарь длинногубый, зубатка королевская…
Саженях в десяти от борта вода забурлила. На мгновение появился более чем двадцатифунтовый экземпляр зубатки королевской, которая заглотала дохлую крысу и скрылась в глубине, изящно махнув хвостовыми плавниками.
– Что это было? – вздрогнул магистр.
– Не знаю. – Геральт глянул на небо. – Не пингвин ли?
Ученый покосился на него, стиснув зубы.
– Уж наверняка не ваша легендарная жагница! Мне говорили, якобы ведьмаки слывут серьезными знатоками некоторых редких видов. А вы мало того что повторяете сплетни и сказки, так еще и пытаетесь вульгарно насмехаться надо мной… Вы вообще-то меня слушаете?
– Туман не поднимется, – тихо сказал Геральт.
– Э?
– Ветер слишком слаб. Когда мы войдем в рукава между островами, он еще больше послабеет. Мгла продержится до самого Новиграда.
– Я плыву не в Новиград, а в Оксенфурт, – сухо известил Питт. – А туман? Не настолько уж он плотен, чтобы прикрыть навигацию, как вы думаете?
Мальчонка в шапочке с пером пробежал мимо них, сильно высунулся, пытаясь прутиком подцепить бьющуюся о борт крысу. Геральт подошел, вырвал у него прутик.
– Пшел отсюда! Не подходи к борту!
– Ма-а-а-а-а!
– Эверетт! Сейчас же ко мне!
Магистр бакалавр выпрямился, проницательно глянул на ведьмака.
– Вы, похоже, действительно верите, что нам что-то угрожает?
– Господин Питт, – сказал Геральт как можно спокойнее. – Две недели назад что-то стащило двух человек с палубы одной из барок Компании. В тумане. Не знаю, что это было. Может, как раз ваша гифидра или как ее там. Может, пескарь длинноусый. Но я думаю, жагница.
Ученый надулся.
– Предположения, – менторским тоном заметил он, – должны зиждиться на солидном научном фундаменте, а не на болтовне и сплетнях. Я же говорю, гифидра, которую вы упорно именуете жагницей, в водах Дельты не наблюдается. Она была уничтожена добрых полвека назад, в частности, благодаря деятельности вам подобных персон, готовых незамедлительно убивать все, что уродливо выглядит, не размышляя, без исследований, без наблюдений, не думая об экологической нише.
Геральту вдруг захотелось честно ответить, что он думает о жагнице и ее экологической нише, но он раздумал, а вместо этого спокойно сказал:
– Господин бакалавр. Одной из тех, кого утащили с палубы, была молодая беременная женщина. Она хотела охладить в воде опухшие ноги. Теоретически рассуждая, ее ребенок когда-нибудь мог бы стать ректором вашего многоуважаемого учебного заведения. Что вы скажете о таком подходе к экологии?
– Антинаучный, эмоциональный и субъективный подход. Природа руководствуется собственными законами, и хоть законы сии жестоки и бескомпромиссны, исправлять их не следует. Это борьба за существование! – Магистр перегнулся через релинг и сплюнул в воду. – А уничтожение видов, даже хищных, оправдать нельзя ничем. Что скажете?
– Скажу, что высовываться опасно. Неподалеку может оказаться жагница. Хотите на собственном опыте проверить, каким образом жагница борется за существование?
Линус Питт отпустил релинг и быстро отскочил. Слегка побледнел, но самообладание тут же вернулось к нему. Он снова надул губы.
– Надо думать, вы много знаете об этих фантастических жагницах, милсдарь ведьмак?
– Несомненно, меньше, чем вы. А не воспользоваться ли нам оказией? Просветите меня малость, господин бакалавр, сообщите немного сведений о водных хищниках. Охотно послушаю, не так будет тянуться путешествие.
– Смеетесь?
– Ни в коем разе. Я действительно хотел бы заполнить пробелы в образовании.
– Хм… Если действительно… Почему бы и нет. Тогда послушайте. Семейство Hyphydridae, входящее в отряд Amphipoda, или обоеногих, охватывает четыре известных науке вида. Два из них живут исключительно в тропических водах. В нашей климатической зоне встречается, в настоящее время довольно редко, лишь небольшая Hyphydra longicauda, а также достигающая несколько больших размеров Hyphydra marginata. Обителью обоих видов являются стоячие либо медленнотекущие воды. Это действительно хищные виды, использующие в качестве пищи теплокровных существ… Хотите что-либо добавить?
– Пока нет. Слушаю затаив дыхание.
– М-да… В книгах можно найти упоминание о подвиде Pseudo-hyphydra, живущем в болотистых водах Ангрена. Однако в последнее время ученый Бумблер из Альдерсберга доказал, что это совершенно самостоятельный вид из семейства Mordidae, иначе загрызцев. Представители этого вида питаются исключительно рыбами и малыми земноводными. Их назвали Ichtyovorax bumbleri.
– Повезло же чуду, – усмехнулся ведьмак. – Уже в третий раз назвали.
– То есть?
– Существо, о котором вы говорите, это жряк, на Старшей Речи носящий название Cinerea. И если ученый Бумблер утверждает, будто жряк питается исключительно рыбами, то отсюда я могу сделать вывод, что этот ученый муж никогда не купался в озерке, в котором обитает жряк. Но в одном Бумблер прав: с жагницей у жряка столько же общего, сколько у меня с лисой. Оба любим курочек и уточек.
– Какая Cinerea?! – воскликнул бакалавр. – Cinerea – мифическое существо! Нет, меня искренне разочаровывает ваше неведение. Воистину я поражен…
– Знаю, – прервал Геральт. – Я многое теряю при ближайшем знакомстве. Тем не менее позволю себе сделать несколько замечаний к вашим теориям, глубокоуважаемый господин Питт. Так вот, жагницы всегда жили в Дельте и продолжают тут жить. Правда, было время, когда казалось, что они вымерли. Потому что они питались маленькими тюленями…
– Карликовыми морскими свиньями, обитающими в реках, – поправил магистр. – Не будьте невеждой. Не путайте тюленей с…
– …питались морскими свиньями, а морских свиней истребили, так как они походили на тюленей и поставляли тюлений мех и жир. Позже в верховьях реки прорыли каналы, понастроили дамб и плотин. Течение ослабло, Дельта заилилась и заросла. А жагница мутировала. Приспособилась.
– Не понял?
– Люди восстановили ее пищевую цепочку. Дали ей других теплокровных существ вместо морских свиней. По Дельте стали возить овец, крупный рогатый скот, свиней. Жагницы мгновенно сообразили, что любая плывущая по Дельте барка, баржа, плот или коменга – это одно огромное блюдо со жратвой.
– А мутация? Вы говорили о мутации?
– Это вот, выражаясь по-научному, жидкое дерьмо, – Геральт указал на зеленую воду, – кажется, жагнице по вкусу. Стимулирует рост. Эта стерва, похоже, может достигать таких размеров, что запросто стаскивает с плота корову. А уж стянуть с палубы человека – для нее пустяк. Особенно с палуб тех барок, которые Компания использует для перевозки пассажиров. Сами видите, как глубоко она сидит в воде.
Магистр бакалавр быстренько, насколько возможно и как того позволяли телеги и багаж, попятился от борта.
– Я слышал всплеск, – шепнул он, всматриваясь в туман между группами растительности. – Милсдарь ведьмак! Я слышал…
– Спокойнее. Кроме плеска, слышен еще и скрип весел в уключинах. Это таможенники с реданского берега. Увидите, сейчас они тут появятся и устроят такую бучу, какую не сумели бы сотворить три, а то и четыре жагницы.
Мимо пробежал Гладыш. Громко выругался, пытаясь не придавить мальчонку в шапочке с пером, который путался у него под ногами. Пассажиры и купцы, страшно взволнованные, шебуршили свое имущество и пытались спрятать контрабанду.
Немного погодя о борт стукнулась большая лодка, и на палубу барки прыгнули четверо юрких, злых и очень шумливых мужчин. Они сразу же взяли шкипера в кольцо и принялись грозно кричать, пытаясь придать своим персонам и функциям видимость значительности, а затем активно накинулись на багаж и имущество пассажиров.
– Досматривают еще до того, как мы причалили! – посетовал Гладыш, подходя к ведьмаку и магистру. – Противозаконно, разве нет? Ведь мы еще не на реданской земле. Редания на правом берегу в полуверсте отсюда!
– Нет, – возразил бакалавр. – Граница между Реданией и Темерией проходит по фарватеру Понтара.
– А как тут, мать его, этот фарватер найти? Это Дельта! Островки, заливные луга постоянно меняют положение, фарватер, что ни день, другой. Кара господня! Эй! Сукин кот, поставь на место багор, не то я тебе задницу надеру! Благородная госпожа! Глядите за ребенком! Кара господня!
– Эверетт! Брось, испачкаешься!
– Что в сундуке? – верещали таможенники. – Эй, развязывай тюк. Это чья телега? Валюта есть? Есть, говорю, валюта? Темерские или нильфгаардские деньги?
– Вот так выглядит таможенная война, – прокомментировал кутерьму Линус Питт, делая умную мину. – Визимир заставил Новиград ввести у себя право склада. Фольтест из Темерии ответил реторсионным, то есть абсолютным, правом склада в Вызиме и Горс Велене и тем самым здорово подсек реданских купцов. Тогда Визимир поднял пошлины на темерские изделия. Защищает, видите ли, реданское хозяйство. Темерию заполняют дешевые товары из нильфгаардских мануфактур, а ремесленникам конкуренции не выдержать.
– Короче говоря, – усмехнулся Геральт, – Нильфгаард товаром и золотом помаленьку подбирает под себя то, чего не смог взять оружием. Темерия не защищается? Фольтест не вводит блокады южных границ?
– А как? Товар идет через Махакам, через Бругге, через Вердэн, через порты Цидариса. Купцов интересует исключительно прибыль, а не политика. Если король Фольтест закроет границу, купеческие гильдии поднимут дикий крик…
– Валюта есть? – буркнул, подходя, заросший щетиной таможенник с кроваво-красными глазами. – Что-нибудь для досмотра?
– Я ученый!
– Да хоть князь! Спрашиваю: что ввозите?
– Оставь их, Боратек, – сказал начальник группы, высокий и плечистый таможенник с длинными усами. – Ведьмака не признал? Привет, Геральт. Это твой знакомый ученый? В Оксенфурт, стало быть? И без багажа?
– Верно. В Оксенфурт. И без багажа.
Таможенник вытащил из рукава огромный платок, протер лоб, усы и шею.
– Ну и как нынче, Геральт? Чудовище объявлялось?
– Нет. А ты, Ольсен, может, что видел?
– Мне глазеть недосуг. Я работаю.
– Мой папка, – встрял бесшумно подкравшийся Эверетт, – рыцарь короля Фольтеста! У него усы еще длиннее! Во какие!
– Топай отсюда, молокосос, – шуганул его Ольсен и тяжко вздохнул. – Может, есть малость водки, Геральт?
– Нет.
– У меня есть, – удивил всех ученый муж из академии, вытаскивая из саквояжика плоский бурдючок.
– А у меня закусь, – похвалился Гладыш, появляясь как из-под земли. – Копченые налимы!
– А у моего папки…
– Брысь отседова, малек!
Уселись на бухтах канатов в тени одного из стоящих посередине палубы возов, поочередно прикладываясь к бурдючку и закусывая налимом. Ольсену пришлось их ненадолго покинуть, потому что разразился скандал. Купец-краснолюд из Махакама требовал сбавить пошлину, пытаясь убедить таможенников, что ввозимые им меха – это шкурки не чернобурых лисиц, а кошек. Исключительно крупных. Мать же юркого и прилипчивого Эверетта вообще не желала подвергаться досмотру, плаксиво ссылаясь на ранг мужа и привилегии, которые дает знатное происхождение.
Барка медленно двигалась по широкой протоке меж покрытых кустарником островов, волоча за собой по бортам косы кувшинок, водяных лилий и гореца. В камышах грозно гудели слепни и посвистывали морские черепахи. Цапли, застыв на одной ноге, со стоическим спокойствием глядели в воду, зная, что горячиться вовсе ни к чему – рано или поздно рыба подплывет сама.
– Итак, милсдарь Геральт, – бросил Гладыш, вылизывая налимью кожицу. – Еще один спокойный рейс? Знаете, что я вам скажу? Это чудище – не дурак. Оно знает, что вы на него затаились. У нас в селе была, понимаешь, речка, выдра в ней проживала. На дворы прокрадывалась, курей душила. А такая была хитрющая, что никогда не залазила, ежели в дому был отец либо я с братьями. Только тогда появлялась, когда оставался дедок. Один-одинешенек. А дедуля наш, понимаешь, был маленько того, умишком слабоват, да и ноги у него паралич хлопнул. Выдра, песья мать, словно знала. Ну и однажды отец…
– Десять процентов ad valorem! – раскричался с середины палубы краснолюдский купец, размахивая лисьей шкуркой. – Сколько положено и сверх того ни медяка не заплачу!
– Так конфискую все! – зло рявкнул Ольсен. – И новиградской страже сообщу, а уж тогда в кутузку пойдешь вместе с этим своим Адвалором! Боратек, забирай все до гроша! Эй, мне-то хоть оставили?
– Садись, Ольсен. – Геральт освободил место на канатах. – Нервная у тебя, погляжу, работенка.
– У меня она уже в печенках сидит. – Таможенник вздохнул, отхлебнул из бурдючка, вытер усы. – Брошу к чертовой матери, вернусь в Аэдирн. Я, потомственный венгербержец, потащился за сестрой и шурином в Реданию, а теперь возвращаюсь. Знаешь, Геральт, думаю записаться в армию. Король Демавенд вроде бы объявил набор в специальные войска. Полгода учебы в лагере, а уж потом пойдет деньга в три раза больше, чем я тут получаю, даже вместе со взятками. Пересолен твой налим.
– Слышал я о том специальном войске, – подтвердил Гладыш. – Это супротив «белок» задумано, потому как со скотоельскими бригадами легулярное войско не управляется. Охотнее всего туда принимают, я слышал, полуэльфов. Но тот лагерь, где их воевать учат, это навроде, понимаешь, истинного пекла. Оттедова половина на половину выходят, одни на жалованье, другие на жальник. Ногами вперед.
– Так надо, – сказал таможенник. – Специальные войска, шкипер, это тебе не хухры-мухры! Это не засратые щитоносцы, которым важно только знать, каким концом пика колет. Специальное войско должно уметь биться!
– Такой уж ты суровый вояка, Ольсен? А «белок» не боисся? Что тебе задницу стрелами утыкают?
– И-эх! Я небось тоже знаю, как тетиву натягивать. Уж воевал с Нильфгаардом, так что мне эльфы? Тьфу!
– Говорят, – вздрогнул Гладыш, – ежели кто живьем в руки попадет энтим скотоелям… Так лучше б ему не родиться. Замучают вусмерть.
– А, заткнись, шкипер. Плетешь, как баба какая, невесть чего. Война есть война. То ты врагу, то он тебе пинка под зад даст. Наши пойманных эльфов тоже не шибко жалуют.
– Тактика террора. – Линус Питт выкинул за борт голову и хребет налима. – Насилие порождает насилие. Ненависть поселилась в сердцах… и отравила кровь побратима…
– Чего-чего? – скривился Ольсен. – Балакайте по-людски…
– Тяжкие времена настали.
– Это уж точно, – подтвердил Гладыш. – Не иначе, понимаешь, большая война будет. Вороны кажный день густо по небу летают, похоже, падаль им уже видится. А прорицательница Итлина конец света предрекла. Белый, говорит, Свет придет, а за ним, понимаешь, Белый Хлад. Либо наоборот, забыл, как там было. А людишки треплются, мол, были уже знаки на небе…
– Ты лучше на фарватер гляди, шкипер, чем на небо-то зыриться, а то, глядь, на мели заползет твой корабль, не приведи господи. Ну, вот и Оксенфурт. Гляньте-ка, уже Бочку видно!
Туман явно поредел, так что стали видны на правом берегу поля и участок акведука.
– Это, милостивые государи, экспериментальная установка для очистки стоков, – похвалился магистр бакалавр, отказавшись от очередного глотка водки. – Великий прогресс науки, огромное достижение академии. Мы отремонтировали бывший эльфов акведук, каналы и отстойник, уже очищаем стоки со всего университета, городка, ближних сел и ферм. То, что вы называете Бочкой, и есть отстойник. Огромный успех науки…
– Головы ниже, головы… – бросил Ольсен, прячась за фальшбортом. – В прошлом годе, когда эта штуковина взорвалась, так говно занесло аж до Журавлиной Кущи.
Барка вошла в протоку между островами, приземистая башня и акведук скрылись в тумане. Все облегченно вздохнули.
– Ты плывешь по Оксенфуртскому рукаву, Гладыш? – спросил Ольсен.
– Сначала заверну в Грабовую Бухту. За рыботорговцами и купцами с темерской стороны.
– Хм, – почесал шею таможенник. – В бухту… Слушай-ка, Геральт, у тебя случайно нет ли каких конфликтов с темерцами?
– А что? Кто-то обо мне выспрашивал?
– В том-то и дело. Я, понимаешь, не забыл твоей просьбы вылавливать таких, что тобой любопытствуют. Так вот, выпытывала о тебе темерская стража. Мне о том донесли темерские таможенники, у меня с ними дружба. Чем-то тут, Геральт, попахивает.
– От воды? – забеспокоился Линус Питт, оглянувшись на акведук и «колоссальный успех науки».
– От того говнюка? – ткнул Гладыш пальцем в Эверетта, постоянно вертевшегося поблизости.
– Я не о том, – поморщился таможенник. – Послушай, Геральт, темерские таможенники говорили, что стражники задавали странные вопросы. Они знают, что ты плаваешь на барках Малатиуса и Грока. Пытали, в одиночку ли. Не возишь ли с собой… А, черт, только не смейся! Их интересовала какая-то несовершеннолетняя девчонка, которую якобы видывали в твоем обществе.
Гладыш захохотал. Линус Питт глянул на ведьмака полным неприязни взглядом, каким и полагается смотреть на седовласых мужчин, заинтересовавших закон склонностью к несовершеннолетним девочкам.
– Поэтому, – откашлялся Ольсен, – таможенники посчитали, что скорее всего это частные сыщики. Личные счеты, в которые кто-то впутывает стражу. Вроде бы… Ну, семья девчонки или жених. Ну, таможенники попробовали выяснить, кто за этим стоит. И выяснили… Какой-то дворянин вроде бы, языкастый, не бедный и не скупой, велящий именовать себя… Риенсом… или вроде того. На левой щеке у него красное пятно вроде ожога. Знаешь такого?
Геральт встал.
– Гладыш, я сойду в Грабовой Бухте.
– Чего это? А как же чудище?
– Это ваши заботы.
– Кстати о заботах, – прервал Ольсен, – глянь-ка на правый борт. Легки на помине.
Из-за острова, из быстро поднимающегося тумана возник баркас, на мачте которого лениво трепыхался черный флаг, украшенный серебряными лилиями. Экипаж судна состоял из нескольких человек в островерхих шапках темерских стражников.
Геральт быстро схватился за сумку, вытащил оба письма – от Цири и от Йеннифэр. Скоренько порвал их на мелкие кусочки и выкинул в реку. Таможенник молча наблюдал за ним.
– Что ты творишь, позволь узнать?
– Не позволю. Гладыш, присмотри за моей лошадью.
– Ты хочешь… – поморщился Ольсен. – Ты намерен…
– Мое дело, что я намерен… Не вмешивайся, не то случится пограничный инцидент. Они плывут под темерским флагом.
– Трахал я их флаг. – Таможенник передвинул корд поудобнее, протер рукавом эмалированную пластинку на груди с изображением орла на красном поле. – Если я на палубе и занят досмотром, значит, здесь Редания. Я не позволю…
– Ольсен, – схватил его за рукав ведьмак, – не вмешивайся, прошу тебя. Того, обожженного, на баркасе нет. А мне необходимо знать, кто он таков и чего хочет. Мне необходимо с ним встретиться.
– Хочешь, чтоб в колодки заковали? Не дури! Если это личные счеты, месть по частному поручению, то сразу же за островом, на Глубине, полетишь за борт с якорем на шее. Встретишься с раками на дне!
– Это темерская стража, не бандиты!
– Да? Ты только глянь на их морды! Впрочем, я мигом узнаю, кто они такие в натуре. Увидишь.
Баркас быстро подошел и пристал к борту барки. Один из стражников бросил канат, другой зацепил релинг багром.
– Я шкипер! – Гладыш загородил дорогу трем запрыгнувшим на палубу людям. – Это судно Компании Малатиуса и Грока! В чем дело…
Один из людей, коренастый и лысый, бесцеремонно оттолкнул его рукой, толстой, как ветвь дуба.
– Некий Геральт, именуемый Геральтом из Ривии, – загремел он, измеряя шкипера взглядом. – Есть таковой на борту?
– Нету.
– Это я. – Ведьмак переступил через сумки и тюки, подошел. – Это я Геральт, именуемый Геральтом. В чем дело?
– Именем закона вы арестованы. – Лысый окинул взглядом толпу пассажиров. – Где девчонка?
– Я один.
– Брешешь!
– Минутку, минутку. – Из-за спины ведьмака вышел Ольсен, положил руку ему на плечо. – Спокойнее, без крика. Опоздали, темерцы. Он уже арестован и тоже именем закона. Я схватил. За контрабанду. В соответствии с приказом забираю его в кордегардию в Оксенфурте.
– Вон как? – поморщился лысый. – А девчонка?
– Здесь нет и не было никакой девчонки.
Стражники растерянно переглянулись. Ольсен широко улыбнулся, подкрутил черные усы, фыркнул.
– Знаете, что мы сделаем? Плывите с нами до Оксенфурта. Мы с вами – люди простые, где уж нам разбираться в законах? А комендант оксенфуртской кордегардии – человек неглупый и бывалый, он нас рассудит. Ведь вы знаете нашего коменданта, а? Он, к примеру, вашего, из Бухты, прекрасно знает. Выложите ему ваше дело… Покажете приказ и печати… У вас же, как положено, есть приказ с печатями?
Лысый молчал, угрюмо глядя на таможенника. Наконец бросил:
– Нет у меня ни времени, ни желания плыть в Оксенфурт! Забираю пташку на наш берег, и вся недолга! Стран, Витек! А ну осмотрите барку! Отыщите девку, мигом!
– Тихо. Помаленьку. – Ольсен, не обращая внимания на крик, цедил слова медленно и четко. – Вы на реданской стороне Дельты, темерцы. Нет ли у вас чего для досмотра? Иль какой контрабанды? Сейчас проверим. Поищем. А чего найдем, так придется вам потопать в Оксенфурт. А мы, ежели хотим, завсегда чего-нито найдем. Парни! Ко мне!
– Мой папка, – неожиданно пропищал Эверетт, неведомо когда появившийся рядом с лысым, – рыцарь! У него нож еще побольше!
Лысый мгновенно хватил паренька за бобровый воротник, поднял над палубой, сорвал шапчонку с перышком. Перехватил его в поясе рукой, приставил мальчонке к горлу охотничий нож.
– Назад! – рявкнул он. – Назад! Перережу глотку сопляку!!!
– Эвере-е-етт! – взвыла матрона.
– Любопытные методы, – медленно проговорил ведьмак, – применяет темерская стража. Воистину настолько любопытные, что прямо-таки верить не хочется, что это действительно пограничная стража.
– Заткнись! – взвился лысый, тряся визжащего как поросенок Эверетта. – Стран, Витек, хватайте его! В путы и на баркас. А вы – назад! Где девчонка, спрашиваю? Давай ее сюда, а то прирежу говнюка!
– Давай режь, – процедил Ольсен, вытаскивая корд и подавая знак своим таможенникам. – Мой он, что ли? А когда уж прирежешь, поболтаем.
– Не лезь! – Геральт кинул меч на палубу, жестом удержал таможенников и матросов Гладыша. – Я твой, господин лжестражник. Отпусти ребенка.
– На баркас! – Лысый, не отпуская Эверетта, попятился к борту, ухватился за канат. – Витек, вяжи его! А вы все – назад! Если кто пошевелится, щенок сдохнет!
– Ты спятил, Геральт? – буркнул Ольсен.
– Не вмешивайся!
– Эвере-е-етт!
Темерский баркас вдруг покачнулся, отскочил от барки. Вода взбурлила, и из нее с громким плеском выскочили две длинные зеленые шершавые лапы, усеянные шипами, словно конечности богомола. Лапы схватили стражника с гарпуном и мгновенно утащили под воду. Лысый дико завыл, отпустил Эверетта и вцепился в канаты, свисающие с борта баркаса. Эверетт свалился в воду, которая уже успела покраснеть. Все – и на барке, и на баркасе – принялись кричать как сумасшедшие.
Геральт вырвался из рук пытавшихся связать его стражников. Одного ударил кулаком в подбородок и выкинул за борт. Второй замахнулся на него железным крюком, но обмяк в объятиях Ольсена. Под ребра ему по рукоять был всажен корд.
Ведьмак перемахнул через низкий релинг. Не успела еще густая от водорослей вода сомкнуться у него над головой, как он услышал крик Линуса Питта, преподавателя естественной истории в оксенфуртской академии, магистра бакалавра:
– Что это? Что за вид? Таких животных нет и быть не может!!!
Геральт нырнул у самого борта темерского баркаса, чудом избежав удара острогой, которой его пытался ткнуть один из людей лысого. Стражник собрался было ударить снова, но свалился в воду со стрелой в горле. Геральт схватил упущенную острогу, оттолкнулся ногами от борта, кинулся в клубящуюся круговерть, с размаху ткнул во что-то, надеясь, что это не Эверетт.
– Невероятно! – слышал он крик бакалавра. – Такое животное существовать не может! Во всяком случае, не должно!
«Полностью согласен с последним утверждением», – подумал ведьмак, тыча острогой в твердый, усеянный шипами панцирь жагницы. Труп темерского стражника бессильно подергивался в серповидных челюстях чудовища. Жагница резко взмахнула плоским хвостом, нырнула на дно, вздымая тучи ила.
Геральт услышал тонкий крик: Эверетт, колотя по воде руками, словно щенок лапами, ухватился за ноги лысого, пытающегося взобраться на баркас по свисающим с борта канатам. Канаты оборвались, стражник и мальчик, пуская пузыри, скрылись под водой. Геральт кинулся в их сторону, нырнул. То, что он почти тут же наткнулся пальцами на бобровый воротник мальчонки, было полнейшей случайностью. Ведьмак вырвал Эверетта из опутывающих его водорослей, вынырнул спиной вниз и, молотя ногами, подплыл к барке.
– Здесь, Геральт! Здесь! – слышал он перебивающие друг друга крики и рев. – Давай его! Канат! Хватай канат! Зара-а-аза! Канат! Геральт, острогой! Мое ди-и-итя!!!
Кто-то вырвал мальчика у него из рук, поволок наверх. В тот же момент кто-то другой ухватил его сзади, саданул по затылку, накрыл собой и толкнул под воду. Геральт упустил острогу, развернулся, вцепился нападающему в пояс. Второй рукой хотел ухватить за волосы, но из этого ничего не получилось. Человек был тот самый – лысый.
Оба вынырнули. Только на мгновение. Темерский баркас уже немного отошел от барки. Сцепившиеся в схватке Геральт и лысый оказались посредине. Лысый схватил ведьмака за горло, тот сунул ему большой палец в глаз. Стражник завыл, отпустил его, отплыл. Геральт не мог отплыть, что-то держало его за ногу и тянуло вниз. Рядом пробкой выскочила в воздух половина тела. Он уже знал, что его держит, разъяснения Линуса Питта, орущего с борта барки, ему были ни к чему.
– Это членистоногое! Отряд Amphipoda! Класс крупножвальчатые!
Геральт яростно заколотил руками по воде, пытаясь вырвать ногу из клещей жагницы, тащивших его к мерно щелкающим жвалам. Магистр бакалавр снова оказался прав. Жвалы были немалые.
– Хватай канат! – кричал Ольсен. – Канат хватай!
Над ухом ведьмака просвистела острога, с треском врезалась в вынырнувший, обросший водорослями и ракушками панцирь чудовища. Геральт ухватился за древко, надавил, сильно оттолкнулся, поджал свободную ногу и с размаху ударил по жагнице. Вырвался из ее шипастых лап, оставив в них башмак, большую часть брюк и немало кожи. В воздухе, в основном мимо цели, засвистели новые остроги и гарпуны. Жагница убрала лапы, махнула хвостом, грациозно нырнула в зеленую глубь.
Геральт ухватился за канат, который свалился ему прямо на лицо. Багор, болезненно поранив бок, подцепил его за пояс. Он почувствовал рывок, поехал вверх, подхваченный множеством рук, перевалился через релинг и рухнул на доски палубы, истекая водой, илом и кровью. Рядом толпились пассажиры, экипаж барки и таможенники. Краснолюд, везший меха «особо крупных чернобурых кошек», и Ольсен стреляли из луков, перегнувшись через фальшборт. Эверетт, мокрый и зеленый от водорослей, стучал зубами в объятиях матери, ревел и объяснял всем, что он не хотел.
– Милсдарь Геральт! – кричал у него над ухом Гладыш. – Вы живы?
– Черт побери… – Ведьмак выплюнул водоросли. – Стар я уже для этого… Слишком стар…
Рядом краснолюд спустил тетиву, и Ольсен радостно заорал:
– Прямо в брюхо! О-хо-хо! Прекрасный выстрел, господин арбалетчик! Эй, Боратек, верни ему деньги! Своим выстрелом он заработал таможенную скидку!
– Постойте… – прохрипел ведьмак, тщетно пытаясь встать. – Не поубивайте всех, черт побери! Мне нужен хоть один живой!
– Одного-то мы оставили, – заверил таможенник. – Того, лысого, что со мной препирался. Остальных перестреляли. А плешивый – вон он, там плывет. Щас выловим. Давайте гарпун!
– Открытие! Великое открытие! – кричал Линус Питт, прыгая у борта. – Совсем новый, неведомый науке вид! Совершеннейший уникум! Ах как я вам благодарен, милсдарь ведьмак! Отныне этот вид будет фигурировать в книгах как… как Geraltia maxiliosa pitti!
– Уважаемый бакалавр, – щелкнул зубами Геральт. – Если вы взаправду хотите меня отблагодарить… то пусть эта холера называется Everetia.
– Тоже красиво, – согласился ученый. – Ах какое открытие! Какой уникальный, изумительный образец! Наверняка единственный живущий в Дельте!
– Нет, – неожиданно угрюмо сказал Гладыш. – Не единственный! Гляньте!
Прилегающий к недалекому островку ковер желтых кувшинок дрогнул, резко заколыхался. Они увидели волну, а потом – огромное, продолговатое, напоминающее гнилой ствол тело, быстро перебирающее многочисленными конечностями и щелкающее челюстями. Лысый оглянулся, дико взвыл и поплыл, колошматя по воде руками и ногами.
– Какой экземпляр, какой экземпляр! – быстро записывал возбужденный до предела Питт. – Головные хватательные конечности, четыре пары челюстеножек… Сильный хвостовой веер… Острые клещи…
Лысый снова оглянулся и завыл еще пронзительнее. А Everetia maxiliosa pitti вытянула хватательные головные конечности и сильнее взмахнула хвостовым веером. Лысый поднял фонтаны брызг в отчаянной и безнадежной попытке спастись.
– Да будет вода ему водкой, – сказал Ольсен. Но шапки не снял.
– М-мой пап-пка, – защелкал зубами Эверетт, – умеет плавать быстрее, ч-чем тот дядя!
– Уберите ребенка, – буркнул ведьмак.
Чудовище раззявило клещи, щелкнуло челюстями. Линус Питт побледнел и отвернулся.
Лысый коротко вскрикнул, захлебнулся и скрылся под водой. Вода запульсировала темным кармином.
– Зараза. – Геральт тяжело опустился на палубу. Сел. – Слишком уж я стар для этого… Чересчур стар…

Что уж тут говорить – Лютик был прямо-таки влюблен в городок Оксенфурт.
Территорию университета окружали стены, а вокруг стен раскинулось второе кольцо – большое, шумное, пыхтящее, бурлящее и галдящее кольцо городка. Деревянного, пестроцветного городка Оксенфурт с узкими улочками и островерхими крышами, городка Оксенфурт, который жил академией, жаками, преподавателями, учеными, исследователями и их гостями, жил наукой и за счет науки и знаний, жил тем, что обычно сопутствует процессу познания, ибо из отходов и осколков теории в городке Оксенфурт рождались практика, сделки и доходы.
Поэт медленно ехал по грязной, забитой народом улочке, минуя мастерские, лавки, магазины и магазинчики, в которых благодаря академии изготовляли и продавали десятки тысяч изделий и прелестей, недоступных в других уголках мира, изготовление которых в других уголках мира считалось невозможным либо нерентабельным. Он миновал трактиры, кабаки, лотки, будки, ларьки, стойки и переносные прилавки, источавшие захватывающие дух ароматы экзотических, неведомых в других уголках мира блюд, приготовленных неведомыми в других уголках мира способами, с добавками и приправами, которых в других уголках мира и не знали, и не использовали. Это был Оксенфурт, пестрый, веселый, шумный и ароматный городок чудес, в которые ловкие и инициативные люди ухитрялись превратить сухую и бесполезную, казалось бы, теорию, понемногу просачивающуюся сквозь университетские стены. Был это также и городок увеселений, вечерних гуляний, постоянного праздника и непрекращающегося кутежа. Улочки днем и ночью гремели музыкой, пением, звоном бокалов и стуком кружек, ибо известно – ничто так не усиливает жажды, как процесс усвоения знаний. Несмотря на то что распоряжением ректора студентам и бакалаврам запрещалось пить и гулять до наступления темноты, в Оксенфурте пили и гуляли круглые сутки, поскольку известно, что если что-то и может усилить жажду еще больше, нежели процесс усвоения знаний, так это именно полный либо частичный запрет употреблять горячительное.
Лютик подбодрил своего темно-гнедого мерина и поехал дальше, пробиваясь сквозь заполняющие улочки толпы. Перекупщики, лоточники и бродячие мошенники шумно рекламировали свои товары и услуги, еще больше усиливая и без того царящий вокруг беспредельный хаос.
– Кальмары! А вот кому жареные кальмары?!
– Мазь от коросты! Только у меня! Надежная, изумительная мазь!
– Коты ловчие, коты чародейские! Только послушайте, добрые люди, как они мяучат!
– Амулеты! Эликсиры! Любовные фильтры! Приворотные средства! Любистоки и афродизийки с гарантией! От одной щепотки даже покойник воспрянет! Кому, кому?!
– Зубы рву почти безболезненно! Дешево! Дешево!
– Что значит «дешево»? – заинтересовался Лютик, грызя надетого на прутик жесткого как подошва кальмара.
– Два геллера в час!
Поэт вздрогнул, пнул мерина ногой, украдкой оглянулся. Два типа, следовавшие за ним от самой ратуши, остановились около цирюльни, прикидываясь, будто их заинтересовали цены цирюльничьих услуг, выписанные мелом на доске. Лютик не дал себя обмануть: знал, что их действительно интересует.
Он проехал мимо огромного здания борделя «Под Розовым Бутоном», где, как было известно всем, предлагались изысканные, неведомые либо непопулярные в других уголках мира услады. Искушение заглянуть на часок вызвало кратковременную, но интенсивную борьбу холодного Лютикова рассудка с его же поэтическим характером. Победил рассудок. Лютик вздохнул и двинулся к академии, стараясь не замечать кабаков, из которых вырывались веселые и призывные звуки.
Нет, что ни говори, а трубадур любил городок Оксенфурт.
Он снова оглянулся. Два соглядатая так и не воспользовались услугами цирюльника, хотя вроде бы намеревались. Теперь они стояли у магазинчика с музыкальными инструментами, делая вид, будто заинтересовались глиняными окаринами. Продавец из кожи вон лез, расхваливая товар в надежде заработать. Лютик знал, что пыжился он напрасно.
Он направил коня к главным воротам академии – Воротам Философов. Быстро разделался с формальностями, сводившимися к тому, чтобы расписаться в гостевой книге и отвести мерина в конюшню.
За Воротами Философов его встретил иной мир. Территория учебного заведения ничем не походила на кварталы обычной городской застройки, в противоположность городку она не была полем упорных боев за каждую пядь пространства. Здесь все было почти так, как оставили эльфы. Широкие, посыпанные мелким цветным гравием аллеи между изящными, радующими глаз особняками, ажурные ограды, заборчики, живые изгороди, каналы, мостики, клумбы и зеленые скверики только в немногих местах были придавлены каким-нибудь огромным угрюмым домищем, построенным в более поздние, постэльфьи времена. Везде было чисто, спокойно и благородно – здесь запрещались любые формы торговли и платных услуг, не говоря уж об увеселениях духа или плотских утехах.
По аллеям парка прогуливались жаки, уставившиеся в книги, свитки и пергаменты. Другие, устроившись на скамеечках, газонах и клумбах, излагали друг другу задания, дискутировали, а то и незаметно играли в «чет-нечет», «козла», «пьяницу» либо другие, требующие наличия столь же высокого интеллекта игры. Здесь же вальяжно и с достоинством совершали променад профессора, погруженные в глубокомысленные беседы либо научные споры. Крутились юные бакалавры, вперив взоры в соблазнительные попочки студенток. Лютик с удовольствием отметил, что с его времен в академии ничего не изменилось.
С Дельты повеял ветер, принеся сладкий аромат моря и несколько более сильный дух сероводорода со стороны величественного здания Кафедры Алхимии, возвышающегося над каналом. В кустах прилегающего к студенческим общежитиям парка посвистывали серо-желтые зеленушки, а на тополе сидел орангутан, сбежавший, вероятно, из зверинца при Кафедре Естественной Истории.
Не теряя времени, поэт быстренько углубился в лабиринт аллеек и живых изгородей. Территорию он знал как свои пять пальцев, и неудивительно – учился здесь четыре года, а потом целый год преподавал на Кафедре Труверства и Поэзии. Должность преподавателя ему предложили, когда он, блестяще сдав последний экзамен, заставил профессоров онеметь, поскольку за время занятий снискал репутацию лентяя, гуляки и идиота. Позже, когда после нескольких лет скитаний по стране с лютней его слава менестреля разошлась далеко и широко, академия принялась усиленно добиваться его визита и гостевых лекций. Лютик изредка позволял себя упросить, поскольку любовь к бродяжничеству в нем непрестанно боролась с влечением к удобству, роскоши и постоянному доходу. Ну и конечно, с симпатией к Оксенфурту.
Он оглянулся. Два типа, которые так и не приобрели ни окарин, ни свирелей, ни гуслей, следовали за ним на некотором отдалении, внимательно рассматривая верхушки деревьев и фасады домов.
Беззаботно посвистывая, поэт свернул с центральной аллеи и направился к особняку, в котором размещалась Кафедра Медицины и Траволечения. Аллейка, ведущая к Кафедре, была полна студенток в характерных светло-зеленых одеждах. Лютик внимательно осматривался в поисках знакомых лиц.
– Шани!
Молоденькая медичка с темно-рыжими подстриженными чуть ниже ушей волосами оторвалась от анатомического атласа, встала со скамейки.
– Лютик! – улыбнулась она, щуря веселые карие глаза. – Сто лет тебя не видела! Иди, представлю тебя подругам. Они влюблены в твои стихи.
– Потом, – шепнул бард. – Взгляни незаметно, Шани. Видишь тех двоих?
– Шпики. – Медичка сморщила курносый носик, фыркнула, не впервой изумляя Лютика тем, как легко жаки распознают разведчиков, шпионов и осведомителей. Антипатия, испытываемая студенческой братией к секретным службам, была притчей во языцех, хоть и не вполне поддавалась рациональному объяснению. Университет пользовался экстерриториальностью, а студенты и преподаватели – неприкосновенностью. Службы, которые занимались выкорчевыванием любой и всяческой крамолы, не осмеливались докучать «академикам».
– Идут за мной от самого рынка, – сказал Лютик, делая вид, будто заигрывает с медичкой. – Можешь что-нибудь для меня сделать?
– Смотря что. – Девушка покрутила шейкой, как испуганная серна. – Если ты снова влип в какую-то дурную историю…
– Нет, нет, – быстро успокоил он. – Я только хочу передать сообщение, а сам не могу из-за того дерьма, что прилипло к моим каблукам…
– Крикнуть ребят? Одно слово – и шпиков как ветром сдует.
– Утихомирься. Хочешь, чтобы начались беспорядки? Едва-едва кончились скандалы из-за торговых мест для нелюдей, а тебе уже новых захотелось? К тому же я не люблю насилия. Со шпиками я управлюсь, а вот ты, если можешь…
Он приблизил губы к волосам девушки, некоторое время что-то шептал. Глаза Шани расширились.
– Ведьмак? Настоящий ведьмак?
– Тише ты. Сделаешь?
– Конечно. – Медичка с готовностью улыбнулась. – Хотя бы просто из любопытства. Увидеть вблизи известного…
– Я же просил – тише. Только помни – никому ни словечка.
– Врачебная тайна. – Шани улыбнулась еще милее, а Лютику опять захотелось в конце концов сложить балладу о таких вот девочках – не очень ладных, но прекрасных, таких, которые снятся по ночам, в то время как классически красивые девы забываются через пять минут.
– Спасибо, Шани.
– Пустяки, Лютик. До скорого. Привет.
Обцеловав, как положено, друг другу щеки, поэт и медичка резво направились в противоположные стороны: она – к Кафедре, он – к Парку Мыслителей.
Пройдя мимо современного угрюмого здания Кафедры Техники, носящего у жаков название «Deus ex machina», он свернул к Мосту Гильденштерна. Далеко уйти не удалось. За поворотом аллейки, у клумбы с бронзовым бюстом Никодемуса де Боота, первого ректора академии, его поджидали оба шпика. По обычаю всех шпиков мира они старались не глядеть собеседнику в глаза, и, как у всех шпиков мира, у них были самые обыкновенные, ничего не говорящие физиономии, которым они усиленно пытались придать умное выражение, благодаря чему здорово напоминали душевнобольных.
– Привет от Дийкстры, – бросил один из шпиков. – Идемте.
– Взаимно, – нахально ответил бард. – Идите.
Шпионы переглянулись, затем, не двинувшись с места, уставились на нецензурное слово, которое кто-то накорябал углем на цоколе ректорского бюста. Лютик вздохнул.
– Так я и думал, – сказал он, поправляя лютню. – Стало быть, мне непременно придется куда-то идти с уважаемыми господами? Что делать? Пошли. Вы – впереди, я – сзади. В данном конкретном случае возраст должен уступить красоте почетное место в строю.

Дийкстра, шеф секретных служб короля Визимира Реданского, на шпиона не походил. Особенно далеко он отступал от стереотипа, в соответствии с которым шпион непременно должен быть невысоким, тощим, с крысоподобной мордочкой и маленькими проницательными глазками, зыркающими из-под черного капюшона. Дийкстра, как было известно Лютику, капюшонов никогда не носил и отдавал предпочтение одежде светлых тонов. В нем было почти семь футов росту, а весил он, вероятно, ненамного меньше тринадцати пудов. Когда он скрещивал руки на груди – а скрещивать их он любил, – это выглядело так, словно два кашалота пристроились на ките. Что касается черт лица, прически и цвета волос, то он походил на свежеотмытого борова. Лютик знал очень немногих людей, внешность которых была бы столь обманчива, как у Дийкстры. Потому что этот боровоподобный гигант, казавшийся вечно сонным, разбухшим кретином, обладал необычайно живым умом. И немалым авторитетом. Популярная при дворе короля Визимира поговорка гласила, что если Дийкстра утверждает, что на улице полдень, хотя там стоит непроглядная темень, значит, следует обеспокоиться судьбами солнца.
Однако сейчас Лютика волновало – и не без оснований – другое.
– Лютик, – сонно проговорил Дийкстра, скрещивая кашалотов на ките. – Ты дурья башка. Ты законченный идиот. Неужто тебе обязательно надо испоганить все, за что бы ты ни взялся? Хоть один-единственный раз в жизни ты можешь сделать что-нибудь нормально? Мне известно, что тебе около сорока, выглядишь ты на тридцать, думаешь, будто тебе немногим больше двадцати, а поступаешь так, якобы тебе всего лишь десять. Я это понимаю, поэтому-то, как правило, даю тебе точнейшие указания. Я говорю тебе, когда, как и что ты должен сделать. И у меня постоянно такое ощущение, словно я говорю в пустоту.
– А у меня, – ответил поэт, набравшись наглости, – постоянно такое ощущение, будто ты раскрываешь рот исключительно ради тренировки губ и языка. Давай переходи к конкретным вопросам, исключай из речи риторические построения и никчемное красноречие. В чем дело на сей раз?
Они сидели за большим дубовым столом, меж заставленных книгами и заваленных рулонами пергамента шкафов, на самом верхнем этаже ректората, в арендуемых помещениях, которые Дийкстра игриво именовал Кафедрой Новейшей Истории, а Лютик – Кафедрой Практического Шпионажа и Прикладной Диверсии. Было их, включая поэта, четверо: кроме Дийкстры, в беседе участвовали еще две персоны. Одной из этих персон был, как обычно, Ори Ройвен, седой и вечно простуженный секретарь шефа реданских шпионов. Вторая была персоной не вполне обычной.
– Ты прекрасно знаешь, о чем я, – холодно сказал Дийкстра. – Однако, поскольку тебе доставляет удовольствие прикидываться идиотом, я не стану портить тебе настроения и разъясню понятными словами. А может, пожелаешь воспользоваться такой возможностью ты, Филиппа?
Лютик кинул взгляд на молчавшую до того четвертую, не вполне обычную, персону. Филиппа Эйльхарт, видимо, прибыла в Оксенфурт недавно либо собиралась вскоре уехать, потому что была не в платье, не в привычном ярком макияже и без любимой бижутерии из черных агатов. На ней была короткая мужская курточка, брюки в обтяжку и высокие сапоги – одежда, которую поэт именовал «полевой». Темные волосы чародейки, обычно распущенные и пребывающие в художественном беспорядке, сейчас были зачесаны назад и перевязаны на затылке тесемкой.
– Жаль терять время, – сказала она, поднимая красивые брови. – Лютик прав. Пора отказаться от ложного красноречия и эффектной, но пустой болтовни. Стоящая перед нами проблема проста и банальна.
– О да, – усмехнулся Дийкстра. – Банальна. Опасный нильфгаардский агент, который уже мог бы банально сидеть в моей наилучшей третогорской тюрьме, банально сбежал, банально предупрежденный и спугнутый банальной дурью господ Лютика и Геральта. Мне доводилось видеть людей, отправляющихся на эшафот за значительно меньшие банальности. Почему ты не уведомил о подготовленной вами засаде, Лютик? Разве я не приказал информировать меня о всех намерениях ведьмака?
– Я ничего не знал о планах Геральта, – убежденно солгал Лютик. – Я же тебе говорил, что он отправился в Темерию и Содден на поиски Риенса. Я также сообщил тебе, когда он вернулся. Я был уверен, что он смирился с проигрышем. Риенс буквально растворился в воздухе, ведьмак не нашел ни малейших его следов, об этом, если помнишь, я тебе тоже говорил…
– Врал, – холодно сказал шпион. – Ведьмак нашел следы Риенса. В виде трупов. И тогда решил изменить тактику. Вместо того чтобы гоняться за Риенсом – подождать, пока тот найдет его сам. Нанялся на барки Компании Малатиуса и Грока в качестве сопровождающего. Сделал так, зная, что Компания широко объявит об этом, Риенс узнает и что-нибудь предпримет. И господин Риенс предпринял. Странный, неуловимый господин Риенс. Наглый, самоуверенный господин Риенс, которому не хочется даже пользоваться фальшивыми именами или переиначивать свое. Господин Риенс, от которого за версту несет дымом из нильфгаардского камина и смердит чародеем-ренегатом. Правда, Филиппа?
Чародейка не сказала ни «да», ни «нет». Она молчала, изучающе и проницательно глядя на Лютика. Поэт опустил глаза, неуверенно кашлянул. Он не любил таких взглядов.
Привлекательных женщин, в том числе и чародеек, Лютик делил на чрезвычайно приятных, просто приятных, неприятных и очень неприятных. Чрезвычайно приятные на предложение отправиться в постель отвечали радостным согласием, просто приятные – веселым смехом. Реакцию неприятных предсказать было затруднительно. К очень неприятным трубадур относил тех, в отношении которых уже одна мысль о соответствующем предложении вызывала дрожь и слабость в коленках.
Филиппа Эйльхарт, хоть и весьма привлекательная, была очень неприятной.
Кроме того, Филиппа Эйльхарт была важной персоной в Совете Чародеев и пользовалась полным доверием в качестве придворной магички короля Визимира. Магичкой она была очень способной. Молва гласила, что она была одной из немногих, владеющих искусством полиморфизма. Выглядела она лет на тридцать. В действительности же ей было никак не меньше трехсот.
Дийкстра, сплетя пальцы пухлых рук на животе, крутил мельницу большими пальцами. Филиппа по-прежнему молчала. Ори Ройвен кашлял, хлюпал носом, беспрерывно поправлял просторную тогу. Тога походила на профессорскую покроем, но выглядела так, словно Ори получил ее не от Сената, а откопал на свалке.
– Однако твой ведьмак, – вдруг буркнул супершпион, – недооценил господина Риенса. Засаду-то он устроил, но при этом показал полнейшее отсутствие ума, предположив, будто Риенс заявится к нему лично. Риенс, как полагал ведьмак, должен был чувствовать себя в безопасности. Не мог унюхать подвоха, обнаружить подкарауливающих его людей господина Дийкстры. Потому что, видите ли, маэстро Лютик по приказу ведьмака не пикнул господину Дийкстре о расставленной ловушке. А ведь, выполняя распоряжение, маэстро Лютик обязан был это сделать. Маэстро Лютик имел на сей счет вполне четкие и однозначные приказы, которые он, понимаете ли, почел за благо пропустить мимо ушей.
– Я не твой подчиненный, – надулся поэт. – И не обязан выполнять твои распоряжения и приказы. Время от времени я помогаю тебе, но делаю это по собственной воле, из патриотических побуждений, чтобы не бездействовать, видя приближающиеся изменения…
– Ты шпионишь на всех, кто тебе платит, – холодно прервал Дийкстра. – Доносишь всем, у кого ты на крючке. А у меня на тебя несколько недурных крючочков, Лютик. Так что не дерзи.
– Я шантажа не боюсь!
– А может, поспорим?
– Господа. – Филиппа Эйльхарт подняла руку. – Будьте серьезнее, прошу вас. Не отклоняйтесь от темы.
– Верно. – Шпион раскинулся в кресле. – Послушай, поэт. Что с возу упало, то пропало. Риенса предупредили, и второй раз он будет осторожнее. Но я не могу допустить, чтобы подобное повторилось. Поэтому хочу встретиться с ведьмаком. Приведи его ко мне. Перестань блуждать по городу и не пытайся обмануть моих агентов. Иди прямо к Геральту и приведи его сюда, на Кафедру. Мне необходимо с ним поговорить. Лично и без свидетелей. Без шума и огласки, которые, несомненно, возникнут, если я захочу ведьмака арестовать. Приведи его ко мне, Лютик. Это все, что от тебя сейчас требуется.
– Геральт выехал, – спокойно соврал бард.
Дийкстра взглянул на чародейку. Лютик напрягся в ожидании зондирующего импульса, но ничего не почувствовал. Филиппа смотрела на него, прищурив глаза, однако не похоже было, чтобы она пыталась чарами проверить его искренность.
– Дождусь его возвращения, – вздохнул Дийкстра, прикинувшись, будто верит. – У меня к нему серьезное дело, придется кое-что изменить в моих планах и подождать. Как только ведьмак вернется, приведи. Чем скорее, тем лучше. Лучше для многих.
– Возможны осложнения, – поморщился Лютик. – Трудно будет убедить Геральта прийти сюда. Он, понимаешь ли, испытывает необъяснимую антипатию к шпионам. Хотя, кажется, понимает, что ваша работа не хуже других, и все-таки брезгует теми, кто ею занимается. Патриотические побуждения, говорит он, штука хорошая, но в шпионы обычно идут конченые подлецы и последние…
– Хватит, хватит. – Дийкстра небрежно махнул рукой. – Попрошу без словесных красот. Надоело. Они, понимаешь ли, довольно грубоваты.
– Я тоже так считаю, – фыркнул трубадур. – Но ведьмак – простодушный и прямолинейный в суждениях добряк. Куда ему до нас, светских львов. Он просто терпеть не может шпионов и, я знаю, не захочет с тобой разговаривать, а уж о том, чтобы помогать секретным службам, и речи быть не может. Да и крючочка на него у тебя нет.
– Ошибаешься, – сказал шпион. – Есть. И не один. Для начала вполне достаточно заварушки на барке под Грабовой Бухтой. Знаешь, кто поднялся на борт? Вовсе не люди Риенса.
– Тоже мне удивил, – спокойно сказал поэт. – Уверен, это были несколько бездельников, каких полно в темерской страже. Риенс выспрашивал о ведьмаке, за сведения о нем, кажется, обещал кругленькую сумму. Любому понятно, что ведьмак ему очень даже нужен. Вот несколько пройдох и попытались сцапать Геральта, запереть, а потом продать Риенсу, диктуя свои условия и выторговав сколько удастся. Потому что за голую информацию о нем они получили бы мало, а то и вовсе ничего.
– Хвалю за сообразительность. Ясное дело, ведьмака, не тебя. Ты бы не додумался. Но все гораздо сложнее, чем кажется. Дело в том, что моих коллег, людей из секретной службы короля Фольтеста, тоже, оказывается, интересует господин Риенс. Они разгадали план пройдох, как ты их назвал. Это они вошли на барку, они намеревались сцапать ведьмака. Возможно, в качестве приманки для Риенса, а может, с другой целью. Ведьмак под Грабовой Бухтой уделал темерских агентов, Лютик. Их шеф очень, очень зол. Так, говоришь, Геральт выехал? Надеюсь, не в Темерию? Оттуда он может не вернуться.
– Это и есть твой крючочек?
– А как же! Именно. Я могу замять дело с темерцами. Но не даром. Куда выехал Геральт, Лютик?
– В Новиград. – Глазом не сморгнув солгал трубадур. – Риенса искать.
– Ошибка, ошибка, – усмехнулся шпион, делая вид, будто не заметил лжи. – Понимаешь, жаль все-таки, что он не поборол неприязни к шпионам и не связался со мной. Я бы ему помог сэкономить время и силы. В Новиграде Риенса нет. Зато темерских агентов там пруд пруди. Вероятнее всего, ожидают ведьмака. Они уже уразумели то, о чем я знаю давно. А именно, что если ведьмака Геральта из Ривии спросить определенным образом, он ответит на множество вопросов. Вопросов, которые начинают задавать себе секретные службы всех Четырех Королевств. Уговор прост: ведьмак приходит сюда, на Кафедру, и отвечает на эти вопросы мне. Вот и все. Я угомоню темерцев и обеспечу Геральту безопасность.
– Что за вопросы? Может, я смогу на них ответить?
– Не смеши, Лютик.
– И все же, – вдруг проговорила Филиппа Эйльхарт, – возможно, мог бы. Может, он помог бы нам сэкономить время? Не забывай, Дийкстра, наш поэт увяз в этой афере по уши, и он здесь, у нас, а ведьмака-то еще нет. Где ребенок, с которым Геральта видели в Каэдвене? Девочка с серыми волосами и зелеными глазами? Та, о которой Риенс выпытывал тебя тогда, в Темерии, когда прихватил в борделе? А, Лютик? Что тебе известно о девочке? Где ведьмак ее спрятал? Куда поехала Йеннифэр, получив письмо Геральта? Где скрывается Трисс Меригольд и какие у нее причины скрываться?
Дийкстра не пошевелился, но по тому, как он взглянул на чародейку, Лютик понял, что шпион удивлен. Вопросы были заданы явно преждевременно. И не тому, кому следовало. Это казалось опрометчивым и неосторожным, однако Филиппу Эйльхарт можно было заподозрить в чем угодно, только не в опрометчивости и неосторожности.
– Сожалею, – ответил Лютик, – но ни на один из твоих вопросов у меня ответов нет. Я помог бы, если б сумел. Но не сумею.
– Лютик, – процедила Филиппа, глядя ему в глаза, – если ты знаешь, где находится девочка, скажи. Ручаюсь, мы с Дийкстрой заботимся исключительно о ее безопасности. О безопасности, которой… угрожает… опасность.
– Не сомневаюсь, – солгал поэт, – что именно это вас волнует. Но я действительно не знаю, в чем дело. В жизни не видел ребенка, который вас так интересует. А Геральт…
– Геральт, – прервал Дийкстра, – не подпустил тебя к тайне, не пикнул ни словечка, хоть, не сомневаюсь, ты закидал его вопросами. Интересно почему, как ты думаешь, Лютик? Неужто твой простодушный и брезгающий шпионами добряк почуял, что ты есть такое в действительности? Оставь его в покое, Филиппа, не трать даром времени. Он ничего не знает, не дай обмануть себя его умничаньем и многозначительными ухмылками. Он может нам помочь исключительно в одном – когда ведьмак вынырнет из укрытия, он свяжется с ним, больше ни с кем. Представь себе, Геральт считает его другом.
– Именно, – медленно поднял голову Лютик. – Он считает меня другом. И представь себе, Дийкстра, не без оснований. Прими наконец это к сведению и сделай выводы. Сделал? Ну вот. Теперь можешь начинать шантажировать.
– Ну, ну, – усмехнулся шпион. – Да у тебя прямо-таки аллергия на дела. Не обижайся, поэт. Я шутил. Шантаж? Между нами, друзьями? И речи быть не может. А твоему ведьмаку, поверь, я зла не желаю и мешать не думаю. Кто знает, может, даже договорюсь с ним к общей выгоде. Но чтобы такое случилось, мне надо с ним встретиться. Когда он появится, приведи его ко мне. Крепко тебя прошу, Лютик. Очень. Ты понял, насколько крепко?
– Понял, как крепко, – фыркнул трубадур.
– Хотелось бы верить, что это правда. Ну а теперь иди. Ори, проводи трубадура к выходу.
– Бывай. – Лютик встал. – Желаю успеха в труде и личной жизни. Мое почтение, Филиппа. Ах да, Дийкстра! Агенты, которые за мной ползают. Отзови их, пожалуйста.
– Само собой, – солгал шпион. – Отзову. Неужели ты мне не веришь?
– Верю, – солгал поэт. – Я тебе верю.

Лютик задержался на территории академии до вечера. Все время внимательно осматривался, но шпиков не заметил. И именно это беспокоило его особенно.
На Кафедре Труверства он прослушал лекцию о классической поэзии. Затем сладко выспался на семинаре по поэзии современной. Разбудил его знакомый бакалавр, и они отправились на Кафедру Философии, чтобы принять участие в затянувшемся, но бурном диспуте на тему «Сущность и происхождение жизни». Еще не успело стемнеть, как половина дискутантов была пьяна в стельку, а остальные рвались в рукопашную, пытаясь перекричать друг друга и создавая невообразимый шум и гам. Все это было поэту на руку.
Он незаметно выбрался на чердак, вылез через чердачное оконце, спустился по водосточной трубе на крышу библиотеки, перескочил, чуть не сломав ног, на крышу прозекторской. Оттуда добрался до забора, прилегающего к стене сада. За густыми зарослями крыжовника отыскал дыру, которую расширил сам, будучи студентом. Дальше раскинулся городок Оксенфурт.
Лютик смешался с толпой, потом быстро прошмыгнул боковыми переулками, петляя, словно преследуемый гончими заяц. Добравшись до каретного сарая, укрылся в тени. Переждав добрых полчаса и не заметив ничего подозрительного, забрался по лестнице на чердак, перескочил на крышу дома знакомого пивовара, Вольфганга Амадея Козлобородика. Цепляясь за обросшие мхом черепицы, добрался до окна нужной мансарды. В комнатке за окном горела масляная лампа. Нетвердо стоя на водосточном желобе, Лютик постучал в свинцовый переплет. Окно не было закрыто и поддалось при легком нажиме.
– Геральт! Эй, Геральт!
– Лютик? Погоди… Пожалуйста, не входи…
– Что значит – не входи? Как так – не входи? – Поэт толкнул окно. – Ты не один, что ли? Может, аккурат трахаешь кого?
Не дождавшись ответа, да и не ожидая его, он перебрался на подоконник, свалив лежащие там яблоки и луковицы.
– Геральт… – засопел он и тут же умолк. А потом чертыхнулся вполголоса, глядя на светло-зеленую одежду медички, валяющуюся на полу. Раскрыл от удивления рот и чертыхнулся снова. Всего он мог ожидать. Только не этого. – Шани, – покрутил он головой. – А, чтоб меня…
– Попрошу без комментариев.
Ведьмак сел на кровати, а Шани подтянула простыню под самый нос.
– Ну входи уж. – Геральт потянулся за брюками. – Коли влез через окно, значит, дело серьезное. Потому как если не серьезное, я немедля выкину тебя через то же окно.
Лютик слез с подоконника, сбросив оставшиеся луковицы. Сел, придвинув ногой табурет. Ведьмак поднял с пола одежду свою и Шани. Мина у него была сконфуженная. Одевался он молча. Медичка, прячась у него за спиной, возилась с рубашкой. Поэт нахально рассматривал ее, мысленно подыскивая сравнения и рифмы к форме маленьких грудок и золотистому при свете масляной лампы цвету ее кожи.
– Ну, в чем дело, Лютик? – Ведьмак щелкнул застежками высоких ботинок. – Выкладывай.
– Собирайся, – сухо ответил поэт. – Надо срочно выехать.
– Сколь срочно?
– Невероятно срочно.
– Шани… – кашлянул Геральт, – Шани сказала мне о шпиках, которые за тобой следили. Надо понимать, ты не потерял их?
– Ничего ты не понимаешь.
– Риенс?
– Хуже.
– В таком случае действительно не понимаю… Минутку. Реданцы? Третогор? Дийкстра?
– Угадал.
– Это еще не повод…
– Это уже повод, – прервал Лютик. – Их интересует не Риенс, Геральт. Их интересует девочка и Йеннифэр. Дийкстра желает знать, где они. Он заставит тебя выдать ему это. Теперь понимаешь?
– Теперь да. Смываемся вместе. Через окно?
– Обязательно. Шани? Справишься?
– Не первое окно в моей жизни. – Медичка одернула на себе одежду.
– Не сомневаюсь, – внимательно глянул на нее поэт, рассчитывая на то, что обнаружит достойный рифм и метафор румянец, но просчитался. Веселье в глазах и наглая ухмылка – вот и все, что он увидел.
На подоконник беззвучно опустилась большая серая сова. Шани тихо вскрикнула. Геральт потянулся за мечом.
– Не дури, Филиппа, – сказал Лютик.
Сова исчезла, а на ее месте возникла неловко присевшая Филиппа Эйльхарт. Чародейка тут же спрыгнула в комнату, разглаживая волосы и одежду.
– Добрый вечер, – сказала она холодно. – Представь меня, Лютик.
– Геральт из Ривии, Шани с медицинского. А сова, которая так ловко летела следом за мной, вовсе и не сова, а Филиппа Эйльхарт из Совета Чародеев, в настоящее время – на службе у короля Визимира, украшение третогорского двора. Жаль, у нас только один стул.
– Вполне достаточно. – Чародейка уселась на освобожденный трубадуром табурет, окинула присутствующих томным взглядом, немного подольше остановившись на Шани. Медичка, к удивлению Лютика, вдруг зарделась.
– В принципе то, с чем я прибыла, касается исключительно Геральта из Ривии, – начала Филиппа после недолгого молчания. – Однако я сознаю, что удалять отсюда кого-либо было бы бестактно, а посему…
– Я могу выйти, – неуверенно сказала Шани.
– Не можешь, – проворчал Геральт. – Никто не может, пока ситуация не прояснится. Я прав, милсдарыня Эйльхарт?
– Для тебя – просто Филиппа, – улыбнулась чародейка. – Сейчас не до правил хорошего тона. И никому не надо выходить, никто мне не мешает. В крайнем случае – удивляет. Ну что ж, жизнь – непрерывная цепь неожиданностей… как говаривала одна моя знакомая… Наша общая знакомая, Геральт. Изучаешь медицину, Шани? Который курс?
– Третий, – пробормотала девушка.
– Ах. – Филиппа Эйльхарт смотрела не на нее, а на ведьмака. – Семнадцать годков – какой прекрасный возраст! Йеннифэр многое бы дала за то, чтобы ей снова было столько же. Как думаешь, Геральт? Впрочем, при случае я сама ее спрошу.
Ведьмак очень неприятно улыбнулся.
– Спросишь. Не сомневаюсь. Не сомневаюсь и в том, что сопроводишь свой вопрос комментариями. Не сомневаюсь также, что это тебя здорово развеселит. А теперь перейдем к делу. Прошу.
– И верно, – кивнула чародейка. – Самое время. А времени у тебя совсем немного. Лютик, вероятно, уже успел передать, что Дийкстра вдруг воспылал желанием встретиться с тобой и побеседовать относительно местопребывания некоей девицы. Дийкстра получил соответствующие распоряжения от короля Визимира, поэтому, я думаю, он станет настойчиво просить тебя указать ему это место.
– Ясно. Благодарю за предостережение. Одно только немного удивляет. Ты говоришь, Дийкстра получил приказы от короля. А ты не получила никаких? Как ни говори, а в Совете Визимира ты тоже занимаешь не последнее место.
– Верно. – Чародейка не обратила внимания на прозвучавшую в голосе Геральта издевку. – Занимаю. И серьезно отношусь к своим обязанностям, состоящим в том, чтобы предупреждать возможные ошибки короля. Порой, как в данном конкретном случае, я не могу напрямую сказать королю, что он ошибается, и отговорить его от поспешных действий. Я просто должна помешать ему совершить ошибку. Ты меня понимаешь?
Ведьмак утвердительно кивнул. Лютик усомнился, действительно ли Геральт понимает. Он-то знал, что Филиппа лгала как по нотам.
– Итак, я вижу, – медленно сказал Геральт, доказывая, что прекрасно все понял, – Совет Чародеев тоже интересуется моей подопечной. Чародеи желают знать, где моя подопечная пребывает. И хотят добраться до нее прежде, чем это сделает Визимир либо кто-нибудь другой. Почему, Филиппа? Что такое есть в моей подопечной? Чем она вызвала такой интерес?
Глаза чародейки сузились.
– Ты не знаешь? – прошипела она. – Ты так мало знаешь о своей подопечной? Не хотелось бы делать опрометчивых выводов, но подобное неведение, похоже, указывает на то, что как опекун ты гроша ломаного не стоишь. Воистину меня удивляет, как, будучи настолько незнающим и плохо информированным, ты решился на опеку. Мало того, решился лишить права на опеку других, тех, у кого имеется и соответствующая квалификация, и право. И при этом ты еще спрашиваешь – почему. Гляди, Геральт, как бы невежество тебя не погубило. Берегись. И береги этого ребенка, черт побери! Береги девочку как зеницу ока. А если сам не в силах, попроси других!
Какое-то время Лютик думал, что ведьмак напомнит о роли, которую взяла на себя Йеннифэр. Он ничем не рисковал, зато выбил бы из рук Филиппы аргументы. Но Геральт молчал. Поэт догадался о причинах. Филиппа знала обо всем. Филиппа предупредила. И ведьмак понял предупреждение.
Лютик сосредоточился на наблюдении за глазами и лицами, раздумывая, не связывало ли их что-либо в прошлом. Лютик знал, что подобные, доказывающие взаимное влечение словесные поединки, которые вел порою ведьмак с чародейками, очень часто оканчивались в постели. Но наблюдение, как обычно, ничего не дало. Для того чтобы узнать, связывает ли ведьмака с кем-либо что-либо, существовал только один-единственный способ: в соответствующий момент влезть в соответствующее окно.
– Опекать, – помолчав, проговорила чародейка, – значит принять на себя ответственность за безопасность существа, не способного самостоятельно обеспечить свою безопасность. Если ты поставишь под угрозу свою подопечную… Если с ней приключится несчастье, ответственность падет на тебя, Геральт. Только на тебя.
– Знаю.
– Боюсь, ты все еще мало знаешь.
– Ну так просвети меня. Чего ради столько персон вдруг вознамерились снять с меня груз ответственности, пожелали принять на себя мои обязанности и взять под покровительство мою воспитанницу? Чего хочет от Цири Совет Чародеев? Чего хочет от нее некий Риенс, который в Соддене и Темерии уже прикончил троих, два года назад контактировавших со мной и с девочкой? Который чуть было не убил Лютика, пытаясь добыть от него сведения о ней? Кто он – этот Риенс, Филиппа?
– Не знаю, – сказала чародейка. – Не знаю, кто такой Риенс. Но, как и ты, очень хотела бы узнать.
– А у этого Риенса, – неожиданно проговорила Шани, – нет ли случайно на лице шрама после ожога третьей степени? Если да, то я знаю, кто он. И знаю, где он.
В наступившей тишине стало слышно, как за окном по водосточному желобу застучали первые капли дождя.

Глава шестая

Убийство – всегда убийство, независимо от мотивов и обстоятельств. Посему те, кто убивает либо подготавливает убийство, суть преступники и разбойники, невзирая на то, кто они: короли, князья, маршалы или судьи. Никто из задумавших и совершивших насилие не может считаться лучше обыкновенного преступника. Ибо любое насилие по природе своей неизбежно ведет к преступлению. 
Никодемус де Боот
Размышления о жизни, счастье и благополучии

– Не надо совершать ошибки, – сказал король Редании Визимир, запуская унизанные перстнями пальцы в волосы на виске. – Мы не имеем права на просчет или ошибку.
Собравшиеся молчали. Демавенд, повелитель Аэдирна, сидел, развалившись в кресле и вперившись в кубок с пивом, стоящий у него на животе. Фольтест, король Темерии, Понтара, Махакама и Соддена, а с недавних пор и сеньор-протектор Бругге, демонстрировал всем свой благородный профиль, отвернувшись к окну. На противоположной стороне стола сидел Хенсельт, король Каэдвена, и водил по участникам совещания маленькими проницательными глазками, горевшими на бородатой, типично разбойничьей физиономии. Мэва, королева Лирии, задумчиво перебирала огромные рубины ожерелья, время от времени многозначительно кривя красивые полные губы.
– Не надо совершать ошибки, – повторил Визимир. – Ибо ошибка может обойтись нам слишком дорого. Воспользуемся чужим опытом. Когда пятьсот лет назад наши предки высадились на пляжах, эльфы тоже прятали головы в песок. Мы выдирали у них страну по клочкам, а они отступали, все время считая, что вот она, последняя граница, и дальше мы не пойдем. Будем умнее! Ибо теперь пришел наш черед. Теперь мы – эльфы. Нильфгаард стоит на Яруге, а я здесь слышу: «Ну и пусть стоит». Слышу: «Дальше они не пойдут». Но они пойдут. Повторяю, не надо повторять ошибку, которую совершили эльфы!
По оконным стеклам снова задробили капли дождя. Завыл ветер. Королева Мэва подняла голову. Ей показалось, что она слышит карканье воронья. Но это был всего лишь ветер. Ветер и дождь.
– Не сравнивай нас с эльфами, – сказал Хенсельт из Каэдвена. – Таким сравнением ты унижаешь нас. Эльфы не умели воевать, отступали перед нашими предками, прятались в горах и лесах. Эльфы отдали нашим предкам Содден. А мы показали нильфгаардцам, что значит драться с нами. Не пугай нас Нильфгаардом, Визимир, не занимайся пустой пропагандой. Говоришь, Нильфгаард стоит на Яруге? А я говорю, нильфгаардцы сидят за рекой и нос боятся высунуть! Ибо под Содденом мы перебили им хребет! Сломили их в военном, но главное – в моральном отношении. Не знаю, правда ли, что Эмгыр вар Эмрейс возражал тогда против агрессии такого масштаба и нападение на Цинтру было делом рук какой-то враждебной ему партии. Ручаюсь, если б тогда ему удалось нас победить, он кричал бы «браво!», раздавал бы привилегии и поместья. Но после Соддена вдруг оказалось, что он был против и всему виной своеволие его маршалов. И полетели головы. Эшафоты залила кровь. Это точные сведения, никакие не слухи. Восемь показательных казней, гораздо больше – более скромных. Несколько на первый взгляд естественных, но тем не менее загадочных смертей, масса неожиданных отставок. Говорю вам: Эмгыр взбесился и практически уничтожил собственные командирские кадры. Кто ж теперь поведет его армии? Сотники?
– Нет, не сотники, – холодно сказал Демавенд Аэдирнский. – А молодые и способные командиры, которые долго ждали такого случая и которых Эмгыр загодя обучал. Те, кого престарелые маршалы не подпускали к командованию, не давали расти. Молодые, способные командиры, о которых уже говорят. Те, что задушили восстания в Метинне и Назаире и за короткое время разбили мятежников в Эббинге. Командиры, которые понимают роль неожиданных глубоких маневров, кавалерийских рейдов, молниеносных бросков пехоты, десантов с моря. Применяющие разгромные удары на узких направлениях, использующие при осаде крепостей современную технику вместо сомнительной магии. Их недооценивать нельзя. Они рвутся форсировать Яругу и доказать, что кое-чему научились на ошибках престарелых маршалов.
– Ежели чему-то научились, – пожал плечами Хенсельт, – то Яругу не перейдут. Устье реки на границе Цинтры и Вердэна по-прежнему контролирует Эрвилл и три его крепости: Настрог, Розрог и Бодрог. Эти крепости невозможно захватить с марша, тут никакая современная техника не поможет. Наш фланг защищает также флот Этайна из Цидариса, поэтому, а также благодаря пиратам из Скеллиге мы господствуем над побережьем. Ярл Крах ан Крайт, как помните, не подписал с нильфгаардцами перемирия, регулярно их покусывает, нападает на них и сжигает приморские поселения и форты в провинциях. Нильфгаардцы прозвали его Тырт ыс Муиром, Морским Вепрем. Им пугают детей.
– Робость нильфгаардских детей, – криво усмехнулся Визимир, – не обеспечит нам безопасности.
– Конечно, – согласился Хенсельт. – Ее обеспечит нечто иное. Не владея устьем реки и берегом, при открытом фланге Эмгыр вар Эмрейс не сможет снабжать оружием и провиантом отряды, которые переправились бы на правый берег Яруги. Какие еще молниеносные переброски, какие кавалерийские рейды? Смешно! Через три дня после форсирования реки их армии остановятся. Половина осадит крепости, остальные расползутся, чтобы грабить, искать фураж и провизию. А когда их блистательная кавалерия сожрет большую часть собственных лошадей, мы устроим им второй Содден. Черт побери, хотелось бы, чтобы они форсировали реку! Но – увы и ах! – не форсируют.
– Допустим, – вдруг сказала Мэва из Лирии, – Яругу они не форсируют. Допустим, Нильфгаард просто будет выжидать. Однако подумаем, кому это на руку – нам или им? Кто может себе позволить выжидать в бездействии, а кто нет?
– Именно! – подхватил Визимир. – Мэва, как всегда, говорит мало, но бьет в яблочко. У Эмгыра есть время, братья… короли, прости, Мэва. А у нас его нет. Разве вы не видите, что творится? Три года назад Нильфгаард сдвинул камушек на склоне горы и теперь спокойно ждет лавины. Попросту ждет, а с кручи скатываются все новые и новые камушки. Потому что тот, первый, оказался тем камнем, трогать который было нельзя. А когда выяснилось, что достаточно его тронуть, чтобы он покатился, так тут же нашлись другие, которым лавина по душе. От Синих Гор до Бремервоорда по лесам шастают эльфьи рабочие бригады, это уже не маленькая партизанская, а самая настоящая большая война. Не успеем мы охнуть, как в бой кинутся свободные эльфы из Доль Блатанна. В Махакаме уже бунтуют краснолюды, брокилонские дриады все больше наглеют. Это война, война крупномасштабная. Война внутренняя. Гражданская. Наша. А Нильфгаард ждет… На кого работает время, как думаете? В бригадах скоя’таэлей дерутся тридцати – сорокалетние эльфы. Но они живут по триста лет! У них время есть. У нас его нет!
– Скоя’таэли, – согласился Хенсельт, – стали истинным тернием в заднице. Парализуют мне торговлю и транспорт, терроризируют фермеров. С этим надо кончать!
– Если нелюди хотят войны, они ее получат, – вставил Фольтест из Темерии. – Я всегда был сторонником дружбы и мирного сосуществования, но если они предпочитают пробу сил, посмотрим, кто сильнее. Я готов. В Темерии и Соддене берусь уничтожить «белок» за шесть месяцев. Однажды эти земли наши предки уже залили кровью эльфов. Я считаю это трагедией, но выхода не вижу, трагедия повторится. Эльфов необходимо… пацифицировать.
– Твои войска двинутся на эльфов, если ты отдашь им приказ, – кивнул Демавенд. – Но пойдут ли они на людей? На кметов, из которых ты набираешь пехоту? На цеховиков? На свободные города? Визимир, говоря о скоя’таэлях, назвал только один камушек из лавины. Да, да, господа, не таращите на меня глаза! По деревням и городкам уже начинают болтать, что на захваченных Нильфгаардом землях кметам, фермерам и ремесленникам живется легче, свободнее и богаче, что купеческие гильдии получили больше привилегий… Нильфгаардские мануфактуры заваливают нас товарами. В Бругге и Вердэне их деньги вытесняют местную валюту. Если мы будем сидеть сложа руки, то погибнем, переругавшись и запутавшись в конфликтах, увязнув в усмирении восстаний и бунтов, постепенно попадая в зависимость от экономической мощи Нильфгаарда. Мы погибнем, задохнувшись в собственном затхлом закутке, потому что, поймите, Нильфгаард перекрывает нам дорогу на Юг, а нам необходимо развиваться. К тому же экспансивно, в противном случае нашим внукам не будет здесь места!
Собравшиеся молчали. Визимир Реданский глубоко вздохнул, схватил один из стоявших на столе кубков, пил долго. Молчание затягивалось, дождь стучал в окна, ветер выл и хлопал ставнями.
– Всеми сложностями, о которых мы говорим, – сказал наконец Хенсельт, – мы обязаны Нильфгаарду. Эмиссары Эмгыра подзуживают нелюдей и призывают к беспорядкам. Это они разбрасываются золотом и сулят баронам и дюкам высокие должности в провинциях, которые создадут на месте наших королевств. Не знаю, как у вас, а в Каэдвене ни с того ни с сего расплодилось множество монахов, ворожеек и им подобных паршивых мистиков, возвещающих конец света…
– У меня то же самое, – подтвердил Фольтест. – Черт побери, сколько лет был покой! С тех пор как мой дед указал монахам их место, их ряды здорово поредели, а оставшиеся служители божьи взялись за полезные дела. Изучали книги, заботились об убогих, хворых и бездомных, обучали детишек. В политику не вмешивались. А теперь вдруг очнулись и в храмах выкрикивают бредни внимающему их сброду, а сброд слушает и наконец-то понимает, почему ему так скверно живется. Я терплю, я не такой порывистый, как мой дед, и почти не чувствителен ко всему, что подрывает мой королевский авторитет и достоинство. В конце концов, что это за достоинство и авторитет, если их может подорвать визг какого-то спятившего фанатика. Но и моему терпению приходит конец. Последнее время главной темой проповедей стал Спаситель, коий грядет с Юга. С Юга, понимаете? Из-за Яруги!
– Белое Пламя, – буркнул Демавенд. – И приидет Белый Хлад, а за ним Белый Свет. А потом мир возродится с помощью Белого Пламени и Белой Королевы… Тоже слышал. Это изложение пророчеств Ithlinne aep Aevenien, эльфьей предсказательницы. Я велел поймать одного монаха, который кричал об этом на рынке в Венгерберге, и палач долго и упорно выпытывал у него, сколько золота пророк получил от Эмгыра… Но прорицатель только плел байки о Белом Пламени и Белой Королеве… До самого своего конца.
– Осторожнее, Демавенд, – поморщился Визимир. – Не плоди мучеников, ведь именно это-то Эмгыру и нужно. Лови нильфгаардских агентов, но священнослужителей не трогай, последствия могут быть непредсказуемы. Они по-прежнему пользуются в народе влиянием и уважением. Нам достаточно головной боли с «белками». Не хватает еще волнений в городах или крестьянских войн.
– К черту! – фыркнул Фольтест. – Этого не делай, этим не рискуй, того нельзя… Разве мы собрались, чтобы перечислять, чего делать не можем? Или ты, Демавенд, притащил нас в Хаггу, чтобы мы лили слезы и стенали над собственной слабостью и немощью? Начнем наконец действовать! Надо что-то делать! Надо прервать то, что творится!
– Я с самого начала именно это и предлагаю. – Визимир выпрямился. – Именно действовать.
– Как?
– Что мы можем сделать?
Снова наступило молчание. Ветер шумел, ставни хлопали по стене замка.
– Почему, – вдруг проговорила Мэва, – все вы смотрите на меня?
– Восхищаемся твоей красотой, – пробурчал Хенсельт из глубин кубка.
– И этим тоже, – поддакнул Визимир. – Мэва, все мы знаем, что ты исхитряешься отыскать выход из любого положения. У тебя женская интуиция, ты мудрая женщина…
– Перестань кадить. – Королева Лирии сплела руки на подоле, загляделась на потемневшие гобелены с охотничьими сценами. Гончие, вытянувшись в прыжках, задирали морды к бокам убегающего белого единорога. «Никогда не видела живого единорога, – подумала Мэва. – Никогда. И, пожалуй, уже никогда не увижу».
– Наше положение, – заговорила она после долгого молчания, оторвав взгляд от гобелена, – напоминает мне долгие зимние вечера в ривском замке. Тогда что-то висело в воздухе. Мой муж раздумывал, как бы ему завалить очередную фрейлину. Маршал комбинировал, как бы поскорее начать войну, чтобы побыстрее прославиться. Чародей воображал, будто он-то и есть владыка. Лакеям не хотелось услуживать, шут ходил грустный, угрюмый и до ужаса нудный, собаки выли в меланхолии, а коты спали, начихав на мышей, разгуливавших по столу в поисках чего бы поесть. Все чего-то ждали. Все украдкой поглядывали на меня. А я… Я им тогда показала. Показала всем, на что способна, так что аж стены тряслись, а окрестные медведи просыпались в берлогах. И глупые мысли мигом вылетели из голов. Неожиданно все поняли, кто тут командует.
Мужчины не произнесли ни слова. Ветер взвыл сильнее. Лениво перекликались стражники на стенах. Удары капель о стекла в свинцовых рамках перешли в сумасшедшее стаккато.
– Нильфгаард смотрит и ждет, – медленно тянула Мэва, поигрывая ожерельем. – Нильфгаард наблюдает. Что-то висит в воздухе, а во многих головах рождаются глупые мысли. Так давайте покажем всем, на что мы способны. Покажем, кто здесь настоящий король. Тряхнем стенами погруженного в зимний маразм замка!
– Уничтожить «белок», – быстро сказал Хенсельт. – Начать крупную совместную военную операцию. Устроить нелюдям кровавую баню. Пусть Понтар, Гвенллех и Буина зайдутся кровью от истоков до устьев!
– Прижать карательной экспедицией свободных эльфов в их Доль Блатанна, – добавил, собрав лоб в складки, Демавенд. – Ввести экспедиционный корпус в Махакам. Позволить наконец Эрвиллу из Вердэна взяться за дриад в Брокилоне! Да, кровавая баня! А тех, кто выживет, – в резервации!
– Науськать Крах ан Крайта на нильфгаардское побережье, – подхватил Визимир. – Поддержать его флотом Этайна из Цидариса, пусть поднимет пожар от Яруги до Эббинга! Демонстрация силы…
– Мало, – покрутил головой Фольтест. – Всего этого слишком мало. Надо… Знаю, что надо.
– Так говори же!
– Цинтра.
– Что?
– Отобрать у нильфгаардцев Цинтру. Форсируем Яругу, ударим первыми. Сейчас, когда они не ожидают. Выкинем их снова за Марнадаль.
– Как? Мы только что говорили, что Яруга для войск непреодолима…
– Для нильфгаардских. Но мы реку контролируем. У нас в руках устье, пути снабжения, наш фланг – под защитой Скеллиге, Цидариса и крепости в Вердэне. Для Нильфгаарда переброска через реку сорока – пятидесяти тысяч человек – серьезное усилие. Мы можем переправить на левый берег Яруги значительно больше. Не разевай рот, Визимир. Ты хотел сделать нечто такое, что прервет выжидание? Что-нибудь эффектное, такое, что снова сделает нас настоящими королями? Этим «чем-нибудь» станет Цинтра. Цинтра объединит нас, ибо Цинтра – это символ. Вспомните Содден! Если б не резня в городе и не мученическая смерть Калантэ, не было бы тогда такой победы. Силы были равны, никто не рассчитывал на то, что мы разобьем их наголову. Но наши войска бросились им на горло, как волки, как бешеные псы, чтобы отомстить за Львицу из Цинтры. А есть среди нас и такие, ярости которых не утолила кровь, пролитая на Содденском Холме. Вспомните Крах ан Крайта, Морского Вепря.
– Это верно, – кивнул Демавенд. – Крах поклялся отомстить Нильфгаарду кровью. За Эйста Турсеаха, убитого у Марнадаля. И за Калантэ. Если мы атакуем левый берег, Крах поддержит нас силами Скеллиге. Да, тут есть шансы на удачу! Я поддерживаю Фольтеста! Нечего ждать, ударим первыми, вызволим Цинтру, выгоним сукиных сынов за перевал Амелл.
– Спокойнее, – буркнул Хенсельт. – Не спешите дергать льва за усы, он еще не сдох. Это во-первых. Во-вторых, если мы ударим первыми, то окажемся агрессорами. Нарушим перемирие, которое сами же скрепили печатями. Нас не поддержит Недамир с его Лигой, не поддержит Эстерад Тиссен. Не знаю, как поведет себя Этайн из Цидариса. Против агрессивной войны выскажутся наши цехи, купечество, знать… А прежде всего чародеи. Не забывайте о чародеях!
– Чародеи не поддержат нападения на левый берег, – подтвердил Визимир. – Перемирие было делом рук Вильгефорца из Роггевеена. Известно, что по его идее перемирие должно было постепенно перерасти в постоянный и устойчивый мир. Нет, Вильгефорц не поддержит войну. А Капитул, можете мне верить, сделает то, что захочет Вильгефорц. После боев за Содден он – первый в Капитуле. Что бы ни говорили другие маги, первую скрипку там играет Вильгефорц.
– Вильгефорц, Вильгефорц! – воскликнул Фольтест. – Уж очень он у нас возвысился, этот магик. Меня начинает раздражать, что мы вынуждены считаться с планами Вильгефорца и Капитула, планами, которых, кстати, я толком не знаю и не понимаю. Но есть, господа короли, средство и против этого. А ежели нападение совершит Нильфгаард? Например, в Доль Ангре? На Аэдирн и Лирию? Это можно бы организовать… Инсценировать. Этакая небольшая провокация… Пограничный инцидент, вызванный ими? Допустим, нападение на пограничный форт? Естественно, мы будем готовы, отреагируем мгновенно и решительно, при полной поддержке всех, даже Вильгефорца и их Чародейского Капитула. И тогда Эмгыр вар Эмрейс оторвет взор от Соддена и Заречья, о своей стране напомнят цинтрийцы. Эмигранты и беженцы встанут в Бругге под знамена Виссегерда. У них почти восемь тысяч вооруженных людей. Разве можно найти лучшее острие меча? Они живут надеждой обрести страну, из которой им пришлось бежать. Рвутся в бой. Готовы ударить по левому берегу. Ждут только клича.
– Клича, – подтвердила Мэва, – и обещания, что их поддержат. Потому что с восемью-то тысячами Эмгыр управится силами пограничных гарнизонов, ему даже перебрасывать подкреплений не придется. Виссегерд прекрасно об этом знает и не тронется с места, пока не будет уверен, что следом высадятся твои, Фольтест, войска, поддержанные реданскими корпусами. Но прежде всего Виссегерду нужен Львенок из Цинтры. Кажется, внучка королевы уцелела во время бойни. Говорят, кто-то видел ее среди беглецов, но потом ребенок таинственным образом исчез. Эмигранты ее активно разыскивают… Потому что на восстановленный престол Цинтры им нужен человек королевских кровей. Из рода Калантэ.
– Чушь, – холодно сказал Фольтест. – Прошло больше двух лет. Если ребенок не нашелся до сих пор, значит, он мертв. Об этой легенде можно забыть. Нет уже Калантэ, нет никакого Львенка, нет королевской крови, которой принадлежит трон. Цинтра… никогда уже не будет тем, чем была при жизни Львицы. Конечно, эмигрантам Виссегерда этого знать не положено.
– Стало быть, пошлешь цинтрийских партизан на смерть? – прищурилась Мэва. – На передовую линию? Не сказав, что Цинтра может возродиться только как вассальная страна под твоим сеньоратом? Ты предлагаешь нам напасть на Цинтру… ради тебя? Ты подчинил себе Содден и Бругге, теперь востришь зубы на Вердэн… И тебе видится Цинтра, да?
– Согласись, Фольтест, – буркнул Хенсельт, – ведь Мэва права? Именно поэтому ты подбиваешь нас на авантюру?
– Успокойтесь. – Король Темерии сморщил благородную физиономию, гневно крякнул. – Не превращайте меня в завоевателя, которому привиделась империя. В чем дело? Содден и Бругге? Эккехард из Соддена был двоюродным братом моей матери. Вас удивляет, что после его смерти Свободные Земли поднесли корону мне, его родственнику? Кровь – не водица! А Вензлав из Бругге принес мне вассальную присягу, но без принуждения! Он поступил так, чтобы спасти страну! Потому что при ясной погоде он видит, как поблескивают нильфгаардские копья на левом берегу Яруги!
– Мы как раз и говорим о левом береге, – процедила королева Лирии. – О береге, по которому намерены ударить. А левый берег – это Цинтра. Разрушенная, сожженная, лежащая в руинах, оккупированная, обезлюдевшая, но по-прежнему остающаяся Цинтрой. Цинтрийцы не поднесут тебе короны, Фольтест, и не присягнут на верность, как вассалы. Цинтра не согласится быть вассальным государством. Кровь – не водица!
– Цинтра, если ее… Когда мы ее освободим, должна стать нашим совместным протекторатом, – сказал Демавенд из Аэдирна. – Цинтра – это устье Яруги, слишком важный стратегический пункт, чтобы потерять контроль над ним.
– Это должна быть свободная страна, – возразил Визимир. – Свободная, независимая и сильная. Страна, которая будет железными воротами, подместьем Севера, а не полосой выжженной земли, на которой будет брать разгон нильфгаардская конница!
– Удастся ли восстановить такую Цинтру? Без Калантэ?
– Не горячись, Фольтест, – надула губки Мэва. – Я тебе уже сказала, цинтрийцы никогда не признают ни протектората, ни чужой крови на троне. Если ты попытаешься навязать им себя в качестве сеньора, то положение изменится. Висегерд снова начнет собирать отряды для борьбы, на этот раз, однако, под крылом Эмгыра. И в один прекрасный день его отряды кинутся на нас, как штурмовой авангард нильфгаардцев, острие пики, как ты недавно красочно выразился.
– Фольтест об этом знает, – фыркнул Визимир. – Поэтому так усиленно разыскивает Львенка, внучку Калантэ. Не понимаете? Кровь – не водица. Корона через замужество. Достаточно найти девочку и заставить ее выйти за него замуж.
– Ты спятил? – чуть не подавился слюной король Темерии. – Львенок мертв! Я вовсе не ищу девочку, но если даже… У меня и в мыслях не было принуждать ее к чему-нибудь…
– А тебе и не пришлось бы ее принуждать, – прервала Мэва, мило улыбнувшись. – Ты все еще вполне недурен, родственничек. А в Львенке течет кровь Калантэ. Очень горячая кровь. Я знала Калю, когда еще была молодой. Ей достаточно было увидеть парня, как она тут же начинала сучить ножками, да так, что если б хвороста куда надо подкинуть, он в тот же миг занялся бы живым огнем! Ее дочка, Паветта, мать Львенка, была один к одному такая же. Скорее всего и Львенок недалеко ушел от маменьки. Чуточку усилий, Фольтест, и девушка долго не выстоит. На это ты и рассчитываешь, верно?
– Именно на это он и рассчитывает, – загрохотал Демавенд. – Ну и хитрый планчик нарисовал наш королек! Мы ударим по левому берегу и еще не успеем обернуться, как Фольтест отыщет Львенка и завоюет девичье сердце, у него будет молодая женушка, которую он возведет на престол Цинтры, а тамошний люд примется слезы лить от радости и писаться в штаны от счастья. Ведь у них будет своя королева, кровь от крови и плоть от плоти Калантэ. Будет у них королева… только в том-то и дело, что вместе с королем. Королем Фольтестом.
– Ну и чепуху же вы несете! – воскликнул Фольтест, то краснея, то бледнея. – Что вам в голову ударило? Во всем этом нет ни на грош смысла!
– В этом уйма смысла, – сухо сказал Визимир. – Мне известно, что ребенка кто-то усиленно разыскивает. Кто, Фольтест?
– Ясно же! Виссегерд и цинтрийцы!
– Нет, не они. Во всяком случае, не только… Кто-то еще. Кто-то, чья дорога помечена трупами. Кто-то, кто не отступает перед шантажом, подкупами и пытками… Коли уж мы заговорили об этом, то хотелось бы знать, не состоит ли при ком-нибудь из вас тип по имени Риенс. Так, по минам вижу, что либо не состоит, либо вы не признаетесь. А это одно на одно выходит. Повторяю: внучку Калантэ ищут, ищут такими методами, которые заставляют задуматься. Кто ее ищет, спрашиваю?
– К черту! – Фольтест треснул кулаком по столу. – Не я! Мне и в голову не приходило жениться на каком-то там ребенке ради какого-то там трона! Ведь я…
– Ведь ты вот уже четыре года тайно сожительствуешь с баронессой Ла Валеттой, – снова усмехнулась Мэва. – Лобызаетесь будто голубочки, только того и ждете, чтобы старый барон наконец копыта откинул. Что так смотришь? Все мы об этом знаем. За что, думаешь, шпикам платим? Но ради трона Цинтры, дорогуша, не один король рад бы пожертвовать личным счастьем…
– Минутку. – Хенсельт с хрустом поскреб бороду. – Говорите, не один король? Тогда на минутку оставьте Фольтеста в покое. Есть и другие. Верно, в свое время Калантэ собиралась выдать внучку за сына Эрвилла из Вердэна. Эрвиллу тоже может показаться Цинтра. И не только ему…
– Хм, – буркнул Визимир. – Оно, конечно, так. У Эрвилла трое сыновей. А как относительно тех из нас, кого боги не обделили потомками мужеского пола? А, Мэва? Ты, случаем, не пускаешь нам пыль в глаза?
– Меня можете исключить. – Королева Лирии улыбнулась еще очаровательнее. – Правда, по миру валандаются два моих отпрыска… Плоды канувшего в небытие прекрасного прошлого… Если только их до сих пор не повесили. Вряд ли кому из них вдруг приспичит царствовать. У них не было к тому ни предрасположения, ни влечения. Оба были глупее даже собственного папеньки, да будет земля ему пухом. Кто знал покойного, тот понимает, о чем я…
– Факт, – подтвердил король Редании. – Я его знал. Неужто сыновья еще глупее? Холера, я думал, глупее не бывает… Прости, Мэва…
– Пустое, Визимир.
– Кто еще богат сыновьями?
– Ты, Хенсельт.
– Мой женат!
– А на что яд? Кто-то из нас справедливо заметил, мол, ради трона Цинтры нашлись бы охотники пожертвовать собственным счастьем. Был бы смысл!
– Категорически отвергаю подобные инсинуации! И прекратите! У других тоже есть сыновья!
– У Недамира из Хенгфорса – двое. Да и сам он вдовец. Не забывайте об Эстераде Тиссене из Ковира.
– Я бы их исключил, – покрутил головой Визимир. – Хенгфорсская Лига и Ковир планируют династический союз. Цинтра и Юг их не интересуют… Хм. Но вот Эрвилл из Вердэна… Это, пожалуй, реально.
– Есть некто не менее… реальный, – вдруг заметил Демавенд.
– Кто?
– Эмгыр вар Эмрейс. Он не женат. И помоложе тебя, Фольтест.
– Черт побери, – наморщил лоб король Редании. – Если это правда… Эмгыр поимел бы нас без мыла! Ясно: народ и дворяне Цинтры всегда пойдут за кровью Калантэ. Представляете себе, что будет, если Эмгыр поймает Львенка?! Этого нам только не хватало! Королева Цинтры и императрица Нильфгаарда! Да уж!
– Императрица! – фыркнул Хенсельт. – Ну, тут-то ты явно перебрал. На кой черт Эмгыру девчонка, зачем ему жениться? Ради трона Цинтры? Цинтра уже и так под Эмгыром! Он захапал страну и сделал из нее нильфгаардскую провинцию! Сидит на троне всей своей Эмгыровой задницей, и там еще хватит места, чтобы повертеться!
– Во-первых, – заметил Фольтест, – Эмгыр владеет Цинтрой по праву, точнее, по бесправию агрессора. А поймай он девчонку и женись на ней, его царствование стало бы легальным. Понимаешь? Нильфгаард, связанный супружеством с королевской кровью Калантэ, – это уже не Нильфгаард-завоеватель, на которого скалит зубы весь Север. Это уже Нильфгаард-сосед, с которым надлежит считаться. Как ты вытуришь такой Нильфгаард за Марнадаль, за перевалы Амелл? Напав на королевство, на троне которого легально сидит Львенок, внучка Львицы из Цинтры? Дьявольщина! Не знаю, кто ищет ребенка. Я не искал. Но заявляю, что теперь начну. Я по-прежнему считаю, что девочка мертва, но рисковать нам нельзя. Выходит, она слишком важная персона. Если она выжила, мы должны ее отыскать!
– И сразу же решить, за кого выдадим, когда отыщем? – поморщился Хенсельт. – Такие решения не следует доверять случаю. Конечно, мы могли бы вручить ее бравым партизанам Виссегерда в качестве боевого штандарта, привязанного к длинному древку, пусть несут перед строем, атакуя противоположный берег. Но если мы хотим, чтобы вновь обретенная Цинтра послужила нам всем… Надеюсь, вы понимаете, о чем я? Если мы нападем на Нильфгаард и отобьем Цинтру, тогда можно будет посадить Львенка на трон. Но у Львенка может быть только один муж, который сумеет обеспечить наши интересы в устье Яруги. Кто из присутствующих согласится на это?
– Я – нет, – съехидничала Мэва. – Отказываюсь от такой возможности.
– А я не исключал бы и отсутствующих, – серьезно проговорил Демавенд. – Ни Эрвилла, ни Недамира, ни Тиссенидов. А этакий Виссегерд, подумайте сами, может нас удивить и получить неожиданную пользу от штандарта, привязанного к длинному древку. Вам доводилось слышать о морганатических браках? Виссегерд стар и дурен, как коровья лепешка, но если Львенка напоить отварами из полыни и тернеры, она может нежданно-негаданно в него влюбиться! А для короля Виссегерда в наших планах тоже найдется местечко?
– Нет, – буркнул Фольтест. – В моих – не найдется.
– Хм… – замялся Визимир. – В моих, пожалуй, тоже нет. Виссегерд – орудие, а не партнер, и именно такую, а никак не иную роль должен сыграть в наших планах нападения на Нильфгаард. Кроме того, если именно Эмгыр вар Эмрейс так активно разыскивает Львенка, то рисковать мы не можем.
– Никак не можем, – поддакнул Фольтест. – Львенок не должен попасть в руки Эмгыра. И вообще – в чьи-либо… неподходящие руки… Живой.
– Детоубийство? – поморщилась Мэва. – Скверное решение, милостивые государи короли. Недостойное. И, пожалуй, неоправданно жестокое. Вначале необходимо девочку найти, ведь пока еще ее у нас нет. А когда найдем, отдайте ее мне. Я подержу ее годика два в каком-нибудь замке в горах, выдам за одного из моих рыцарей, и когда вы ее снова увидите, у нее уже будут двое детей и во-от такой живот.
– То есть, если я верно понял, как минимум трое будущих претендентов и самозванцев? – кивнул Визимир. – Нет, Мэва. Конечно, ничего приятного в этом нет, но Львенок, если она выжила, теперь должна умереть. Высшие государственные интересы… Как вы на это, короли?
Дождь колотил в окна. Между башнями замка Хагги выл ветер.
Короли молчали.

– Визимир, Фольтест, Демавенд, Хенсельт и Мэва, – проговорил маршал, – встретились на секретном совещании в Хагге над Понтаром. Совещались втайне.
– Какая символика, – сказал, не оборачиваясь, щуплый черноволосый мужчина в лосевом кафтане со следами от оружия и пятнами ржавчины. – Ведь именно под Хаггой неполных сорок лет назад Вирфурил разбил армию Меделла, закрепив свою власть в Долине Понтара и установив теперешние границы между Аэдирном и Темерией. А сегодня, извольте, Демавенд, сын Вирфурила, приглашает в Хаггу Фольтеста, сына Меделла, притянув туда же для комплекта Визимира из Третогора, Хенсельта из Ард Каррайга и веселую вдовушку Мэву из Лирии. Сидят и тайно совещаются. Догадываешься, о чем, Коегоорн?
– Догадываюсь, – кратко ответил маршал. Он знал, что стоявший к нему спиной мужчина не терпит, чтобы в его присутствии похвалялись красноречием и комментировали очевидные истины.
– Этайна из Цидариса не пригласили. – Мужчина в лосевом кафтане повернулся, заложил руки за спину, медленно прошелся от окна к столу и обратно. – Эрвилла из Вердэна тоже. Не пригласили ни Эстерада Тиссена, ни Недамира. Значит, либо они слишком самоуверенны, либо слишком неуверенны. Не пригласили никого из Чародейского Капитула. Это интересно. И знаменательно. Коегоорн, постарайся, чтобы чародеям стало известно о совещании. Пусть знают, что монархи не считают их равными себе. Сдается мне, чародеи из Капитула все еще сомневаются в этом. Развей их сомнения.
– Слушаюсь.
– Есть что-нибудь новое от Риенса?
– Ничего.
Мужчина остановился у окна и долго стоял, глядя на мокнущие под дождем холмы. Коегоорн ждал, нервно сжимая и разжимая руку, лежавшую на оголовье меча: опасался, что его ждет долгий монолог. Маршал знал, что стоящий у окна мужчина почитает такие монологи беседой, а беседу рассматривает как честь и доказательство доверия. Он знал об этом, но монологи выслушивать не любил.
– Как ты находишь эту страну, наместник? Удалось полюбить свою новую провинцию?
Маршал вздрогнул, застигнутый врасплох. Такого вопроса он не ожидал. Но долго над ответом не задумывался. Неискренность и нерешительность могли обойтись слишком дорого.
– Нет, ваше величество. Не полюбил. Страна какая-то… угрюмая.
– Некогда она была другой. Увидишь. Еще будет прекрасная, радостная Цинтра, Коегоорн. Обещаю. Но не грусти, я тебя здесь долго не продержу. Другой займет кресло наместника провинции. Ты нужен мне в Доль Ангре. Немедленно отправишься, чтобы подавить смуту. Мне в Доль Ангре нужен ответственный человек, который не даст себя спровоцировать. Приструнишь молодых офицеров. Остудишь горячие головы. Позволишь себя спровоцировать, только когда я прикажу. Не раньше.
– Слушаюсь!
Из передней долетел звон оружия, звяканье шпор и возбужденные голоса. В дверь постучали. Мужчина в лосевом кафтане отвернулся от окна, кивнул. Маршал слегка поклонился и вышел.
Мужчина вернулся к столу, сел, склонился над картами. Долго глядел на них, наконец оперся лбом на сплетенные пальцы. Огромный бриллиант в перстне заискрился, отражая тысячами блесток огоньки свечей.
– Ваше высочество, позвольте, – вернулся маршал.
Мужчина не изменил позы. Но маршал заметил, что руки у него дрогнули. Угадал по искоркам бриллианта. Осторожно и тихо прикрыл за собой дверь.
– Вести, Коегоорн? От Риенса?
– Нет, ваше величество. Но вести добрые. Восстание в провинции подавлено. Мы разбили бунтовщиков. Очень немногим удалось сбежать в Вердэн. Мы поймали вожака, дюка Виндхальма из Аттре.
– Хорошо, – помолчав, сказал мужчина, по-прежнему не поднимая головы. – Виндхальм из Аттре… Прикажи обезглавить. Нет. Не обезглавить. Казнить по-другому. Эффектно, долго и жестоко. И, разумеется, публично. Необходим пример. Что-нибудь такое, что испугает других. Только, пожалуйста, Коегоорн, избавь меня от подробностей. Никаких красочных описаний в рапортах. Не нахожу в этом ничего приятного.
Маршал, кивнув, сглотнул. Он тоже не находил в этом ничего приятного. Ну совершенно ничего. Поэтому решил поручить исполнение казни специалистам. Он не собирался расспрашивать специалистов о деталях. И уж тем более присутствовать при экзекуции.
– Будешь присутствовать при казни. – Мужчина поднял голову, взял со стола письмо, сломал печать. – Официально. Как мой наместник в провинции Цинтра. Заменишь меня. Я не желаю смотреть. Это приказ, Коегоорн.
– Слушаюсь! – Маршал даже не пытался скрыть смущение и недовольство. Перед мужчиной, который отдал приказ, нельзя было ничего скрывать. Да и редко кому это удавалось.
Мужчина взглянул на письмо и почти тут же кинул его в огонь камина.
– Коегоорн!
– Слушаю, ваше величество!
– Я не стану ждать рапорта Риенса. Подними на ноги магиков, пусть подготовят устный приказ, который незамедлительно должен быть передан Риенсу: перестать цацкаться с ведьмаком. Это может скверно кончиться. С ведьмаком играть нельзя. Я его знаю, Коегоорн. Он слишком хитер, чтобы навести Риенса на след. Повторяю, Риенс должен немедленно организовать покушение, незамедлительно вывести ведьмака из игры. Убить. А потом исчезнуть, затаиться и ждать распоряжений. А если он раньше нападет на след чародейки, пусть оставит ее в покое. У Йеннифэр волос не должен с головы упасть. Запомнил, Коегоорн?
– Так точно.
– Телепатосвязь должна быть зашифрована и жестко застрахована от возможности магического прочтения. Предупреди чародеев. Ежели они дело испоганят, если те, кому не положено, узнают о содержании распоряжения, я всю ответственность возложу на них.
– Так точно. – Маршал кашлянул.
– Что еще, Коегоорн?
– Граф… уже здесь, ваше величество. Прибыл в соответствии с приказом.
– Так быстро? – усмехнулся мужчина. – Поразительная поспешность. Надеюсь, он не загнал того вороного, из-за которого ему все так завидовали. Пусть войдет.
– Мне присутствовать, ваше величество?
– Разумеется, наместник Цинтры.
Вызванный из передней рыцарь вошел в комнату энергичным, уверенным, четким шагом, скрипя черными латами. Остановился, гордо выпрямился, отбросил с плеча за спину мокрый, покрытый грязью черный плащ, положил руку на рукоять огромного меча. Прижал к бедру черный шлем, украшенный крыльями хищной птицы. Коегоорн взглянул рыцарю в лицо. Увидел жесткую воинственную гордость и дерзость. Но не обнаружил ничего такого, что следовало бы увидеть на лице человека, который последние два года провел в башне, откуда, как все о том говорили, выйти мог только на эшафот. Маршал усмехнулся в усы. Он знал, что презрение к смерти и бесшабашная храбрость юности проистекали исключительно из отсутствия воображения. Прекрасно знал. Сам когда-то был таким.
Сидевший за столом мужчина положил подбородок на сплетенные пальцы и внимательно взглянул на рыцаря. Рыцарь напрягся как струна.
– Чтобы все было ясно, – обратился к нему мужчина из-за стола. – Знай, оплошность, которую ты допустил в этом городе два года назад, тебе не прощена. Я предоставлю тебе еще один шанс. Ты получишь еще один приказ. От того, как ты его исполнишь, будет зависеть мое решение касательно твоей дальнейшей судьбы.
Лицо молодого рыцаря даже не дрогнуло, ни одно перышко не шелохнулось на крыльях, украшающих прижатый к бедру шлем.
– Я никогда никого не обманываю, не сулю несбыточных надежд, – продолжал мужчина. – Поэтому знай, в какой-то степени надеяться ты можешь только на то, что твоей шеи не коснется топор палача, да и то лишь в том случае, если на этот раз ты снова не совершишь ошибки. На полное помилование шансов у тебя мало. На то, что я забуду и прощу, – никаких.
Юный рыцарь в черных латах и на этот раз не дрогнул, но Коегоорн заметил, как сверкнули его глаза. «Не верит, – подумал он. – Не верит и заблуждается. Совершает огромную ошибку».
– Приказываю быть максимально внимательным, – продолжал мужчина. – Тебе тоже, Коегоорн. Приказы будут касаться и тебя. Те, что я сейчас отдам. Через минуту. Мне надо немного подумать над их содержанием и формой.
Маршал Мэнно Коегоорн, наместник провинции Цинтра и будущий главнокомандующий армией Доль Ангра, поднял голову, выпрямился, положил руку на головку меча. Точно такую же позу принял рыцарь в черных доспехах и шлеме с крыльями хищной птицы. Оба ждали. В тишине. Терпеливо. Как и надлежало ждать приказов, над содержанием и формой которых задумался император Нильфгаарда, Emhyr var Emreis, Deithwen Addan yn Carn aep Morvudd, Эмгыр вар Эмрейс, Белое Пламя, Пляшущее на Курганах Врагов.

Цири проснулась.
Она лежала, вернее, полусидела, положив голову на несколько хорошо взбитых подушек. Компрессы на лбу были уже теплыми и лишь чуточку влажными. Она сбросила их, не в состоянии переносить неприятной тяжести и жжения. Дышала она с трудом. Горло пересохло, нос почти полностью забила запекшаяся кровь. Но эликсиры и заклинания подействовали – боль, которая несколько часов туманила взгляд и, казалось, разрывала череп, исчезла, отступила, осталась лишь тупая пульсация и давление в висках.
Цири осторожно потрогала нос.
«Ну и странный же был сон, – подумала она. – Первый сон за столько дней. Первый, в котором я не чувствовала страха. Первый, который касался не меня. Я была… наблюдателем. Видела все как бы с горы, с вышины… Так, словно была птицей… Ночной птицей…
Сон, в котором я видела Геральта.
В этом сне была ночь. И дождь, который покрывал рябью воду канала, шумел в гонтах крыш, стропилах сараев, блестел на досках помостов и мостиков, на палубах лодок и барж… И там был Геральт. Не один. С ним был мужчина в смешной шапочке с пером, обвисшим от влаги. И худощавая девушка в зеленом плаще с капюшоном… Все трое медленно и осторожно шли по мокрому помосту… А я видела их сверху. Так, словно была птицей. Ночной птицей…
Геральт остановился. Спросил: далеко еще? Нет, сказала худощавая девушка, стряхивая воду с зеленого плаща. Мы уже почти пришли… А где, черт побери, Филиппа? Ведь я только что ее видел, она летела вдоль канала… Ну и отвратная погодка… Пошли. Веди, Шани. А кстати, откуда ты знаешь этого знахаря?
Я иногда продаю ему лекарства, которые умыкаю из лаборатории. Что так смотришь? Отчим с трудом наскребает на мое учение… Бывает, деньги нужны… А знахарь, получив настоящие лекарства, лечит людей… Или хотя бы не травит их… Ну пошли же.
Странный сон, – подумала Цири. – Жаль, проснулась. Хотелось бы увидеть, что дальше… Узнать, что они там делают. Куда идут…»
Из соседней комнаты донеслись голоса, которые ее разбудили. Мать Нэннеке говорила быстро, она была явно возбуждена, зла и взбудоражена.
– Ты обманула мое доверие, – говорила она. – Не следовало этого позволять. Можно было догадаться, что твоя антипатия к ней приведет к несчастью. Я не должна была разрешать тебе. Ведь я тебя знаю. Ты бездушна, ты жестока, а ко всему прочему еще оказалась безответственной и неосторожной. Ты безжалостно терзаешь ребенка, принуждаешь к усилиям, которые она не в состоянии совершить. Ты бессердечна.
У тебя действительно нет сердца, Йеннифэр.
Цири прислушалась, чтобы уловить ответ чародейки, ее холодный, жесткий и звучный голос. Хотела услышать, как она отреагирует, как посмеется над жрицей, как высмеет ее чрезмерную заботливость. Как скажет то, что говорит обычно, – быть чародейкой не шуточки, занятие не для кисейных барышень, сделанных из фарфора или праздничных яичек, выдутых из тонкого стекла. Но Йеннифэр ответила тихо. Так тихо, что девочка не только не поняла, но даже не расслышала слов.
«Усну, – подумала она, осторожно и нежно ощупывая нос, все еще болезненно чуткий, забитый засохшей кровью. – Вернусь в свой сон. Посмотрю, что делает Геральт там, в ночи, под дождем, у канала…»
Йеннифэр держала ее за руку. Они шли по длинному коридору, между каменными колоннами, а может, статуями, Цири не могла разглядеть. Мешал плотный мрак. Но в темноте кто-то был, кто-то скрывался там и наблюдал за ними. Она слышала шепотки, тихие, как дуновение ветерка.
Йеннифэр держала ее за руку, а она шла быстро и уверенно, полная решимости, так что Цири едва поспевала за ней. Бесконечное множество дверей раскрывалось перед ними. Одна за другой. Одна за другой. Бесконечное множество дверей с гигантскими, тяжелыми створками бесшумно раскрывалось перед ними.
Мрак густел. Впереди Цири снова увидела двери. Йеннифэр не замедлила шага, но Цири вдруг поняла, что эти двери перед ними сами не раскроются. И тут же обрела поразительную уверенность, что отворять их нельзя. Что нельзя в них пройти. Что за этими дверями что-то ее ждет…
Она остановилась, попыталась вырваться, но рука Йеннифэр не поддавалась, а сильно и неумолимо тащила ее вперед. И Цири наконец поняла, что ее предали, обманули, продали. Что все время с первой встречи, с самого начала, с первого дня она была лишь марионеткой, куклой на ниточках. Она дернулась сильнее, вырвалась из рук Йеннифэр. Мрак заколебался словно дым, шепотки в темноте неожиданно оборвались. Чародейка сделала шаг вперед, остановилась, повернулась, взглянула на нее.
Если боишься, вернись. 
Эти двери открывать нельзя. Ты об этом знаешь. 
Знаю. 
И все-таки ведешь меня туда. 
Если боишься – вернись. Есть еще время вернуться. Еще не поздно. 
А ты? 
Мне уже поздно. 
Цири осмотрелась. Сквозь всеобъемлющий мрак она видела двери, и те, которые они только что миновали, и те, что уже остались далеко позади. И оттуда, издалека, из тьмы, услышала…
Цокот подков. Скрежет черных доспехов. И шум крыльев хищной птицы. И голос. Тихий, пронизывающий мозг голос…
Ты ошиблась. Ты перепутала небо со звездами, отраженными ночью в поверхности пруда. 
Она проснулась. Резко подняла голову, сбросила примочку, свежую – примочка была мокрой и холодной. Ее заливал пот, в висках опять звенела и билась тупая боль. Йеннифэр сидела рядом на кровати, отвернувшись так, что Цири не видела ее лица. Видела только бурю черных волос.
– Я видела сон… – шепнула Цири. – В этом сне…
– Знаю, – сказала чародейка странным, не своим голосом. – Поэтому я здесь. Рядом с тобой.
За окном, во тьме, дождь шумел в листве деревьев.

* * *

– А, черт, – проворчал Лютик, отряхивая воду с намокших под дождем полей шляпы. – Не дом – крепость. Чего этот знахарь боится, раз так огородился?
Лодки и баржи, пришвартованные к набережной, лениво покачивались на морщинистой от дождя воде, сталкивались с тихим стуком, скрипели, позвякивая цепями.
– Портовый район, – пояснила Шани. – Тут полно бандюг и подонков – и местных, и пришлых. К Мырману ходит множество людей, приносят деньги… Все об этом знают. Как и о том, что живет он один. Вот он и бережется. Удивляетесь?
– Ничуть. – Геральт взглянул на постройки, возведенные на вбитых в дно канала сваях саженях в пяти от набережной. – Думаю, как попасть на этот остров. В его надводную хатку. Вероятно, придется втихую позаимствовать одну из лодок…
– Нет нужды, – сказала медичка. – Там подъемный мостик.
– А как ты уговоришь знахаря опустить его? К тому же там еще и двери, а тарана мы не прихватили…
– Предоставьте это мне.
Большая серая сова беззвучно опустилась на перила помоста, тряхнула крыльями, встопорщилась и обратилась в Филиппу Эйльхарт, столь же встопорщенную и мокрую.
– Я-то что тут делаю? – раздраженно пробормотала чародейка. – Я-то что тут с вами делаю, черт меня побери? Балансирую на мокрой палке. И на грани государственной измены. Если Дийкстра узнает, что я вам помогаю… Вдобавок ко всему еще и моросит! Не люблю летать в дождь. Это здесь? Это, что ли, дом Мырмана?
– Да, – подтвердил Геральт. – Послушай, Шани. Давай попробуем…
Они сбились в плотную кучку и начали шептаться, невидимые во тьме под камышовым навесом. Из таверны на противоположной стороне канала упала на воду полоса света. Послышалось пение, смех и крики. На набережную вывалились трое плотогонов. Двое ругались, дергая и толкая друг друга, без устали повторяя одни и те же проклятия. Третий, опершись о столб, отливал в канал, фальшиво насвистывая.
Донг!  – металлически звякнула железная тарелка, подвешенная к столбику на помосте. Донг! 
Знахарь Мырман отворил оконце и выглянул. Фонарь в руке только слепил его, он его отставил.
– Кой черт там звонит ночью? – рявкнул он. – Стукни себя по пустому лбу, засранец, бандюга, ежели тебе приспичило стучать! Вон, пошли прочь, пьянь сволочная! А ну быстро! Тут у меня самострел натянут! Кому там не терпится получить шесть вершков стрелы в задницу?
– Господин Мырман! Это я, Шани!
– Что? – Знахарь высунулся сильнее. – Мазель Шани? Сейчас? Ночью? С чего бы это?
– Опустите мостик, господин Мырман! Я принесла, что вы просили!
– Именно теперь, в темень? Не могли днем, мазель?
– Днем слишком много глаз. – Худощавая фигурка в зеленом плаще замаячила на помосте. – Если увидят, что я вам ношу, меня выкинут из академии. Опустите мостик, я не хочу стоять под дождем, у меня туфельки промокли.
– Вы не одна, мазель? – подозрительно бросил знахарь. – Обычно приходите одна. Кто там с вами еще?
– Друг. Как и я – жак. Одной, что ли, мне тащиться ночью в ваш заразный район? Мне что, невинность не дорога, или как? Пустите меня наконец, черт побери!
Бормоча себе под нос, Мырман освободил собачку воротка, мостик, со скрипом опустившись, стукнул о доски помоста. Знахарь прошел к двери, отодвинул засов. Не убирая заряженного арбалета, осторожно выглянул.
Он не заметил метящего в висок кулака в черной, утыканной серебряными набивками перчатке. Зато, хоть ночь и была темной, безлунной, а небо – затянуто тучами, вдруг увидел десятки тысяч ослепительно ярких звезд.

* * *

Тубланк Мишеле еще раз провел бруском по острию меча. Видно было, что это действие поглощает его без остатка.
– Итак, мы должны для вас убить человека. – Он отложил брусок, протер рукоять кусочком намазанной жиром кроличьей шкурки и критически осмотрел лезвие. – Обычного человека, который шлендает в одиночку по улицам Оксенфурта, без гвардии, без эскорта, без телохранителей. Даже без слуг. И чтобы его прикончить, нам не надо будет ни в храмы врываться, ни в ратуши, замки или гарнизонную крепость… Так, милсдарь Риенс? Я верно вас понял?
Мужчина с лицом, изуродованным рубцом, оставшимся после ожога, утвердительно кивнул, слегка прищурив темные влажные глаза с неприятным выражением.
– Кроме того, – продолжал Тубланк, – когда мы убьем этого типа, нам не будет нужды прятаться где-нибудь ближайшие полгода, потому что никто не станет за нами гоняться или нас разыскивать? Никто не напустит на нас выпивох или любителей заработать наградные? Мы не станем объектами родовой вражды либо кровной мести? Иначе говоря, милсдарь Риенс, нам предстоит замочить для вас обыкновеннейшего, ничем не примечательного, не имеющего никакого веса фрайера?
Мужчина со шрамом не ответил. Тубланк глянул на неподвижно сидевших на скамейке братьев. Рицци, Флавиус и Лодовико, как всегда, молчали. В этой троице на их долю приходилась работа, а разговоры разговаривать было делом Тубланка. Потому что только Тубланк посещал в свое время храмовую школу. Убивал он ничуть не хуже братьев, но сверх того еще умел читать и писать. Ну и молоть языком.
– И вот, чтобы убить такую серь, милсдарь Риенс, вы нанимаете не первого попавшегося портового пьянчужку, а нас, братьев Мишеле? За сто новиградских крон?
– Ваша обычная ставка, – процедил мужчина с рубцом. – Верно?
– Неверно, – холодно возразил Тубланк. – Мы промышляем не тем, что замачиваем обычных фрайеров. А коли уж беремся… Милсдарь Риенс, гусь, которого вам желательно видеть трупом, обойдется вам в двести. Двести честных, блестящих крон с вычеканенной меткой новиградского монетного двора. Знаете почему? Потому что в этом дельце имеется запашок, милостивый государь. Не говорите мне, какой именно, обойдемся. Но за него надо заплатить. Двести, я сказал. Ну, по рукам, и можете считать, что ваш… дружок испекся. Не хотите – ищите кого другого.
В воняющем гнилью и прокисшим вином подвале повисла тишина. По глиняному полу, быстро перебирая лапками, бежал таракан. Флавиус Мишеле с треском растоптал его молниеносным движением ноги, почти не изменив позы и совершенно не изменив выражения лица.
– Согласен, – сказал Риенс. – Получите двести. Пошли.
Тубланк Мишеле, с пятнадцати лет промышляющий убийствами, ничем не выдал удивления. Он не надеялся выторговать больше ста двадцати, ну, ста пятидесяти. И тут сообразил, что низковато оценил сочившийся от этого дельца «запашок».

Знахарь Мырман очнулся на полу собственного дома. Он лежал на спине, спеленутый, как баран. Сильно болел затылок. Он помнил, что, падая, ударился головой о дверной косяк. Болел висок, по которому его стукнули. Пошевелиться он не мог, потому что на грудь тяжело и безжалостно давил высокий, застегнутый на крючки ботинок. Знахарь, щурясь, глянул вверх. Ботинок принадлежал высокому мужчине с белыми, как молоко, волосами. Лица Мырман не видел, оно скрывалось во мраке, которого не пробивал стоявший на столе фонарь.
– Не отнимайте жизнь… – простонал Мырман. – Пощадите ради богов… Деньги отдам… Все отдам… Покажу, где спрятаны…
– Где Риенс, Мырман?
При звуке этого голоса знахарь затрясся. Он был не из пугливых, и его мало чем можно было пронять, но в голосе беловолосого было все то немногое, что пронять могло. И нечто большее.
Нечеловеческим усилием воли знахарь переборол страх, ползающий по внутренностям отвратным слизняком.
– А? – Он прикинулся изумленным. – Что? Кто? Как вы сказали?
Мужчина наклонился, и теперь Мырман увидел его лицо. Увидел глаза. И желудок ушел у него аж до прямой кишки.
– Не крути, Мырман, не верти хвостом, – послышался из тени знакомый голос Шани, медички из академии. – Когда я была у тебя три дня назад, то здесь, на этом вот табурете, за этим самым столом, сидел субъект в плаще, подбитом ондатрой. Он пил вино, а ведь ты никогда никого не угощаешь, только самых близких друзей. Он подъезжал ко мне, нагло уговаривал пойти потанцевать в «Три Звоночка». И даже задумал было лапаться. Пришлось дать по рукам. А ты сказал: «Оставь ее, милсдарь Риенс, не пугай. Мне с академичками надо жить в мире и крутить интересы». И вы оба хохотали, ты и твой милсдарь Риенс с ошпаренной мордой. Так что не разыгрывай идиота, потому что эти люди не глупее тебя. Давай выкладывай, пока вежливо просят.
«Ах ты, шклярка заумная, – подумал знахарь. – Ах ты, гадина предательская, ты, харя рыжая, уж я тебя найду, уж я тебе отплачу… Только бы выбраться из этой истории…»
– Какой Риенс? – заныл он, извиваясь и тщетно пытаясь высвободиться из-под давящего на грудину башмака. – И откуда мне знать, кто он и где он? Мало ли кто сюда приходит, всякие разные, так что же я…
Беловолосый наклонился еще больше, медленно вытащил кинжал из-за голенища второго ботинка, а первым сильнее нажал на грудь знахаря.
– Мырман, – сказал он тихо. – Хочешь – верь, хочешь – не верь. Но если ты сейчас же не скажешь, где находится Риенс… Если немедленно не раскроешь, как связываешься с ним… то я тебя по кусочкам скормлю угрям в канале. Начну с ушей.
В голосе беловолосого было нечто такое, что заставило знахаря тут же поверить каждому его слову. Он глядел на клинок и знал, что он острее тех ножей, которыми сам вскрывал язвы и чирьи. Его так затрясло, что упирающийся в грудь ботинок стал нервно подпрыгивать. Но он молчал. Вынужден был молчать. Пока что. Потому что если Риенс вернется и спросит, почему он его выдал, Мырману придется показать почему. «Одно ухо, – подумал он, – одно ухо я должен выдержать. Потом скажу…»
– Зачем терять время и пачкаться кровью? – неожиданно послышался из мрака мягкий женский альт. – Зачем рисковать? Ведь он начнет крутить и врать. Позвольте мне применить свои методы. Заговорит так быстро, что искусает себе язык. Придержите-ка его.
Знахарь взвыл и дернулся в путах, но белоголовый прижал его коленом к полу, схватил за волосы и вывернул голову. Рядом кто-то опустился на колени. Мырман почувствовал запах духов и мокрых птичьих перьев, ощутил прикосновение пальцев к виску. Хотел крикнуть, но горло ему перехватил ужас, и он сумел только пискнуть.
– Ты уже намерен кричать? – по-кошачьему замурлыкал мягкий альт у самого его уха. – Рановато, Мырман, рановато. Я еще не начинала. Но сейчас начну. Если эволюция создала в твоем мозгу какие-нибудь извилины, то я их сейчас тебе немного углублю. Вот тогда ты узнаешь, как можно кричать.

– Итак, – сказал Вильгефорц, выслушав донесение, – наши короли начали думать самостоятельно. Самостоятельно планировать, поразительно быстро эволюционируя от мышления тактического к стратегическому. Любопытно. Еще недавно, под Содденом, единственное, что они умели, так это, размахивая мечом, галопировать с диким гиканьем во главе отряда, даже не интересуясь, не остался ли этот отряд позади, а может, вообще скачет совсем в другую сторону. А сегодня, извольте, в Хаггенском замке они решают судьбы мира. Любопытно. Очень любопытно. Но, если быть откровенным, я этого ожидал.
– Знаем, – согласился Артауд Терранова. – И помним: ты предостерегал. Поэтому тебе и сообщаем.
– Благодарю за память, – усмехнулся чародей, а Тиссая де Врие тут же поняла, что о сообщенных фактах он знал давно. Но смолчала. Выпрямившись в кресле, она подровняла кружевные манжеты, поскольку левый лежал несколько иначе, чем правый. Почувствовала на себе неприязненный взгляд Террановы и веселый – Вильгефорца. Она знала, что всех или нервирует, или забавляет ее ставший притчей во языцех педантизм. Но это ее совершенно не волновало. – Что скажет на это Капитул?
– Для начала, – ответил Терранова, – мы хотели бы услышать твое мнение, Вильгефорц.
– Для начала, – улыбнулся чародей, – надо немного выпить и перекусить. Времени у нас достаточно, позвольте мне быть добрым хозяином. Вижу, вы озябли и утомлены. Сколько пересадок в телепортах, можно узнать?
– Три, – пожала плечами Тиссая де Врие.
– Я был ближе, – потянулся Артауд. – Мне хватило двух. Но сложных, признаюсь.
– Везде такая паскудная погода?
– Везде.
– Ну так давайте подкрепимся едой и старым красным вином из Цидариса. Лидия, можно тебя попросить?
Лидия ван Бредевоорт, ассистентка и личный секретарь Вильгефорца, возникла из-за портьеры словно легкое привидение, глазами улыбнулась Тиссае де Врие. Тиссая, хорошо владея лицом, ответила милой улыбкой и наклоном головы. Артауд Терранова встал, почтительно поклонился. Он тоже прекрасно владел лицом. Лидию он знал.
Две служанки, спеша и шелестя юбками, быстро накрыли на стол. Лидия ван Бредевоорт зажгла свечи в подсвечниках, тонко выколдовав изящный огонек между большим и указательным пальцами. Тиссая заметила у нее на руке пятнышко масляной краски. Зафиксировала это в памяти, чтобы после ужина попросить молодую чародейку показать новое произведение. Лидия была способной художницей.
Вечеряли в молчании. Артауд Терранова, не стесняясь, лез в тарелки и, пожалуй, чересчур часто и без приглашения со стороны хозяина позвякивал серебряной крышечкой графина с красным вином. Тиссая де Врие ела не спеша, больше внимания уделяя не пище, а тому, чтобы создавать правильные композиции из тарелочек, столовых приборов и салфеток, которые, по ее мнению, все время лежали неровно и травмировали ее приверженность к порядку и чувство эстетики. Пила она сдержанно. Вильгефорц ел и пил еще сдержаннее. Лидия, естественно, не пила и не ела вообще.
Пламечко свечей колебалось длинными желто-красными язычками. По оконным витражам звенели капли дождя.
– Ну, Вильгефорц, – наконец проговорил Терранова, ковыряя вилкой в блюде в поисках достаточно жирного куска свинины. – Что думаешь относительно начинаний наших монархов? Хен Гедымгейт и Францеска прислали нас, ибо желают знать твое мнение. Меня и Тиссаю это тоже интересует. Капитул хочет в этом вопросе занять соответствующую позицию. А если дело дойдет до действий, то действовать мы также хотели бы согласно. Итак, что ты посоветуешь?
– Весьма польщен, – Вильгефорц жестом поблагодарил Лидию, которая хотела добавить ему на тарелку порцию брокколи, – тем, что мое мнение может быть решающим для Капитула.
– Этого никто не сказал. – Артауд снова подлил себе вина. – Решение мы в любом случае примем коллегиально, когда Капитул соберется. Но хотелось бы, чтобы каждый мог предварительно высказаться, дабы мы сориентировались. Итак – слушаем.
Если с ужином покончено, то, может быть, перейдем в лабораторию,  – телепатически предложила Лидия, улыбаясь глазами. Терранова взглянул на ее улыбку и быстро допил то, что оставалось в кубке. До дна.
– Прекрасная мысль. – Вильгефорц вытер пальцы салфеткой. – Будет удобнее, к тому же там надежнее защита от магического подслушивания. Пошли. Можешь прихватить графин, Артауд.
– Не премину. Это мой любимый год.
Перешли в лабораторию. Тиссая не могла удержаться, чтобы не кинуть взгляд на стол, уставленный ретортами, тиглями, пробирками, кварцевыми сосудами и неисчислимой магической утварью. Все было защищено камуфлирующим заклятием, но Тиссая де Врие была Архимагистром, не существовало заслона, сквозь который она не могла бы пробиться. А ее немного интересовало, чем занимается маг последнее время. Она мгновенно сориентировалась в конфигурации недавно применявшейся аппаратуры, которую обычно использовали, когда надо было обнаружить место пребывания исчезнувших людей и для психовидения методом «хрусталь-металл-камень». Чародей или кого-то разыскивал, или разрешал теоретическую логистическую проблему. Вильгефорц из Роггевеена слыл крупным любителем подобных проблем.
Расселись по резным карлам красного дерева. Лидия взглянула на Вильгефорца, поймала данный взглядом знак и тут же вышла. Тиссая незаметно вздохнула.
Все знали, что Лидия ван Бредевоорт любит Вильгефорца из Роггевеена, и любит давно, тихой, упорной, неотступной любовью. Чародей, конечно, тоже об этом знал, но делал вид, будто не знает. Лидия облегчала ему задачу, ни разу не выдав своих чувств – никогда не сделав ни малейшего шага или жеста, не подав знака мыслью, а если б даже могла говорить, не сказала бы ни слова. Она была слишком горда для этого. Вильгефорц тоже ничего не предпринимал, потому что Лидию не любил. Он мог, разумеется, запросто сделать ее своею любовницей и тем самым еще сильнее привязать к себе, а как знать, может, и осчастливить. Находились такие, кто это ему советовал. Но Вильгефорц к подобным советам не прислушивался. Он был слишком горд и чересчур принципиален. Так что положение оставалось безнадежным, но стабильным, и это в равной степени устраивало обоих.
– Итак, – прервал тишину молодой чародей. – Капитул не знает, что предпринять в отношении инициатив и планов наших государей? И совершенно напрасно мучается. Эти планы следует просто проигнорировать.
– Как-как? – Артауд Терранова замер с кубком в левой и графином в правой руке. – Уж не ослышался ли я? Бездействовать? Позволить…
– Мы и без того уже позволили, – прервал Вильгефорц. – Ведь никто у нас разрешения не просил. И не попросит. Повторяю: следует делать вид, будто мы ни о чем не догадываемся. Это единственно разумное поведение.
– То, что они надумали, грозит войной, к тому же крупномасштабной.
– То, что они надумали, стало нам известно благодаря секретной и неполной информации, исходящей из секретного, весьма сомнительного источника. Сомнительного до такой степени, что упорно напрашивается слово «дезинформация». А если даже это и правда, то их замыслы пока еще пребывают в фазе планирования и долго в этой стадии останутся. А когда выйдут за пределы… Ну что ж, тогда мы… подстроимся к ситуации.
– Ты хотел сказать, – поморщился Терранова, – что запляшем так, как они нам заиграют?
– Да, Артауд. – Вильгефорц взглянул на него, и глаза у него блеснули. – Ты запляшешь так, как они тебе заиграют. Либо покинешь танцевальный зал. Потому что подиум для оркестра слишком высок, чтобы ты мог на него забраться и велеть музыкантам играть другую музыку. Пойми же наконец. Если ты считаешь, что существует другое решение, то ошибаешься. Путаешь небо со звездами, отраженными ночью в поверхности пруда.
«Капитул сделает то, что он прикажет, скрывая приказ под видимостью совета, – подумала Тиссая де Врие. – Все мы пешки на его шахматной доске. Он пошел в гору, вырос, затмил нас своим блеском, подчинил себе. Мы – пешки в его игре. В игре, правил которой не знаем».
Левый манжет опять лег иначе, чем правый. Чародейка тщательно расправила его.
– Планы королей уже находятся на стадии реализации, – проговорила она медленно. – В Каэдвене и Аэдирне начаты операции против скоя’таэлей. Льется кровь эльфской молодежи. Дело доходит до погромов и преследования нелюдей. Говорят о нападении на свободных эльфов в Доль Блатанна и Синих Горах. Это массовое убийство. Так нам что, передать Гедымгейту и Энид Финдабаир, что ты рекомендуешь сидеть сложа ручки? Прикидываться, будто мы ничего не видим?
Вильгефорц повернулся к ней. «Сейчас ты сменишь тактику, – подумала Тиссая. – Ты – игрок, на слух уловил, какие кости катятся по столу. Сменишь тактику. Ударишь в другую сторону».
Вильгефорц не спускал с нее глаз.
– Ты права, – коротко сказал он. – Ты права, Тиссая. Война с Нильфгаардом – одно, но за истреблением нелюдей нельзя наблюдать в бездействии. Предлагаю Большой Сбор, всеобщий Сбор всех, до мэтров третьей степени, а также и тех, кто после Соддена заседает в королевских Советах. На Большом Сборе обратимся к их рассудку и распорядимся унять монархов.
– Такой проект я одобряю, – сказал Терранова. – На Большом Сборе напомним королям, по отношению к кому в первую очередь они обязаны быть лояльными. Учтите, что у королей сейчас в советниках даже некоторые члены нашего Капитула. Королям служат Кардуин, Филиппа Эйльхарт, Феркарт, Радклифф, Йеннифэр…
Услышав последнее имя, Вильгефорц вздрогнул. Внутренне, разумеется. Но Тиссая де Врие была Архимагистром. Тиссая уловила мысль, импульс, перепрыгнувший с магической аппаратуры к двум лежащим на столе книгам. Обе книги были невидимы, укрыты магией. Чародейка сконцентрировалась и пробила заслон.
«Aen Ithlinne speath», пророчество Ithlinne Aegli aep Aevenien, эльфской прорицательницы. Предсказание конца цивилизации, пророчество гибели и возвращения варварства, коим предстоит прийти одновременно с массами льда, двигающимися с границ вечной мерзлоты. А другая книга… Очень старая… Потрепанная… «Aen Hen Ichaer»… «Старшая Кровь»… Кровь Эльфов?
– Твое мнение, Тиссая?
– Поддерживаю. – Чародейка поправила перстень, который повернулся на пальце не в ту сторону. – Поддерживаю предложение Вильгефорца. Нужен Большой Сбор, и как можно скорее.
«Металл-камень-хрусталь, – подумала она. – Ищешь Йеннифэр? Зачем? И что общего у Йеннифэр с пророчеством Итлины? И со Старшей Кровью Эльфов? Что ты задумал, Вильгефорц?»
Простите,  – телепатически сказала Лидия ван Бредевоорт, беззвучно входя.
– Простите, – встал чародей, – но это срочно. Я со вчерашнего дня ждал письма. Это отнимет не больше минуты.
Артауд зевнул, сдержал ветры, потянулся к графину. Тиссая взглянула на Лидию. Лидия улыбнулась. Глазами. Иначе она не могла.
Нижняя половина лица Лидии ван Бредевоорт была фантомом.
Четыре года назад по распоряжению Вильгефорца, ее мэтра, Лидия приняла участие в исследовании свойств артефакта, найденного при раскопках древнего некрополя. Артефакт оказался защищенным мощным заклинанием. Активизировался всего один раз. Из пяти участников эксперимента трое чародеев погибли на месте. Четвертый потерял глаза, обе руки и сошел с ума. Лидия отделалась ожогами, искалеченной челюстью и мутацией гортани и горла, до сих пор эффективно сопротивляющейся попыткам регенерации. Поэтому пришлось применить сильнейший фантом, чтобы люди не падали в обморок при виде ее лица. Это был очень сильный, мастерски наложенный фантом, который с трудом пробивали даже избранные.
– Хм… – Вильгефорц отложил письмо. – Благодарю, Лидия.
Посланец ждет ответа,  – улыбнулась Лидия.
– Ответа не будет.
Понимаю. Я распорядилась подготовить комнаты для гостей. 
– Благодарю. Тиссая, Артауд, простите за несколько минут задержки. Продолжим. На чем мы остановились?
«Ни на чем, – подумала Тиссая де Врие. – Но я тебя внимательно слушаю. Когда-нибудь ты все же дойдешь до вопросов, которые тебя действительно интересуют».
– Ах да, – медленно начал Вильгефорц. – Вспомнил. Речь идет о самых молодых по стажу членах Совета. О Феркарте и Йеннифэр. Насколько мне известно, Феркарт связан с Фольтестом из Темерии и входит в королевский Совет вместе с Трисс Меригольд. А с кем связана Йеннифэр? Ты говорил, Артауд, что она из тех, кто служит королям.
– Артауд преувеличил, – спокойно сказала Тиссая. – Йеннифэр живет в Венгерберге, поэтому Демавенд порой обращается к ней за помощью, но постоянно они не сотрудничают. И уж наверняка нельзя утверждать, будто она выслуживается перед Демавендом.
– Что у нее со зрением? Надеюсь, все в порядке?
– Да.
– Это хорошо. Это очень хорошо. Я беспокоился… Знаете, я хотел с ней связаться, но оказалось, что она выехала. Никто не знает куда.
«Камень-металл-хрусталь, – подумала Тиссая де Врие. – Все, что носит Йеннифэр, активно и не обнаруживается психовидением. Так ты ее не отыщешь, дорогой. Если Йеннифэр не желает, чтобы видели, где она находится, никто и не увидит».
– Напиши ей, – сказала она спокойно, подравнивая манжеты. – И перешли письмо обычным способом. Дойдет обязательно. А Йеннифэр, где бы она ни была, ответит. Она отвечает всегда.
– Йеннифэр, – бросил Артауд, – частенько исчезает. Порой на целые месяцы. Причины бывают скорее всего тривиальные…
Тиссая взглянула на него, поджав губы. Чародей замолчал. Вильгефорц слегка улыбнулся.
– Именно, – сказал он. – Именно об этом я и подумал. В свое время она была крепко связана с… неким ведьмаком. Геральтом, если не ошибаюсь. Похоже, это не была обычная, мимолетная интрижка. Кажется, Йеннифэр довольно сильно увлеклась.
Тиссая де Врие выпрямилась, сжала пальцы на поручнях карла.
– Зачем ты спрашиваешь? Это их личное дело. Что нам до него.
– Конечно. – Вильгефорц взглянул на письмо, брошенное на пюпитр. – Ничего. Но мною руководит не болезненное любопытство, а забота об эмоциональном состоянии члена Совета. Меня удивляет реакция Йеннифэр на сообщение о смерти этого… Геральта. Мне казалось, она могла бы успокоиться, примириться, не впадать в депрессию или излишний траур.
– Несомненно, могла бы, – холодно сказала Тиссая. – Тем более что такие вести доходили до нее не раз. И неизменно оказывались слухами.
– Верно, – подтвердил Терранова. – Геральт, или как его там, умеет справляться с трудностями. И что тут странного? Это мутант, машина для убийств, сконструированная так, чтобы убивать и не дать убить себя. А что до Йеннифэр, не надо преувеличивать значения ее так называемых эмоций. Мы ее знаем. Она эмоциям не поддается. Играла ведьмаком, вот и все. Ее увлекала смерть, с которой этот типус постоянно заигрывает. А когда наконец доиграется, проблемы исчезнут.
– Пока что, – сухо сказала Тиссая де Врие, – ведьмак жив.
Вильгефорц усмехнулся, снова кинул взгляд на лежащее перед ним письмо.
– Неужто? – сказал он. – Не думаю.

Геральт вздрогнул, сглотнул. Уже миновало первое потрясение после выпитого эликсира, начиналась активная фаза, отмеченная легким, но неприятным головокружением, сопровождающим адаптацию зрения к темноте.
Адаптация протекала быстро. Ночной мрак редел, все вокруг становилось серым, туманные и неясные вначале контуры постепенно делались контрастнее, четче и резче. В выходящей на набережную улочке, только что темной, как внутренность бочки из-под смолы, Геральт уже различал крыс, шествующих по сточной канаве, обнюхивающих лужи и щели в стенах.
Слух тоже обострился под действием ведьмачьего декокта. Путаница вымерших переулков, в которой еще минуту назад было слышно только, как шумит дождь в водостоках, оживала, наполнялась звуками. Теперь он слышал ор дерущихся котов, лай собак за каналом, смех и крики, доносящиеся из кабаков и трактиров Оксенфурта, ругань и пение в корчме плотогонов, далекую трель флейты, наигрывающей синкопированную мелодийку. Ожили темные, казалось, уснувшие дома – Геральт начал различать храп спящих людей, тяжелые шаги волов в заградах, фырканье лошадей в конюшнях. Из одного дома в глубине улочки доносились приглушенные, лихорадочные стоны занимающейся любовью женщины.
Звуки нарастали, набирали силу. Он уже улавливал непристойные слова песенок кутил, узнал имя партнера стонущей женщины, различил прерывистое, нечленораздельное бормотание знахаря, доводимого «ласками» Филиппы Эйльхарт до состояния полного и скорее всего перманентного идиотизма.
Близился рассвет. Дождь наконец перестал, сорвался ветер, разгонявший тучи. Небо на востоке явно светлело.
Крысы в переулке заволновались, прыснули в разные стороны, спрятались меж ящиков и мусора.
Ведьмак услышал шаги: четверо или пятеро. Точнее он пока определить не мог. Поднял голову, но Филиппы не заметил.
Он мгновенно изменил тактику. Если среди приближающихся находился Риенс, у него было мало шансов его схватить. Сначала пришлось бы драться с эскортом, а этого он не хотел. Во-первых, потому, что находился под действием эликсира, а значит, этим людям суждено было умереть. Во-вторых, потому, что у Риенса появилось бы время сбежать.
Шаги приближались. Геральт вышел из тени.
Из переулка появился Риенс. Ведьмак мгновенно узнал волшебника, хоть никогда раньше не видел. Шрам на щеке, подарок Йеннифэр, прикрывала тень от капюшона.
Риенс был один. Эскорт скрывался в улочке. Почему – Геральт понял сразу же. Риенс знал, кто ждет его у дома знахаря. Он ожидал засады и все же пришел. Ведьмак понял почему. К тому же еще прежде, чем услышал тихий скрип мечей, извлекаемых из ножен. «Добро, – подумал он. – Если вы того хотите, добро».
– Приятно на тебя охотиться, – тихо проговорил Риенс. – Не надо искать. Сам являешься туда, где хотят тебя видеть.
– То же можно сказать и о тебе, – спокойно ответил ведьмак. – Ты явился сюда. Я хотел тебя здесь встретить, и ты пришел.
– Похоже, ты здорово прижал Мырмана, коли он рассказал об амулете и показал, где он спрятан. И как его активировать, чтобы он выслал сигнал. А вот того, что амулет одновременно и уведомляет, и предостерегает, Мырман не знал и сказать не мог, даже если б ты стал его поджаривать на раскаленных угольях. Я раздал множество таких амулетов. Знал, что рано или поздно ты наткнешься на один из них.
Из-за угла вышли четверо. Они двигались медленно и бесшумно. При этом все время оставались в тени, а обнаженные мечи держали так, чтобы их не выдал блеск клинков. Ведьмак, разумеется, прекрасно все видел. Но никак не отреагировал. «Хорошо, убийцы, – подумал он. – Раз вы этого хотите, получите».
– Я ждал, – продолжал Риенс, не двигаясь с места, – и дождался. Я намерен наконец очистить от тебя землю, паскудный выродок.
– Ах, намерен? Ты переоценил себя. Ты всего лишь орудие. Убийца, нанятый другими любителями мокрых дел. Кто тебя нанял, лакей?
– Слишком много хочешь знать, мутант. Я – лакей? А знаешь, кто ты? Куча дерьма на дороге, которую надо поскорее убрать, потому что люди не желают пачкать о тебя башмаки. Нет, я не скажу, кто именно, хотя и мог бы. Зато скажу кое-что другое, чтобы тебе было над чем подумать по дороге в ад. Я уже знаю, где находится ублюдок, которого ты так стережешь. И знаю, где затаилась ведьма Йеннифэр. Моих патронов она не интересует, но я испытываю к этой девке особое отвращение. Вот покончу с тобой и возьмусь за нее. Она еще пожалеет о своих фокусах с огнем. О да, пожалеет. И очень даже.
– А вот этого говорить не следовало, – гаденько усмехнулся ведьмак, чувствуя эйфорию драки, вызванную эликсиром, реагирующим с адреналином. – Пока ты этого не сказал, у тебя еще были шансы выжить. Теперь их нет.
Сильное дрожание амулета предупредило его о внезапном нападении. Он отпрянул, молниеносно выхватив меч, покрытым рунами клинком отбил и свел на нет выпущенную в него резкую, парализующую волну магической энергии. Риенс попятился, поднял руку, но в последний момент струсил. Не пытаясь повторить заклинания, быстро ретировался в глубину переулка. Ведьмак не мог за ним бежать – на него кинулись те четверо, которые думали, будто их скрывает тень. Сверкнули мечи.
Это были профессионалы. Все четверо. Опытные, ловкие, сработавшиеся профессионалы. Они напали на него парами, двое – слева, двое – справа. При этом один всегда скрывался за спиной другого. Ведьмак выбрал тех, что слева. На вызванную эликсиром эйфорию наложилась ярость.
Первый убийца напал финтом с декстера и тут же отскочил, чтобы дать возможность второму, тому, что стоял у него за спиной, нанести предательский удар. Геральт закружился в пируэте, обошел их и рубанул второго сзади самым концом меча через затылок, шею и спину. Он был зол и ударил крепко. Кровь фонтаном брызнула на стену.
Первый молниеносно отступил, дав место следующей паре. Эти разделились, тыча мечами с двух сторон, так, чтобы только один удар можно было парировать – второй должен был попасть в цель. Геральт не парировал, а, кружась в пируэте, вошел между ними. Чтобы не столкнуться, им пришлось сбить сыгранный темп, отшлифованные шаги. Один успел вывернуться в мягком кошачьем финте, ловко отскочил. Второй не успел, потерял равновесие, повернулся спиной. Ведьмак, развернувшись обратным пируэтом, с размаху рубанул его по крестцу. Он был зол. Чувствовал, как острый ведьмачий клинок перерубает позвоночник врага. Дикий вой прокатился по улочкам. Два оставшихся бандита напали на него тут же, засыпали ударами, парировать которые ему удавалось с величайшим трудом. Он вошел в разворот, вырвался из-под мелькающих орудий убийства. Но вместо того чтобы опереться спиной о стену и защищаться, напал.
Этого они не ожидали, не успели отскочить и разделиться. Один ответил, но ведьмак ушел от контрудара, закружился, ударил за спину, вслепую, ориентируясь по движению воздуха. И попал. Услышал сдавленный крик, но оглядываться было некогда. Последний из убийц был уже рядом, уже бил быстрым синистром, квартой. Геральт парировал в последний момент, статически, без оборота, квартой из декстера. Убийца, воспользовавшись инерцией парирования, отскочил как пружина и ударил с полуоборота, широко и мощно. Слишком мощно. Геральт уже кружился. Клинок убийцы, значительно более тяжелый, чем клинок ведьмака, прорезал воздух, убийце пришлось последовать за мечом. Инерция развернула его. Геральт вывернулся из полупируэта совсем рядом с ним, очень близко. Увидел его искаженное лицо, изумленные глаза. Он был зол. Ударил. Коротко, но сильно. И не промахнулся. Прямо в глаза.
Он слышал дикий крик Шани, вырывающейся из рук Лютика на мостике, ведущем в домик знахаря.
Риенс, скинув плащ, пятился в глубь улочки, вытянув вперед руки, из которых уже начинал струиться магический свет. Геральт обеими руками стиснул меч и не раздумывая бросился в его сторону. У чародея не выдержали нервы. Не докончив заклинания, он кинулся бежать, крича что-то непонятное. Но Геральт понимал. Он видел, что Риенс вызывает помощь, умоляет спасти его.
И спасение пришло. Улочка разгорелась ярким светом, на облупленной, покрытой подтеками стене дома разгорелся огненный овал телепортала. Риенс прыгнул туда. Геральт – следом. Он был чертовски зол.

Тубланк Мишеле застонал, скрючился, сжимая обеими руками распоротый живот. Он чувствовал, как кровь покидает его, быстро стекая между пальцами. Рядом лежал Флавиус. Еще секунду назад он дрожал. Теперь застыл. Тубланк зажмурился, потом открыл глаза. Сова, сидевшая рядом с Флавиусом, явно не была галлюцинацией, потому что не исчезла. Он опять застонал и отвернулся.
Какая-то девка, судя по голосу, очень молодая, дико кричала:
– Отпусти меня! Там раненые! Я должна… Я медичка, Лютик! Пусти меня, слышишь!
– Ты им не поможешь, – глухо ответил тот, кого назвали Лютиком. – После удара ведьмачьим мечом… Даже и не подходи. Не гляди. Прошу тебя, Шани, не гляди.
Тубланк почувствовал, что кто-то опускается рядом. Уловил аромат духов и запах мокрых перьев. Мешал нервирующий плач и крик молодой девки. Той… медички. Но если кричала медичка, то кто же стоял рядом с ним? Тубланк застонал.
– …будет хорошо. Все будет хорошо.
– Кур… вин… сын… – простонал он. – Риенс… Сказал нам… Обычный фрайер… А… это… был ведьмак… За… пашок… Спаси… те… Мои… кишки…
– Тихо, тихо, сынок. Успокойся. Уже хорошо. Уже не болит. Ведь правда, уже не болит? Скажи, кто вас сюда притащил? Кто связал с Риенсом? Кто его порекомендовал? Кто вас в это впутал? Скажи мне, сынок, прошу тебя. И тогда все будет хорошо. Вот увидишь, будет хорошо. Ну, скажи, прошу тебя.
Тубланк почувствовал на губах кровь. Но не в силах был сплюнуть. Прижавшись щекой к влажной земле, раскрыл рот. Кровь текла сама.
Он уже не чувствовал ничего.
– Скажи мне, – повторял мягкий голос. – Скажи, сыночек.
Тубланк Мишеле, профессиональный убийца с четырнадцатилетнего возраста, закрыл глаза, улыбнулся кровавой улыбкой. И прошептал все, что знал.
А когда раскрыл глаза, увидел кинжал с узеньким лезвием и маленькой золотой ручкой.
– Не бойся, – произнес мягкий голос, и острие кинжала коснулось его виска. – Больно не будет.
Действительно, больно не было.

Он нагнал волшебника в последний момент, перед самым телепорталом. Меч он отбросил еще раньше, руки были свободны, вытянутые в прыжке пальцы вцепились в край плаща беглеца. Риенс потерял равновесие, рывок выгнул его, принудил попятиться. Он дернулся. От резкого движения плащ разорвался от застежки до застежки, сполз с плеча. Поздно. Слишком поздно.
Геральт развернул его ударом кулака в плечо и тут же ударил левым в шею, под ухом. Риенс покачнулся, но не упал. Ведьмак подлетел к нему мягким прыжком и с силой всадил кулак под ребра. Волшебник охнул и повис на кулаке. Геральт схватил его за полу куртки, завертел и повалил на землю. Прижатый коленом Риенс вытянул руку, раскрыл рот, чтобы выкрикнуть заклинание. Геральт сжал пальцы в кулак и хватил его сверху. Прямо в губы. Губы лопнули, как спелая смородина.
– Презент от Йеннифэр у тебя уже есть, – прохрипел он. – Теперь получай от меня.
Он ударил еще раз. Голова волшебника дернулась, на лоб и щеки брызнула кровь. Геральт немного удивился – он не почувствовал боли, но, несомненно, тоже получил свое во время стычки. Это была его кровь. Он не обратил на это внимания, к тому же искать рану и заниматься ею было некогда. Он размахнулся снова и ударил Риенса еще раз. Он был зол.
– Кто тебя прислал? Кто тебя нанял?
Риенс плюнул в него кровью. Ведьмак саданул его опять.
– Кто?
Огненный овал телепортала засиял сильнее, пышущий из него свет залил переулок. Ведьмак почувствовал бьющую из овала Силу, почувствовал еще прежде, чем его медальон начал резко, предостерегающе дергаться.
Риенс тоже ощутил истекающую из телепортала энергию, предваряющую близкую помощь. Он крикнул, дернулся, как гигантская рыба. Геральт уперся ему коленями в грудь, поднял голову, сложил пальцы в знак Аард, нацелился в горящий портал. Это была его ошибка.
Из портала не вышел никто. Из него только вырвалась Сила, и Силу поглотил Риенс.
Выпрямленные пальцы волшебника удлинились, превратившись в стальные шипы. Они со скрипом врезались в грудь и плечи Геральта. Из шипов вырвалась энергия. Ведьмака отбросило назад. Потрясение было таким, что он явно почувствовал, как хрустят и ломаются стиснутые до боли зубы.
Риенс попытался вскочить, но тут же снова рухнул на колени, и так, на коленях, пополз к телепорталу. Геральт, с трудом хватая воздух, вытащил из-за голенища кинжал. Волшебник обернулся, рывком вскочил. Ведьмак тоже вскочил, но быстрее. Риенс снова оглянулся, взвизгнул. Геральт сжал стилет в руке. Он был зол. Очень зол.
Что-то ухватило его сзади, лишило сил, сковало. Медальон на шее резко задергался, боль в раненом плече лихорадочно запульсировала.
В каких-нибудь десяти шагах от него стояла Филиппа Эйльхарт. Из ее поднятой руки струился матовый свет – две полосы, два луча. Оба касались его спины, стискивали плечи светящимися путами. Он рвался, но впустую. Не мог двинуться с места. Мог только смотреть, как Риенс неуверенными шагами добирается до телепортала, мигающего молочным полусветом.
Риенс медленно, не спеша вступил в свет телепортала, погрузился в него, как ныряльщик, растворился, исчез. Спустя секунду овал погас, на мгновение накрывая улочку непроницаемой, плотной, бархатной тьмой.

Где-то в закоулках орали дерущиеся коты. Геральт глянул на клинок меча, который поднял, направляясь к чародейке.
– Зачем, Филиппа? Зачем ты это сделала?
Чародейка отступила на шаг. Кинжал, который только что торчал в голове Тубланка Мишеле, теперь был у нее в руке.
– Зачем ты спрашиваешь? Ведь знаешь же.
– Да, – подтвердил он. – Теперь знаю.
– Ты ранен, Геральт. Боли не чувствуешь только потому, что одурманен эликсиром, но смотри, как идет кровь. Ты уже успокоился? Могу я не опасаться подойти и заняться тобой? К дьяволу, не смотри так! И не приближайся ко мне. Еще шаг, и придется… Не приближайся! Прошу! Я не желаю тебе зла, но если ты приблизишься…
– Филиппа! – крикнул Лютик, все еще удерживая рыдающую Шани. – Ты спятила?
– Нет, – с трудом проговорил ведьмак. – Она в своем уме. И прекрасно знает, что делает. Она все время знала, что делает. Использовала нас. Предала. Обманула…
– Успокойся! – повторила Филиппа Эйльхарт. – Тебе этого не понять, да и понимать ни к чему. Я должна была так поступить. И не называй меня предательницей, потому что я поступила так ради дела гораздо более важного, чем ты можешь себе представить. Дела настолько важного, что, оказавшись перед необходимостью выбора, ради него приходится жертвовать делишками мелкими и менее значительными. Послушай, черт возьми, мы тут болтаем, а ты стоишь в луже крови. Успокойся и позволь мне и Шани заняться тобой.
– Она права! – крикнул Лютик. – Ты же ранен, черт побери! Тебя надо перевязать и сматываться отсюда! Лаяться будете потом!
– Ты и твое значительное дело… – Ведьмак, не обращая внимания на трубадура, неловко сделал шаг вперед. – Твое значительное дело, Филиппа, и твой выбор – это раненый, которого ты хладнокровно пырнула кинжалом, когда он уже сказал тебе все, что ты хотела знать, то, чего мне узнать было нельзя. Твое значительное дело – это Риенс, которому ты позволила сбежать, чтобы он случайно не назвал имени своего работодателя. Чтобы мог убивать. Твое значительное дело – это трупы, которых не должно было быть. Прости, я неверно выразился. Не трупы, незначительные делишки! Мелкие!
– Я знала, что ты не поймешь.
– Не пойму, верно. Никогда. Но в чем дело – знаю. Ваши значительные, ваши великие дела, ваши войны, ваша борьба за спасение мира… Ваша цель, которая оправдывает средства… Прислушайся, Филиппа. Слышишь голоса, крики? Это коты дерутся за свои великие дела. За абсолютную власть над кучей отбросов. Это не шутки, там льется кровь и летят клочья шерсти. Там идет война. Но мне в высшей степени наплевать на все эти войны, кошачьи и твои.
– Тебе только так кажется, – прошипела чародейка. – Все это коснется и тебя, к тому же гораздо раньше, чем ты предполагаешь. Перед тобой необходимость и выбор. Ты впутался в Предназначение, дорогой мой, больше, чем полагал. Ты думал, будто взял под крыло ребенка, маленькую девочку. Ошибаешься. Ты приютил Пламя, от которого в любой момент может вспыхнуть мир. Наш мир. Твой, мой… И тебе придется выбирать. Как и мне. Как Трисс Меригольд. Как пришлось выбирать Йеннифэр. Ибо Йеннифэр уже выбрала. Твое Предназначение в ее руках, ведьмак. Ты сам отдал его в ее руки.
Ведьмак покачнулся. Шани крикнула, вырвалась из рук Лютика. Геральт жестом остановил ее, выпрямился, взглянул прямо в темные глаза Филиппы Эйльхарт.
– Мое Предназначение, – с трудом проговорил он. – Мой выбор. Я скажу тебе, Филиппа, что я выбрал. Я не позволю, чтобы вы впутали в свои грязные махинации Цири. Предупреждаю. Тот, кто посмеет нанести вред Цири, кончит так же, как эти четверо. Я не стану присягать или клясться. Мне не на чем присягать и нечем клясться. Я просто предупреждаю. Ты обвинила меня в том, что я скверный опекун, что не смогу защитить этого ребенка. Я буду защищать. Как умею. Буду убивать. Буду безжалостно убивать…
– Верю, – усмехнулась чародейка. – Верю – будешь. Но не сегодня, Геральт. Не сейчас. Потому что через минуту ты потеряешь сознание от потери крови. Шани, ты готова?

Глава седьмая

Никто не рождается чародеем. Мы по-прежнему слишком мало знаем о генетике и механизмах наследственности. Явно недостаточно времени и средств мы отдаем исследованиям. К сожалению, опыты по наследственной передаче магических способностей мы постоянно осуществляем методом, я бы так сказала, естественным. Последствия этих псевдоэкспериментов мы чересчур часто обнаруживаем в городских канавах и у стен храмов. Неоправданно много встречается пускающих слюни дебилок и кататоничек, делающих под себя пророков, вещуний, деревенских прорицательниц и чудотворцев, кретинов с мозгами, искалеченными унаследованной, необузданной Силой. 
Эти дебилы и кретинки тоже могут давать потомство, передавать свои способности и продолжать вырождаться. Кто-нибудь в состоянии предвидеть, определить, как будет выглядеть последнее звено этой цепи? 
Большинство из нас, чародеев, теряет способность к продолжению рода вследствие соматических изменений и функциональных нарушений гипофиза. Некоторым удается стать магиками, сохранив производительность гонад. Они могут зачинать и рожать и имеют наглость почитать это счастьем и благословением. А я повторяю: никто не рождается чародеем. И никто не должен им рождаться! Я осознаю значение своих слов, отвечаю на вопрос, поставленный на Большом Сборе в Цидарисе. Отвечаю со всей определенностью: каждая из нас должна решить, кем хочет быть – чародейкой или матерью. 
Я требую стерилизовать всех адепток. Без исключения. 
Тиссая де Врие
Отравленный источник

– Что я вам скажу, – неожиданно проговорила Иоля Вторая, поставив корзинку с зерном на бедро. – Будет война. Так сказал княжеский эконом, когда приезжал за сырами.
– Война? – Цири откинула волосы со лба. – С кем? С Нильфгаардом?
– Я не расслышала, – призналась послушница. – Но эконом говорил, что наш князь получил приказ от самого короля Фольтеста, который рассылает грамоты, а на дорогах черным-черно от войска. Ой-ёй! Что будет?
– Если война, – сказала Эурнэйд, – то наверняка с Нильфгаардом. С кем же еще-то? Опять! О боги, это ужасно!
– А ты не перебрала с этой войной, Иоля? – Цири сыпанула зерна курам и цесаркам, толкущимся вокруг них непоседливой, говорливой кучкой. – Может, просто снова облава на скоя’таэлей?
– Мать Нэннеке о том же спросила эконома, – сообщила Иоля Вторая. – А эконом ответил, что нет, что на этот раз речь идет не о «белках». Замки и крепости получили, кажется, приказы накапливать запасы продовольствия на случай осады. А ведь эльфы нападают в лесах, а не осаждают замки! Эконом спрашивал, может ли храм дать побольше сыров и других продуктов для ихних запасов. И еще требовал гусиных перьев. Им нужно много гусиных перьев, сказал. Для стрел. Чтобы стрелять из луков, понимаете! О боги! У нас будет полно работы! Вот увидите! Работы будет по горлышко!
– Не у всех, – съязвила Эурнэйд. – Некоторые не замарают ручек. Некоторые в работе только два дня на неделе. Им, видите ли, некогда работать: они, понимаете ли, учатся чернокнижеским фокусам. А взаправду-то, наверно, бьют баклуши да бегают по парку и сшибают палкой траву. Ты знаешь, о ком я, Цири, верно?
– Цири, конечно, отправится на войну, – захохотала Иоля Вторая. – Она же вроде бы рыцарская дочка! Великая воительница со страшным мечом! Наконец-то сможет рубить головы вместо крапивы!
– Нет! Она могущественная чародейка! – сморщила носик Эурнэйд. – Она превратит всех врагов в полевых мышек. Цири! Покажи нам какое-нибудь страшное волшебство. Стань невидимой или сделай так, чтобы морковь выросла раньше срока. Или чтобы куры кормились сами. Ну не заставляй себя упрашивать! Крикни заклинание!
– Магия существует не для того, чтобы ее демонстрировать, – зло сказала Цири. – Магия – не ярмарочные фокусы.
– Конечно, конечно, – рассмеялись послушницы. – Не для этого. А, Иоля? Ну точно говорит не Цири, а эта баба-яга Йеннифэр!
– Цири все больше начинает походить на нее, – бросила Иоля, презрительно потянув носом. – Даже пахнет так же. Ха, уж точно магические благовония, сделанные из поскрипа или амбры. Ты пользуешься магическими благовониями, Цири?
– Нет! Мылом! Тем, чем вы пользуетесь слишком редко!
– Ого! – поморщилась Эурнэйд. – Какая колючая, какая злая! А как надувается!
– Раньше она такой не была, – насупилась Иоля Вторая. – Стала такой, как только подружилась с той ведьмой. Спит вместе с ней, ест вместе с ней, ни шага от своей Йеннифэрихи не отступает. В храм на занятия почти совсем перестала ходить, а для нас у нее вообще уже ни минутки свободной нет!
– А нам приходится за нее всю работу выполнять! И на кухне, и в огороде! Глянь-ка, Иоля, какие у нее ручки. Прям как у принцессы!
– Так уж жизнь устроена, – пропела Цири. – У кого есть немного ума – тому книги. А у кого сумбур в голове – тому метла!
– А ты на метле только летаешь, да? Чародейка фигова!
– Глупая!
– Сама ты глупая!
– А вот и нет!
– А вот и да! Пошли, Иоля, не обращай на нее внимания. Чародейки – компания не для нас.
– Конечно! – крикнула Цири и бросила на землю корзинку с зерном. – Куры – вот ваша компания!
Послушницы, задрав носы, отошли, окруженные шумливой ватагой птиц.
Цири громко чертыхнулась, повторив любимое выражение Весемира, значение которого было ей не вполне ясно. Потом добавила еще несколько слов, услышанных от Ярпена Зигрина, значение которых было для нее вообще полнейшей загадкой. Пинком разогнала клунь, рванувшихся было к рассыпавшемуся зерну. Подняла корзинку, повертела в руках, а потом закружилась в ведьмачьем пируэте и кинула ее словно диск через камышовые крыши курятников. Развернулась на пятках и припустила через храмовый парк.
Бежала она легко, умело управляя дыханием. У каждого второго дерева проделывала ловкий полуоборот с прыжком, изображая удар мечом и сразу после этого выполняя выученный вольт и финт. Ловко перепрыгнула заборчик, уверенно и мягко опустилась на подогнутые ноги.
– Ярре! – Она задрала голову к оконцу, зияющему в каменной стене башни. – Ярре, ты там? Это я!
– Цири? – высунулся мальчик. – Ты что тут делаешь?
– К тебе можно?
– Сейчас? Хм… Ну, пожалуйста. Прошу.
Она вихрем взмыла по лестнице, застав молодого послушника в тот момент, когда он, отвернувшись, поспешно поправлял одежду и прикрывал одними пергаментами другие, лежащие на столе. Ярре пятерней прошелся по волосам, закашлялся и неловко поклонился. Цири засунула большие пальцы за поясок, тряхнула пепельной головкой.
– Что это за война такая, о которой все болтают? – выпалила она. – Хочу знать!
– Пожалуйста, присядь.
Она осмотрелась. В комнате стояло четыре больших стола, заваленных книгами и свитками. Стул был всего один. И тоже заваленный.
– Война? – буркнул Ярре. – Да, идут такие разговоры… Тебя это интересует? Тебя, дев… Не садись на стол, прошу, я только-только привел в порядок материалы… Сядь на стул. Сейчас, погоди, книги сниму… А госпожа Йеннифэр знает, что ты здесь?
– Нет.
– Хм… А мать Нэннеке?
Цири поморщилась. Она понимала, о чем речь. Шестнадцатилетний Ярре был воспитанником первосвященницы, которого она готовила в жрецы и хроникеры. Он жил в Элландере, где работал писарем в городском суде, но в храме Мелитэле бывал чаще, чем в городке, целыми днями, а порой и ночами изучая, переписывая и снабжая виньетками книги из храмовой библиотеки. Цири никогда не слышала этого от Нэннеке, но было известно, что первосвященница категорически не желала, чтобы Ярре крутился вокруг юных послушниц. И наоборот. Послушницы, однако же, то и дело поглядывали на паренька и шушукались, обсуждая предполагаемые возможности, которые предоставляло им частое присутствие на территории храма существа, носящего брюки. Цири страшно удивлялась, ибо, по ее мнению, Ярре являл собою полнейшее отрицание всего того, что, как ей казалось, могло считаться признаками интересного мужчины. В Цинтре, как она помнила, интересным считался мужчина, если доставал головой до бревенчатого потолка, рычал, как буйвол, и от него за тридцать шагов несло лошадью, потом и пивом независимо от времени суток. Мужчин, которые не соответствовали приведенному описанию, придворные дамы королевы Калантэ считали не заслуживающими вздохов и сплетен. Цири достаточно насмотрелась и на мужчин иного толка – умных и мягких друидов из Ангрена, степенных и хмурых поселенцев из Соддена, ведьмаков из Каэр Морхена. Ярре тоже был иным. Он был худ как палка, неуклюж, носил слишком просторную, заляпанную чернилами, пыльную одежду, у него были вечно сальные волосы, а на подбородке вместо щетины росло семь или восемь длинных волосков, половина которых торчала из большой бородавки. Цири действительно не понимала, что ее так влечет в башню Ярре. Она любила с ним беседовать, мальчик знал немало, от него можно было многому научиться. Но в последнее время, когда он смотрел на нее, его глаза становились какими-то рассеянными и маслянистыми.
– Ну, – нетерпеливо бросила она. – Скажешь наконец или нет?
– О чем говорить-то? Не будет никакой войны. Все это слухи.
– Ага! – фыркнула она. – Значит, князь рассылает гонцов исключительно ради забавы. Войска разгуливают по дорогам от скуки? Не крути, Ярре! Ты бываешь в городке и в замке, наверняка что-то знаешь!
– Почему ты не спросишь госпожу Йеннифэр?
– У госпожи Йеннифэр в голове дела посерьезнее, – фыркнула Цири, но тут же спохватилась, мило улыбнулась и затрепыхала ресницами. – Ох, Ярре, ну пожалуйста, скажи! Ты такой умный! Ты умеешь говорить так красиво и по-ученому, я могла бы слушать часами! Ну пожалуйста, Ярре!
Юноша покраснел, а глаза у него посмурнели еще больше. Цири украдкой вздохнула.
– Хм. – Ярре потоптался на месте, неуверенно пошевелил руками, явно не зная, что с ними делать. – Что я могу сказать? Верно, люди в городе болтают, их волнует то, что творится в Доль Ангре… Но войны не будет. Наверняка. Можешь мне поверить.
– Конечно, могу! – вздохнула она. – Но хотелось бы знать, откуда такая уверенность? В Совете князя, насколько мне известно, ты не заседаешь. А если вчера тебя назначили комесом, похвались. Я поздравлю.
– Я изучал исторические трактаты, – покраснел Ярре, – из них можно узнать больше, чем сидя в Совете. Я читал «Историю войн», написанную маркизом Пеллиграмом, «Стратегию» дюка де Руйтера, «Преимущества легкой реданской кавалерии» Бронибора… А в нынешней политической ситуации разбираюсь достаточно, чтобы сделать выводы по аналогии. Ты знаешь, что такое аналогия?
– Конечно, – солгала Цири, вытаскивая стебель травы из застежки ботинка.
– Если историю прежних войн, – мальчик уставился в потолок, – наложить на теперешнюю политическую географию, то легко понять, что мелкие пограничные инциденты из тех, например, что были в Доль Ангре, случайны и не играют роли. Ты, изучая магию, знаешь, надеюсь, политическую географию?
Цири не ответила, задумчиво перебирая лежащие на столе пергаменты. Перевернула несколько страниц большой, оправленной в кожу книги.
– Оставь, не трогай, – заволновался Ярре. – Это ужасно ценное, уникальное произведение.
– Я не съем.
– У тебя грязные руки.
– Не грязнее твоих-то. Слушай, у тебя тут есть какие-нибудь карты?
– Есть, но они в сундуке, – быстро ответил юноша, однако, увидев гримасу Цири, вздохнул, сбросил с сундука свитки пергамента, поднял крышку, опустился на колени и начал копаться в содержимом. Цири, крутясь на стуле и размахивая ногами, продолжала листать книгу.
Между страниц вдруг выскользнул листок с картинкой, на которой была изображена женщина с завитыми в спиральные локоны волосами, совершенно нагая, страстно обнимающаяся с абсолютно голым бородатым мужчиной. Высунув язык, девочка долго крутила гравюру, не в состоянии сообразить, где верх, где низ. Наконец обнаружила самую существенную деталь картинки и расхохоталась. Ярре, подойдя с огромным рулоном под мышкой, сильно покраснел, молча взял у нее гравюру и спрятал под покрывающие стол материалы.
– Страшно ценное и уникальное произведение, – съехидничала Цири. – Так вот какие аналогии ты изучаешь! И много там подобных картинок? Интересно, книга называется «Лечение и оздоровление». Хотела бы я знать, какие же болезни лечат таким способом?
– Ты умеешь читать Старшие Руны? – удивился мальчик, озабоченно покашливая. – Не знал.
– Ты еще много чего не знаешь, – задрала она нос. – Ты что думаешь? Я тебе не какая-то послушница, которая только и умеет, что кур щупать… Я – чародейка. Ну, показывай свою карту!
Они опустились на колени, руками и ногами придерживая на полу непослушный лист, упорно стремящийся снова свернуться в рулон. Наконец Цири придавила один из углов ножкой стула, а Ярре прижал другой тяжелой книгой, носящей название «Жизнь и деяния великого короля Родовида».
– Хм… Какая-то нечеткая твоя карта! Никак не могу в ней разобраться… Где мы? Где Элландер?
– Здесь, – указал он пальцем. – Тут Темерия. Здесь Вызима, столица нашего короля Фольтеста. Здесь, в Долине Понтара, лежит княжество Элландер. А тут… Да, вот тут наш храм.
– А это что за озеро? У нас нет тут никаких озер.
– Это не озеро. Это клякса от чернил.
– Ага… А здесь? Здесь Цинтра, да?
– Да. К югу от Заречья и Соддена. Вот здесь протекает река Яруга, впадающая в море как раз в Цинтре. Эта страна, не знаю, известно ли тебе, сейчас захвачена нильфгаардцами…
– Знаю, – обрезала она, сжимая кулаки. – Очень даже хорошо знаю. А где сам Нильфгаард? Не вижу я тут такой страны. Не уместилась на карте, что ли? Дай другую, побольше!
– Хм. – Ярре почесал бородавку на подбородке. – Таких карт у меня нет… Но я знаю, что Нильфгаард где-то дальше, в южном направлении… Примерно вот там… Я думаю…
– Так далеко? – удивилась Цири, рассматривая то место на полу, на которое он указал. – Вон даже откуда заявились? А по пути завоевали другие страны?
– Да, верно. Завоевали Метинну, Мехт, Назаир, Эббинг, все королевства к югу от гор Амелл. Королевства эти, как и Цинтра и Верхний Содден, нильфгаардцы теперь называют провинциями. Но Нижний Содден, Вердэн и Бругге им захватить не удалось. Здесь, у Яруги, войска Четырех Королевств задержали их, победив в бою…
– Знаю, я учила историю. – Цири хлопнула по карте раскрытой ладонью. – Ну, Ярре, говори о войне. Мы ползаем по политической географии. Давай вытягивай выводы из аналогий и из чего только хочешь. Я слушаю.
Мальчик фыркнул, покраснел и принялся толковать, указывая на соответствующие районы концом гусиного пера.
– Сейчас границу между нами и захваченным Нильфгаардом Югом образует, как видишь, река Яруга. Это практически непреодолимая преграда. Она почти никогда не замерзает, а в дождливые поры несет столько воды, что разливается почти на целую версту вширь. На длинном участке, вот тут, она течет между обрывистыми, недоступными берегами, среди скал Махакама…
– Страны краснолюдов и гномов?
– Да. Поэтому форсировать Яругу можно вот здесь, в нижнем течении, в Соддене, и здесь, в среднем, в Доль Ангре…
– И как раз в Доль Ангре был тот ици… Ициндент?
– Инцидент. Не торопись. Я тебе как раз объясняю, что реку Яругу ни одна армия сейчас форсировать не в состоянии. Обе доступные долины, по которым извечно двигались армии, сильно укреплены и защищены как нами, так и Нильфгаардом. Взгляни на карту. Смотри, сколько тут крепостей. Заметь: вот Вердэн, вот Острова Скеллиге…
– А это что такое? Большое белое пятно?
Ярре пододвинулся ближе, она почувствовала тепло его коленки.
– Лес Брокилон. Это запретный район. Королевство лесных дриад. Брокилон тоже защищает наш фланг. Дриады не пропустят здесь никого, нильфгаардцев тоже.
– Хм… – Цири наклонилась над картой. – Это Аэдирн… И город Венгерберг… Ярре! Немедленно прекрати!
Мальчик быстро отдернул руку от ее волос и покраснел как пион.
– Я не желаю, чтобы ты так со мной…
– Цири, я…
– Я пришла к тебе по серьезному делу, как чародейка к ученому, – сказала она с прохладцей и достоинством, точно подражая тону Йеннифэр. – Так веди себя как следует!
Ученый смутился еще больше, а мина у него была такая глупая, что чародейка с трудом сдержала смех, снова склонившись к карте.
– Из всей твоей географии, – проговорила она, – ничего пока не ясно. Ты рассказываешь о реке Яруге, а ведь нильфгаардцы уже однажды переходили на другой берег. Что им помешает теперь?
– Тогда, – откашлялся Ярре, смахивая со лба обильный пот, – против них выступили только Бругге, Содден и Темерия. Сейчас мы объединились в союз. Как в битве под Содденом. Четыре Королевства. Темерия, Редания, Аэдирн и Каэдвен…
– Каэдвен… – важно сказала Цири. – Да, знаю, в чем этот союз состоит. Король Хенсельт из Каэдвена оказывает секретную специальную помощь королю Демавенду из Аэдирна. Эту помощь он возит в бочках. А когда король Демавенд подозревает, что кто-то оказывается предателем, он загружает в бочки камни. Устраивает ловушки…
Тут она осеклась, вспомнив, что Геральт запретил ей рассказывать о событиях в Каэдвене. Ярре подозрительно взглянул на нее.
– Правда? А откуда ты все это знаешь?
– Читала в книге маршала Пэликана, – фыркнула она, – и в других… аналогиях. Рассказывай, что случилось в Доль Ангре или как там она называется. А сначала покажи, где это.
– Здесь. Доль Ангра – это широкая долина, дорога, ведущая с Юга к королевствам Лирии и Ривии, в Аэдирн, а дальше – в Доль Блатанна и Каэдвен… А через Долину Понтара – к нам, в Темерию.
– И что там случилось?
– Начались бои. Кажется. Я мало об этом знаю. Но так говорили в замке.
– Если начались бои, – нахмурилась Цири, – значит, идет война! Так что ты мне тут плетешь?
– Не впервой дело доходит до стычек, – пояснил Ярре, но девочка видела, что уверенность его понемногу идет на убыль. – На границе очень часто случаются инциденты. Но они не имеют значения.
– Это почему же?
– Равновесие сил. Ни мы, ни нильфгаардцы ничего не можем сделать. Ни одна сторона не может дать противнику повод к войне. Понимаешь? Поэтому вооруженные инциденты в Доль Ангре – наверняка случайные события, скорее всего разбойничьи нападения или столкновения с контрабандистами… Это ни в коем случае не могут быть действия регулярных войск, ни наших, ни нильфгаардских… Потому что это-то как раз и был бы такой повод.
– Ага. Слушай, Ярре, а скажи-ка мне… – Она осеклась. Подняла голову, быстро тронула пальцами висок, поморщилась. – Мне надо идти. Госпожа Йеннифэр вызывает.
– Ты можешь ее слышать? – заинтересовался мальчик. – На расстоянии? Каким образом…
– Мне надо идти, – повторила она, вставая и отряхивая с коленей пыль. – Послушай, Ярре. Мы с госпожой Йеннифэр выезжаем по очень важным делам. Не знаю, когда вернемся. Предупреждаю, речь идет о секретах, касающихся исключительно чародеек, поэтому не задавай вопросов.
Ярре тоже встал. Поправил одежду, но, как и раньше, не знал, куда девать руки. Глаза у него стали безобразно маслеными.
– Цири…
– Что?
– Я… я…
– Не знаю, о чем ты, – нетерпеливо сказала она, тараща на него свои огромные изумрудные глаза. – Ты тоже явно не знаешь. Я пошла. Бывай, Ярре.
– До свидания, Цири. Счастливого пути. Я буду… Я буду о тебе думать…
Цири вздохнула.

* * *

– Я здесь, госпожа Йеннифэр.
Цири влетела в комнату словно снаряд, пущенный из катапульты. Дверь, отворившаяся от удара, стукнулась о стену. О стоявший на пути табурет вполне можно было поломать ноги, но девочка ловко перепрыгнула через него, завертелась в грациозном пируэте и, рубанув воздух несуществующим мечом, радостно рассмеялась удачному выпаду.
Несмотря на то что бежала она очень быстро, дыхание было в полной норме.
– Я здесь!
– Наконец-то! Раздевайся – и в бадью! Живо!
Чародейка не оглянулась, не отрываясь от стола, следя за отражением девочки в зеркале. Медленными движениями она расчесывала свои влажные черные локоны, распрямляющиеся под нажимом гребня, но тут же снова свертывающиеся в блестящие кольца.
Девочка мгновенно расстегнула застежки ботинок, скинула обувь, сбросила одежду и с плеском прыгнула в бадью. Схватив мыло, принялась энергично намыливать предплечья.
Йеннифэр сидела неподвижно, глядя в окно и поигрывая гребнем. Цири фыркала, отдувалась, булькала и плевалась всякий раз, когда мыльная пена попадала ей в рот. Тряхнула головой, размышляя, существует ли такое заклинание, которое позволяло бы мыться, не используя воды, мыла и не теряя напрасно времени.
Чародейка отложила гребень, но по-прежнему задумчиво глядела в окно на тучи ворон, с непрекращающимся карканьем летевших на восток. На столе рядом с зеркалом и солидной батареей флаконов с притираниями и косметикой лежало несколько писем. Цири знала, что Йеннифэр ожидала их давно и от них зависело, когда они покинут храм. Вопреки тому, что девочка сказала Ярре, она понятия не имела, куда и зачем они едут. А в этих письмах…
Для отвода глаз шлепая по воде левой рукой, она сложила пальцы правой в знак, сконцентрировалась на формуле, уставилась на письма и выслала импульс.
– И не думай, не мечтай, – сказала Йеннифэр, не поворачиваясь.
– Я думала… – кашлянула девочка. – Я думала, одно из них от Геральта…
– Было б от Геральта, дала бы почитать. – Чародейка развернулась на стуле к ней лицом. – Долго ты еще намерена мылиться?
– Уже кончила.
– Пожалуйста, встань.
Цири встала. Йеннифэр слабо улыбнулась.
– Да. Детство кончилось. Ты округлилась где следует. Опусти руки. Твои локти меня не интересуют. Ну-ну, без фокусов, без ложного стыда. Это твое тело, самая естественная вещь под солнцем. То, что ты созреваешь, тоже вполне естественно. Если б твоя судьба сложилась иначе… Если б не война, ты уже давно была бы женой какого-нибудь князя или принца. Ты это понимаешь, верно? О проблемах, касающихся пола, мы беседовали достаточно часто и довольно подробно, чтоб ты поняла, что ты уже женщина. Физиологически, разумеется. Надеюсь, ты не забыла, о чем мы беседовали?
– Нет. Не забыла.
– Надеюсь также, что при посещениях Ярре тебя память тоже не подводит?
Цири опустила глаза, но только на мгновение. Йеннифэр не улыбалась.
– Оботрись и иди сюда, ко мне, – сказала она холодно. – Пожалуйста, не хлюпай.
Обернувшись полотенцем, Цири присела на табурет у колен чародейки. Йеннифэр расчесывала ей волосы, время от времени срезая ножницами какую-нибудь непослушную прядку.
– Ты на меня сердишься? – неуверенно спросила девочка. – За то, что… я была в башне?
– Нет. Но Нэннеке этого не любит. Ты же знаешь.
– Но ведь я ничего… Этот Ярре меня вообще не интересует. – Цири слегка зарумянилась. – Я только…
– Именно, – проворчала чародейка. – Ты только. Не строй из себя дитятко, ты уже не ребенок, напоминаю. Мальчик, видя тебя, распускает слюни и начинает заикаться. Разве не видишь?
– Я не виновата. Что же мне делать?
Йеннифэр перестала ее расчесывать, взглянула на девочку глубоким фиалковым взглядом.
– Не играй им. Это нехорошо.
– Я вовсе и не играю! Просто разговариваю!
– Хотелось бы верить, – чародейка щелкнула ножничками, подрезая очередную прядку, которая никак не желала лечь как надо, – что во время ваших бесед ты помнишь о моей просьбе!
– Помню, помню!
– Ярре – умный и толковый паренек. Одно-два неосторожных слова могут навести его на верный путь, на проблемы, о которых ему знать не положено. О которых вообще никто знать не должен. Никто, абсолютно никто не должен догадаться, кто ты.
– Я помню, – повторила Цири. – Никому ни словечка не сказала, успокойся. Скажи, поэтому мы так спешим уехать? Ты боишься, что кто-то мог узнать, что я здесь? Поэтому?
– Нет. По другим причинам.
– Потому… что может быть война? Все говорят о новой войне! Все об этом говорят, госпожа Йеннифэр.
– Верно, – холодно подтвердила чародейка, щелкая ножницами над ухом Цири. – Это тема из числа так называемых вечных. О войнах говорили, говорят и будут говорить. И не без причин – войны были и будут. Наклони голову.
– Ярре сказал, что войны с Нильфгаардом не будет. Рассказывал о каких-то аналогиях… Показывал карту. Я уже и сама не знаю, что об этом думать. Не знаю, что такое эти аналогии, наверно, что-то ужасненько мудреное… Ярре читает разные ученые книги и умничает, но я думаю…
– Интересно было бы узнать, что ты думаешь.
– В Цинтре… Тогда… Госпожа Йеннифэр, моя бабушка была гораздо умнее Ярре. Король Эйст тоже был умный, плавал по морям, видел все, даже нарвала и морского змея, поспорю, что и аналогию видел не раз. Ну и что? Неожиданно пришли они, нильфгаардцы…
Цири подняла голову, голос у нее сорвался. Йеннифэр обняла ее, крепко прижала к себе.
– Увы, – сказала она. – Увы, ты права, утенок. Если б умение пользоваться опытом и делать выводы помогало, все давно бы забыли, что такое война. Но тех, кто жаждет войны, никогда не сдерживали и не сдержат ни опыт, ни аналогии.
– Значит, все-таки… Значит, правда. Война будет. Поэтому нам надо уезжать?
– Не будем об этом. Не нервничай раньше времени.
Цири потянула носом.
– Я уже видела войну, – шепнула она. – И не хочу ее больше видеть. Никогда. Не хочу опять оставаться одна. Не хочу бояться. Не хочу снова потерять все, как тогда. Не хочу потерять Геральта… и тебя, госпожа Йеннифэр. Не хочу тебя потерять. Хочу быть с тобой. И с ним. Всегда.
– Будешь. – Голос чародейки слегка дрогнул. – И я буду с тобой, Цири. Всегда. Обещаю.
Цири снова засопела. Йеннифэр тихо кашлянула, отложила ножницы и гребень, встала, подошла к окну. Воронье продолжало каркать, направляясь к горам.
– Когда я сюда приехала, – заговорила вдруг чародейка своим обычным звучным, слегка насмешливым голосом, – когда мы встретились впервые… ты не любила меня.
Цири молчала.
«Наша первая встреча, – подумала она. – Помню. Я была с другими девочками в Гроте. Зарычка показывала нам растения и травы. Тут вошла Иоля Первая, что-то шепнула Зарычке на ухо. Монахиня поморщилась. А Иоля Первая подошла ко мне со странным выражением на лице. Собирайся, Цири, сказала, иди быстро в трапезную. Мать Нэннеке вызывает. Кто-то приехал.
Странные, многозначительные взгляды, волнение в глазах. И шепот. Йеннифэр. Чародейка Йеннифэр. Скорее, Цири, поторопись. Мать Нэннеке ждет. И она ждет тоже, чародейка.
Я тогда с первого мгновения знала, – подумала Цири, – что это она. Потому что я видела ее. Видела предыдущей ночью. В моем сне.
Она.
Тогда я не знала, как ее зовут. В моем сне она молчала. Только глядела на меня, а за ней во тьме я видела закрытые двери…»
Цири вздохнула. Йеннифэр повернулась, обсидиановая звезда на ее шее заискрилась тысячами бликов.
– Ты права, – серьезно согласилась девочка, глядя прямо в фиалковые глаза чародейки. – Я тебя не любила.

– Цири, – сказала Нэннеке, – подойди к нам. Это госпожа Йеннифэр из Венгерберга, магистр магии. Не бойся. Госпожа Йеннифэр знает, кто ты. Ей можно доверять.
Девочка поклонилась, сложив руки полным уважения жестом. Чародейка, шурша черным платьем, подошла, взяла ее за подбородок, достаточно бесцеремонно подняла голову, повернула влево, вправо. Цири почувствовала злость и нарастающий бунт – она не привыкла, чтобы с ней так обращались. И в то же время ощутила укол обжигающей зависти. Йеннифэр была очень красива. По сравнению с нежной, бледной и вообще-то распространенной внешностью монахинь и послушниц, которых Цири видела ежедневно, чародейка блистала светской, прямо-таки вызывающей красотой, подчеркнутой каждой деталью. Ее локоны цвета воронова крыла, каскадом ниспадающие на плечи, блестели, отражая свет, почти как павлиньи перья, извивались и волновались при каждом движении. Цири вдруг устыдилась своих исцарапанных локтей, шершавых рук, поломанных ногтей, волос, сбившихся в серые сосульки. Неожиданно ей невероятно захотелось, чтобы у нее было все то, что было у Йеннифэр, – прекрасная длинная шея, а на ней прелестная черная бархотка и изумительно искрящаяся звезда. Ровные, подчеркнутые угольком брови и длинные ресницы. Гордые губы. И две округлости под черной тканью и белыми кружевами, вздымающиеся при каждом вздохе.
– Так вот она, знаменитая Неожиданность. – Чародейка слегка скривила губы. – Посмотри-ка мне в глаза, девочка.
Цири вздрогнула и втянула голову в плечи. Нет, в одном она не завидовала Йеннифэр, одного предпочитала бы не иметь и даже не видеть. Этих глаз, фиолетовых, глубоких как бездонные озера, странно блестящих, бесстрастных и злых. Страшных.
Чародейка повернулась к первосвященнице. Звезда на ее шее загорелась отражениями солнца, проникающего в окна трапезной.
– Да, Нэннеке, – сказала она. – Несомненно. Достаточно взглянуть в эти зеленые глаза, чтобы понять, что в ней что-то есть. Высокий лоб, правильные дуги бровей, красиво расставленные глаза. Тонкие крылья носа. Длинные пальцы. Редкий цвет волос. Определенно кровь эльфов, хотя этой крови в ней немного. Прадед или прабабка – эльфы. Я угадала?
– Я не знаю ее родословной, – спокойно ответила первосвященница. – Меня это не интересовало.
– Высокая для своих лет, – продолжала чародейка, по-прежнему оценивая Цири взглядом. Девочка закипала от злости и возбуждения, боролась с непреодолимым желанием вызывающе крикнуть, взорваться сколько есть силы в легких, затопать ногами и убежать в парк, свалив по дороге вазу со стола и хлопнув дверью так, чтобы известка посыпалась с потолка. – Неплохо развита. – Йеннифэр не спускала с нее глаз. – Она перенесла в детстве какие-нибудь заразные болезни? Вероятно, ты ее об этом тоже не спрашивала. У тебя – не болела?
– Нет.
– Мигрени? Обмороки? Склонность к простуде? Менструальные боли?
– Нет. Только сны.
– Знаю. – Йеннифэр откинула волосы со щеки. – Он писал. Из его письма следует, что в Каэр Морхене с ней не проводили никаких… экспериментов. Хотелось бы верить, что это так.
– Это правда. Ей давали только натуральные стимуляторы.
– Стимуляторы никогда не бывают натуральными! – повысила голос чародейка. – Никогда! Именно стимуляторы и могли усилить у нее проявления… Холера, не думала, что он мог быть настолько безответственным!
– Успокойся. – Нэннеке взглянула на Йеннифэр холодно и как-то на удивление неуважительно. – Я сказала, это были натуральные, совершенно безвредные снадобья. Прости, дорогая, но в этом я разбираюсь лучше тебя. Конечно, для тебя существует только один-единственный авторитет – ты сама, но в данном случае я вынуждена тебя разочаровать. И давай больше к этому не возвращаться.
– Как хочешь. – Йеннифэр поджала губы. – Ну, пошли, девочка. Времени у нас немного, грешно растрачивать его впустую.
Цири с трудом сдержала дрожь в руках, сглотнула, вопросительно взглянула на Нэннеке. У первосвященницы было серьезное и вроде бы опечаленное лицо, а улыбка, которой она ответила на немой вопрос, была очень искусственной.
– Сейчас ты пойдешь с госпожой Йеннифэр, – сказала она. – Некоторое время госпожа Йеннифэр будет тобой руководить.
Цири, стиснув зубы, опустила голову.
– Ты наверняка удивлена, – продолжала Нэннеке, – что тебя вдруг берет под свою опеку магистр магии. Но ты умная девочка, Цири. Догадываешься, в чем причина. Ты унаследовала от предков некоторые… свойства. Знаешь, о чем я. Ты приходила ко мне после тех снов, после ночных тревог в опочивальне. Я не могла тебе помочь. Но госпожа Йеннифэр…
– Госпожа Йеннифэр, – прервала чародейка, – сделает все, что надо. Пошли, девочка.
– Иди! – кивнула Нэннеке, тщетно пытаясь придать улыбке хотя бы видимость натуральности. – Иди, дитя мое. Помни, такой опекун, как госпожа Йеннифэр, – огромная честь. Не опозорь храм и нас, твоих учителей. И будь послушна.
«Сбегу сегодня же ночью, – решила Цири. – Обратно, в Каэр Морхен. Уведу коня из конюшни, и только меня и видели. Сбегу!»
– Размечталась, – вполголоса сказала чародейка.
– Что? – подняла голову жрица. – Что ты сказала?
– Ничего, ничего, – улыбнулась Йеннифэр. – Тебе показалось. А может, показалось мне? Глянь-ка на свою подопечную, Нэннеке. Злая как кошка. Искры из глаз, того и гляди зашипит, а если б умела, наверняка и уши прижала. Ведьмачка! Придется как следует взять ее за шиворот, подпилить коготки!
– Будь снисходительной. – Черты лица первосвященницы ожесточились. – Пожалуйста, прояви к ней снисходительность и сердечность. Она действительно вовсе не та, за кого ты ее принимаешь.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Она тебе не соперница, Йеннифэр.
Несколько секунд они мерили друг друга взглядами, чародейка и жрица, а Цири почувствовала, как дрожит воздух и какая-то удивительная, страшная Сила застывает между ними. Так продолжалось долю секунды, потом Сила исчезла, а Йеннифэр рассмеялась, свободно и звонко.
– Я забыла, – сказала она, – ты всегда принимаешь его сторону, а, Нэннеке? Всегда полна забот о нем. Как мать, которой у него никогда не было.
– А ты всегда против него, – зло усмехнулась жрица. – Как всегда, одаряешь его сильным чувством. И изо всех сил стараешься не наживать этих чувств. Не называть их настоящим именем.
Цири снова почувствовала нарастающую где-то внизу живота ярость, пульсирующее в висках упрямство и бунт. Вспомнила, сколько раз и при каких обстоятельствах она слышала это имя – Йеннифэр. Имя, которое пробуждало беспокойство, имя, которое было символом какой-то грозной тайны. Она догадывалась, что это за тайна.
«Разговаривают при мне открыто, не смущаясь, – подумала она, чувствуя, как руки снова начинают дрожать от злости. – Совершенно со мной не считаются. Вообще не обращают на меня внимания. Словно я ребенок. Разговаривают о Геральте при мне, в моем присутствии, а ведь этого делать нельзя, потому что я… Я…
Кто я?»
– А ты, Нэннеке, – возразила чародейка, – как всегда, любишь анализировать чужие чувства и, словно этого мало, еще и интерпретировать по собственному усмотрению!
– И сую нос в чужие дела?
– Я не хотела этого сказать. – Йеннифэр тряхнула черными локонами, а локоны сверкнули и свернулись змеями. – Благодарю, что ты сделала это за меня. А теперь давай сменим тему. Потому что глупее этой не сыскать. Даже стыдно перед нашей юной послушницей. Что же касается снисходительности, о которой ты меня просишь… Я буду снисходительной. Вот с сердечностью могут возникнуть сложности, ведь все полагают, что у меня такого органа нет. Ну да ладно, как-нибудь управимся. Верно, Неожиданность?
Она улыбнулась Цири, а Цири, наперекор себе, наперекор злости и раздражению, вынуждена была ответить улыбкой. Потому что улыбка чародейки оказалась неожиданно милой, доброжелательной и… сердечной. И очень красивой.

Цири выслушала речь Йеннифэр, демонстративно отвернувшись спиной и прикидываясь, будто все ее внимание поглощает шмель, гудящий в цветке одной из растущих у стены храма мальв.
– Никто меня об этом не спрашивал, – буркнула она.
– О чем не спрашивал?
Цири развернулась в полупируэте, зло ударила кулаком по мальве. Шмель улетел с раздраженным гудением.
– Никто меня не спрашивал, хочу ли я, чтобы ты меня учила!
Йеннифэр подбоченилась, сверкнула глазами и прошипела:
– Какое совпадение. Представь себе, меня тоже никто не спрашивал, хочу ли я тебя учить. Впрочем, желание тут ни при чем. Я не беру в ученики кого попало, а ты, вопреки всему, еще можешь оказаться именно «кем попало». Меня попросили проверить, что ты такое. Посмотреть, что в тебе сидит и как с тобой обстоят дела. А я, хоть и без особого желания, согласилась.
– Но я-то еще не согласилась!
Чародейка подняла руку, шевельнула пальцами. Цири почувствовала, как заколотилось в висках, а в ушах зашумело, как бывает, когда заглатываешь слюну, но гораздо сильнее. Почувствовала сонливость и обессиливающую слабость, утомление, из-за которого немеет шея, становятся ватными ноги.
Йеннифэр опустила руку, и все эти странности мгновенно прекратились.
– Послушай меня внимательно, Неожиданность, – сказала она. – Я запросто могу тебя заворожить, загипнотизировать или погрузить в транс. Могу парализовать, силой напоить эликсиром, раздеть донага, положить на стол и изучать несколько часов, с перерывами на обед, а ты будешь лежать и пялиться в потолок, не в состоянии пошевелить даже глазными яблоками. Я поступила бы так с любой соплячкой. С тобой не хочу, так как за версту видно, что ты девочка разумная и гордая, с характером. Я не хочу ни тебя, ни себя ставить в неловкое положение перед Геральтом. Потому что это он просил меня изучить твои способности. Помочь разобраться в них.
– Он просил тебя? Зачем? Он мне не говорил! Даже и не спрашивал…
– Ты упрямо твердишь одно по одному, – прервала чародейка. – Никто у тебя твоего мнения не спрашивал, никто не потрудился узнать, чего ты хочешь, чего не хочешь. Неужели тебе надо, чтобы тебя считали строптивой, упрямой малявкой, которой не стоит задавать таких вопросов? Но я все же рискну, задам вопрос, которого никто не задавал. Ты согласна на испытания?
– А что это будет? Что за испытания? И зачем…
– Я тебе уже объясняла. Если ты не поняла… Я не намерена отшлифовывать твои способности к восприятию или работать над повышением интеллекта. Мне одинаково легко испытывать и умную, и глупую.
– Я не глупая! Я все поняла!
– Тем лучше.
– Но я не гожусь в волшебницы! У меня нет никаких способностей. Я никогда не стану и не хочу быть чародейкой! Я предназначена Ге… Я предназначена быть ведьмачкой! Я приехала сюда ненадолго. Скоро вернусь в Каэр Морхен…
– Ты упорно таращишься на мое декольте, – холодно сказала Йеннифэр, щуря фиалковые глаза. – Видишь там что-то необычное, особенное, или в тебе говорит простая зависть?
– Звезда… – буркнула Цири. – Из чего она? Эти камушки шевелятся и так странно светятся…
– Пульсируют, – усмехнулась чародейка. – Это активные бриллианты, вплавленные в обсидиан. Хочешь взглянуть поближе? Прикоснуться?
– Да… Нет! – Цири попятилась, зло тряхнула головой, стараясь отогнать легкий аромат сирени и крыжовника, идущий от Йеннифэр. – Не хочу! Зачем мне? Это меня не интересует! Ни чуточки! Я – ведьмачка! У меня нет никаких способностей к магии! Я не гожусь в чародейки, это, кажется, ясно, потому что я… А вообще…
Чародейка присела на стоявшую у стены каменную скамейку и принялась сосредоточенно обстригать ногти.
– …а вообще, – докончила Цири, – мне надо подумать.
– Иди сюда. Сядь.
– Мне нужно время, чтобы подумать, – неуверенно повторила Цири, присаживаясь рядом.
– Правильно. – Йеннифэр кивнула, продолжая заниматься ногтями. – Дело серьезное. Требует раздумий.
Некоторое время обе молчали. Прогуливающиеся по парку послушницы с любопытством посматривали на них, перешептывались, хихикали.
– Ну?
– Что… ну?
– Надумала?
Цири вскочила, фыркнула, топнула ножкой.
– Я… я… – засопела она, не в состоянии дыхнуть от ярости. – Насмехаешься? Мне нужно время! Я должна подумать! Дольше! Весь день… И ночь!
Йеннифэр посмотрела ей в глаза, и Цири скуксилась под ее взглядом.
– Мудрость гласит, – медленно проговорила чародейка, – что утро вечера мудренее. Но в твоем случае, Неожиданность, ночь может принести лишь очередной кошмар. Ты снова проснешься от крика и боли, вся в поту, снова будешь бояться, бояться того, что видела, бояться того, чего не сумеешь припомнить. И в эту ночь сон уже не вернется. Будет ужас. До самого рассвета. До утра.
Девочка задрожала, опустила голову.
– Поверь мне, Неожиданность. – Голос Йеннифэр чуточку изменился.
Рука чародейки была теплой. Черный бархат так и манил прикоснуться к нему. Аромат сирени и крыжовника приятно щекотал ноздри. Объятие успокаивало и заставляло расслабиться, смягчало возбуждение, приглушало злобу и бунт.
– Ты поддашься испытаниям, Неожиданность.
– Поддамся, – ответила Цири, понимая, что отвечать не было нужды. Потому что это вовсе не было вопросом.

– Я уже ничегошеньки не понимаю, – сказала Цири. – То ты говоришь, что у меня есть способности, потому что я вижу эти сны. То собираешься устраивать опыты и проверки… Так как же? Есть у меня способности или нет?
– На этот вопрос ответят испытания.
– Испытания, испытания, – скривилась Цири. – Нет у меня никаких способностей, говорю тебе. Если б были, я, надо думать, знала бы? Разве не так? Но… А если, ну, совсем случайно, такие способности есть, то что?
– Существует две возможности, – равнодушно проговорила чародейка, раскрывая окно. – Их потребуется либо погасить, либо научить тебя управлять ими. Если ты обладаешь способностями и захочешь научиться, я попробую дать тебе немного элементарных знаний о магии.
– Что значит «элементарных»?
– Основных.
Они были одни в большой, расположенной рядом с библиотекой комнате, которую Нэннеке выделила чародейке в боковом нежилом крыле здания. Цири знала, что эту комнату обычно занимают гости. Знала, что Геральт, навещая храм, всякий раз жил именно здесь.
– Ты захочешь меня учить? – Цири присела на кровати, провела рукой по бархатному покрывалу. – Забрать отсюда, да? Никуда я с тобой не поеду!
– Значит, уеду одна, – холодно сказала Йеннифэр, развязывая ремни вьюков. – И ручаюсь, скучать не буду. Я ведь говорила, учить тебя стану только в том случае, если ты сама того захочешь. И могу делать это здесь, на месте.
– И долго ты собираешься меня… учить?
– Покуда будешь хотеть. – Чародейка наклонилась, раскрыла шкафчик, вытащила оттуда старую кожаную сумку, ремень, два отороченных мехом ботинка и глиняную, в ивовой оплетке, бутыль. Цири услышала, как она чертыхается под нос, одновременно усмехаясь, увидела, как снова убирает находки в шкафчик, и догадалась, кому они принадлежали. Кто их там оставил.
– Что значит – покуда буду хотеть? – спросила Цири. – Если мне наскучит или не понравится твоя наука…
– Тогда покончим с учебой. Достаточно, чтобы ты сказала. Или показала.
– Показала? Как?
– Если мы решимся на обучение, я потребую от тебя абсолютного послушания. Повторяю: абсолютного. Поэтому, если тебе учеба опостылеет, достаточно будет проявить непослушание. Тогда обучение незамедлительно прекратится. Ясно?
Цири кивнула, глянула на чародейку зеленым глазом.
– Во-вторых, – продолжала Йеннифэр, распаковывая баулы, – я потребую абсолютной искренности. Ты не должна от меня ничего скрывать. Ничего. Если же почувствуешь, что с тебя довольно, достаточно солгать, притвориться или замкнуться в себе. Если я о чем-то спрошу, а ты не ответишь искренне, это также будет означать немедленное окончание учебы. Ты меня поняла?
– Да, – проворчала Цири. – Но эта… искренность… Она… обязательна для обеих? Я смогу… задавать вопросы тебе?
Йеннифэр глянула на нее, и ее губы сложились в странную гримасу.
– Конечно, – немного помолчав, ответила она. – Само собой разумеется. На этом будет основываться учеба и опека. Искренность обязательна для обеих. Можешь спрашивать в любой момент. Я отвечу. Честно.
– На любой вопрос?
– На любой.
– С этой минуты?
– С этой минуты.
– Что… между тобой и Геральтом, госпожа Йеннифэр?
Цири чуть не потеряла сознание от собственной наглости, похолодела от тишины, наступившей после ее вопроса.
– Грусть, – ответила чародейка серьезно. – Тоска. Обида. Сожаление. Надежда. И страх. Да, похоже, я ничего не упустила. Ну, теперь уж можно приступать к испытаниям, маленькая зеленоглазая змейка. Проверим, годишься ли ты. Хотя после твоего вопроса я очень бы удивилась, если б оказалось, что нет. Пошли, утенок.
– Почему ты меня так называешь? – нахохлилась Цири.
Йеннифэр усмехнулась уголками губ.
– Есть такая сказочка. О гадком утенке. Я обещала тебе быть откровенной.

Цири выпрямилась, возбужденная, нетерпеливо завертелась на стуле, жестком и натирающем попку после многих часов сидения.
– Ничего из этого не получится! – проворчала она, вытирая о стол испачканные угольком пальцы. – Ну ничего же… ничего у меня не выходит! Не гожусь я в волшебницы! Я знала с самого начала, но ты не хотела меня слушать. Вообще не обращала внимания!
Йеннифэр подняла брови.
– Не хотела слушать, говоришь? Интересно. Обычно я обращаю внимание на каждое произнесенное в моем присутствии слово и запоминаю его. Условие одно – в этом слове должна быть хоть крупица смысла.
– Все ехидничаешь. – Цири скрипнула зубами. – А я просто хотела сказать… Ну, об этих способностях. Понимаешь, там, в Каэр Морхене, в горах… Я не умела делать ни одного ведьмачьего знака. Ни единого!
– Знаю.
– Знаешь?
– Знаю. Но это ни о чем не говорит.
– То есть? Но… Но это еще не все!
– Ну, ну…
– Я не гожусь. Ты что, не понимаешь? Я… слишком молодая.
– Я была моложе, когда начинала.
– Но, наверно, не была…
– О чем это ты, девочка? Перестань заикаться! Хотя бы одну полную фразу сказать можешь? Прошу тебя. Очень.
– Потому что… – Цири опустила голову, покраснела. – Потому что Иоля, Мирра, Эурнэйд и Катье, когда мы обедали, смеялись надо мной и сказали, что чары ко мне не пристают и я не научусь никакой магии, потому что… потому что… я девица, то есть… это значит…
– Представь себе, я знаю, что это значит… – прервала ее чародейка. – Возможно, ты снова подумаешь, что я, как ты выразилась, ехидничаю, но я с сожалением отмечаю: ты плетешь чепуху. Продолжим испытания.
– Я – девица! – задиристо повторила Цири. – Зачем мне твои испытания? Девицы не могут… ну… волшебничать… волшебствовать…
– Да! Положение безвыходное. – Йеннифэр откинулась на спинку стула. – Иди и потеряй девичество, если оно тебе так мешает. Я подожду. Но поспеши, если можешь.
– Смеешься?
– Ты заметила? – Чародейка сладко улыбнулась. – Поздравляю. Предварительное испытание на сообразительность ты выдержала. А теперь – испытание настоящее. Сосредоточься. Взгляни: на этой картинке нарисованы четыре сосенки с разным количеством веток. Нарисуй пятую, такую, которая соответствует этим четырем и стоит на этом пустом месте.
– Сосенки глупые, – вынесла свой приговор Цири, высовывая язык и рисуя угольком довольно худосочное деревце. – И скучные! Не понимаю, что общего у сосенок с магией? А? Госпожа Йеннифэр? Ты обещала отвечать на мои вопросы.
– Увы, – вздохнула чародейка, поднимая листок и критически рассматривая рисунок. – Похоже, придется пожалеть о своем обещании. Что общего у сосенок с магией? Ничего. Но нарисовала ты правильно и в срок. Нет, серьезно, для девицы очень даже хорошо.
– Опять смеешься?
– Нет. Я редко смеюсь. Нужен по-настоящему существенный повод, чтобы заставить меня смеяться. Сосредоточься на новом листке, Неожиданность. На нем нарисованы ряды из звездочек, колечек, крестиков и треугольников, в каждом ряду другое количество каждого из элементов. Подумай и ответь: сколько звездочек должно быть в последнем ряду?
– Звездочки глупые!
– Девочка! Сколько?
– Три!
Йеннифэр долго молчала, уставившись в только ей известную деталь на резных дверцах шкафчика. Зловредная ухмылочка начала понемногу сползать с губ Цири и наконец исчезла совершенно. Без следа.
– Тебя, наверно, интересовало, – очень медленно проговорила чародейка, не переставая любоваться шкафом, – что произойдет, если ты дашь бессмысленный и глупый ответ. Вероятно, решила, что я этого не замечу, так как твои ответы, дескать, меня вовсе и не интересуют? Напрасно! Или ты думала, что я молча соглашусь с тем, что ты неумная? Тоже напрасно! А может, тебе надоели испытания и ты для интереса решила испытать меня… Считаешь, удалось? Как бы там ни было, это испытание окончено. Отдай листок.
– Прости, госпожа Йеннифэр. – Девочка опустила голову. – Там, конечно, должна быть… одна звездочка. Прости, пожалуйста. Пожалуйста, не злись.
– Посмотри на меня, Цири.
Цири удивленно подняла глаза. Чародейка впервые назвала ее по имени.
– Цири, – сказала Йеннифэр. – Запомни, я, вопреки всему, злюсь так же редко, как и смеюсь. Ты меня не разозлила. Но, извинившись, доказала, что я в тебе не ошиблась. А теперь возьми следующий листок. Видишь, на нем пять домиков? Нарисуй шестой…
– Опять? Но я действительно не понимаю, зачем…
– …шестой домик. – Голос чародейки опасно изменился, а глаза полыхнули фиолетовым огнем. – Здесь, на пустом месте. Не заставляй меня повторять, прошу тебя.

* * *

После яблочек, сосенок, звездочек, рыбок и домиков пришла очередь лабиринтов, из которых следовало как можно скорее выбраться, волнообразных линий, клякс, напоминающих раздавленных тараканов, других странных изображений и мозаик, от которых глаза начинали косить, а голова кружиться. Потом был блестящий шарик на шнурке, в который надлежало долго всматриваться. Всматриваться было нудно до тошноты, при этом Цири постоянно засыпала. Йеннифэр, на удивление, это вовсе не расстраивало, хоть несколькими днями раньше она громко накричала на девочку за попытку подремать над одной из таракановых клякс.
От сидения над тестами у Цири разболелись шея и спина, и болели они с каждым днем все сильнее. Она затосковала по движению и свежему воздуху и, выполняя «договор об обязательной искренности», сразу же сказала об этом Йеннифэр. Чародейка восприняла ее слова так, словно давно их ожидала.
Два следующих дня они бегали по парку, перепрыгивали через канавы и заборы, сопровождаемые веселыми либо сочувственными взглядами жриц, монахинь и послушниц. Занимались гимнастикой, учились сохранять равновесие, шагая по заборчику, огораживающему сад и хозяйственные постройки. В отличие от тренировок в Каэр Морхене занятия с Йеннифэр всегда сопровождались теорией. Чародейка учила Цири правильному дыханию, управляя движениями груди и диафрагмы сильными нажатиями руки. Объясняла принципы движения, действия мускулов и костей, показывала, как отдыхать, расслабляться и разряжать психическое напряжение.
Во время одной из таких разрядок, растянувшись на траве и уставившись в небо, Цири задала давно занимавший ее вопрос:
– Госпожа Йеннифэр? Когда мы наконец покончим с испытаниями?
– Они тебе так надоели?
– Нет… Но хотелось бы уже знать, гожусь ли я в чародейки.
– Годишься.
– Ты уже знаешь?
– Я знала это с первой минуты. Мало кто может заметить активность моей звезды. Очень мало кто. Ты заметила сразу.
– А испытания?
– Окончены. Я знаю о тебе все, что хотела.
– Но некоторые задания… Не очень получались. Ты сама говорила, что… Ты действительно уверена? Не ошибаешься? Уверена, что у меня есть способности?
– Убеждена.
– Но…
– Цири. – Чародейка, казалось, развеселилась и в то же время как бы обеспокоилась. – С того момента, как мы разлеглись на лужайке, я разговаривала с тобой, не используя голоса. Это называется телепатия, запомни. И ты, думаю, заметила, что это не мешало нам общаться.

– Магия, – Йеннифэр, глядя в небо над холмами, оперлась руками о луку седла, – по мнению некоторых, представляет собою овеществление Хаоса. Она – ключ, способный отворять запертые двери. Двери, за которыми таятся кошмар, опасность и невообразимый ужас, враждебные, деструктивные силы, силы чистого Зла, которые в состоянии уничтожить весь мир, а не только того, кто двери раскроет. А поскольку любителей манипулировать этими дверями хватает, постольку кто-нибудь когда-нибудь да совершит ошибку, и тогда гибель мира будет предрешена и неизбежна. Следовательно, магия – это месть и оружие Хаоса. То, что после Сопряжения Сфер люди научились пользоваться магией, стало проклятием и погибелью мира. Гибелью человечества. Так оно и есть, Цири. Те, кто считает магию Хаосом, не ошибаются.
Вороной жеребец чародейки, почувствовав удар пятками, протяжно заржал и медленно двинулся через вересковые заросли. Цири подогнала лошадь, поравнялась с чародейкой. Вереск доходил до стремян.
– Магия, – немного погодя снова заговорила Йеннифэр, – по мнению некоторых, есть Искусство. Искусство могущественное, элитарное, способное творить произведения прекрасные и необычные. Магия – это дар, данный немногим избранным. Те, кто лишен дара, могут лишь с изумлением и завистью взирать на результаты работы творцов, восхищаться созданными произведениями, одновременно чувствуя, что без этих произведений и этого таланта мир был бы беднее. То, что после Сопряжения Сфер некоторые избранные открыли в себе дар и магию, обнаружили в себе Искусство, есть благословение красоты. Так оно и есть. Те, кто считает магию Искусством, тоже правы.
На куполообразном лысом холме, выглядывающем из вереска будто спина притаившегося хищника, лежал огромный валун, покоящийся на нескольких камнях размером поменьше. Чародейка направила коня к нему, не прерывая лекции.
– Есть также такие, по мнению которых магия – Наука. Чтобы овладеть ею, мало одного дара и врожденных способностей. Необходимы годы упорных занятий и напряженного труда, необходима выдержка и самодисциплина. Так, обретенная магия – это знание, это познание, границы которого постоянно расширяют светлые и живые умы путем опыта, эксперимента, практики. Так, обретенная магия – это прогресс. Это плуг, ткацкий станок, водяная мельница, железоплавильный горн, рычаг и многошкивный блок. Это прогресс, развитие, это – изменение. Это – постоянное движение. Наверх. К лучшему. К звездам. То, что после Сопряжения Сфер мы открыли магию, когда-нибудь позволит нам достичь звезд. Слезь с лошади, Цири.
Йеннифэр подошла к монолиту, положила ладонь на шершавую поверхность камня, осторожно смахнула с него пыль и засохшие листья.
– Те, кто считает магию Наукой, – проговорила она, – тоже правы. Запомни это, Цири. А теперь подойди ко мне.
Девочка сглотнула, подошла. Чародейка обняла ее.
– Запомни, – повторила она. – Магия – это Хаос, Искусство и Наука. Она – проклятие, благословение и прогресс. Все зависит от того, кто, как и с какой целью пользуется магией. А магия – всюду. Всюду вокруг нас. Легкодоступная. Достаточно протянуть руку. Взгляни. Я протягиваю руку.
Кромлех ощутимо задрожал. Цири услышала глухой, далекий, идущий из-под земли гул. Вереск заволновался, полег от вихря, неожиданно обрушившегося на холм. Небо резко потемнело, затянулось тучами, мчащимися с невероятной скоростью. Девочка почувствовала на лице капли дождя. Прищурила глаза, спасаясь от блеска молний, которыми вдруг заполыхал горизонт. Инстинктивно прижалась к чародейке, к ее пахнущим сиренью и крыжовником волосам.
– Земля, по которой мы ступаем; огонь, который не угасает в ее недрах; вода, из которой вышла жизнь и без которой она была бы невозможна; воздух, которым мы дышим, – достаточно протянуть руку, чтобы овладеть ими, заставить подчиниться себе. Магия всюду. Она в воздухе, в воде, в земле, в огне. И она за дверьми, которое заперло от нас Сопряжение Сфер. Оттуда, из-за запертых дверей, магия порой протягивает руку к нам. Ты об этом знаешь, правда? Ты уже почувствовала прикосновение магии, прикосновение руки из-за закрытых дверей. Это прикосновение наполняет тебя страхом. Такое прикосновение переполняет страхом любого. Ибо в каждом из нас есть Хаос и Порядок, Добро и Зло. Но всем этим можно овладеть. Надо только научиться. И ты научишься, Цири. Для того я и привела тебя сюда, к камню, с незапамятных времен стоящему на перекрестье пульсирующих Силою жил. Коснись его.
Валун дрожал, а вместе с ним дрожал и вибрировал весь холм.
– Магия протягивает к тебе руки, Цири. К тебе, странная девочка, Ребенок-Неожиданность, Дитя Старшей Крови, Крови Эльфов. Странная девочка, вплетенная в Движение и Перемену, в Гибель и Возрождение. Предназначенная и являющаяся Предназначением. Магия протягивает к тебе руки из-за запертых дверей, к тебе, маленькая песчинка в колесах Механизма Судьбы. Протягивает к тебе свои когти Хаос, который все еще не уверен, станешь ли ты его орудием или же помехой в его планах. То, что Хаос является тебе в снах, и есть проявление его неуверенности. Хаос боится тебя, Дитя Предназначения. А хочет сделать так, чтобы страх чувствовала ты.
Сверкнула молния, протяжно громыхнул гром. Цири дрожала от холода и изумления.
– Хаос не может показать тебе, что он такое в действительности. Поэтому показывает будущее, показывает то, что случится. Он хочет сделать так, чтобы ты боялась приближающихся дней, чтобы страх перед тем, что ждет тебя и твоих близких, начал управлять тобою, овладел тобою полностью. Поэтому Хаос насылает сны. Сейчас ты покажешь мне, что видишь в снах. И страх овладеет тобой. А потом ты забудешь и возьмешь верх над страхом. Взгляни на мою звезду, Цири. Не отрывай от нее глаз.

…Что-то блеснуло. Загрохотало.
Кровь. Губы Йеннифэр, размозженные и разбитые, шевелятся беззвучно, кровоточат. Белые скалы мелькают в скачке. Ржет конь. Прыжок. Пропасть, бездна. Крик. Полет, бесконечный полет. Бездна…
В глубине бездны дым. Ступени, ведущие вниз.
Va’esse deireadh aep eigean. Что-то кончается. Что?
Elaine blath, Feainnewedd, Дитя Старшей Крови? Голос Йеннифэр долетает как будто издалека, глухо, он пробуждает эхо среди истекающих водой каменных стен…
– Говори!
Фиалковые глаза блестят, горят на исхудавшем, стянутом спазмой, почерневшем от мук лице, закрытом вихрем взлохмаченных, грязных черных волос. Темнота. Влага. Страх. Ужасающий холод каменных стен. Холод металла на запястьях рук, на щиколотках ног…
Бездна. Дым. Ступени, ведущие вниз… Ступени, по которым надо спуститься. Необходимо, ибо… ибо что-то кончается. Ибо наступает Tedd Deireadh, Час Конца, Час Волчьей Пурги, Час Белого Хлада и Белого Света…
Львенок должен умереть! Высшие государственные интересы!
Идем, говорит Геральт. По ступеням вниз. Так надо. Мы должны. Другого пути нет. Только ступени. Вниз!
Его губы не шевелятся. Они синие. Кровь, всюду кровь… Все ступени в крови… Только б не поскользнуться… Ведьмак спотыкается только один раз… Блеск клинка. Крик. Смерть. Вниз. По ступеням вниз.
Дым. Огонь. Ужасающая скачка, цокот копыт. Вокруг – пожар. Держись, Львенок из Цинтры!
Черный конь ржет. Встает на дыбы. Держись!
Черный конь пляшет. В прорези шлема, украшенного крыльями хищной птицы, блестят и горят безжалостные глаза.
Широкий меч, отражая блеск пожара, падает со свистом. Вольт, Цири! Финт! Пируэт, выпад! Вольт! Вольт! Слишком медленно! Медленноооо!
Удар вспышкой ослепляет глаза, сотрясает все тело, боль на мгновение парализует, отупляет, лишает чувствительности, потом вдруг вспыхивает с новой ужасающей силой, впивается в щеку чудовищными острыми клыками, рвет, пронизывает насквозь, отдается в шее, в затылке, в груди, в легких…
Цири!
Она чувствовала спиной и затылком шероховатый, неприятно неподвижный холод камня. Она не помнила, когда села. Йеннифэр на коленях стояла рядом. Нежно, но решительно распрямляла ей пальцы, оторвала руку от щеки. Щека пульсировала, пульсировала болью.

– Мама… – простонала Цири. – Мама… Как больно… Мамочка…
Чародейка коснулась ее лица. Рука была холодной как лед. Боль мгновенно прекратилась.
– Я видела… – шепнула девочка, прикрывая глаза. – То, что во сне… Черного рыцаря… Геральта… И еще… Тебя. Я видела тебя, госпожа Йеннифэр.
– Знаю.
– Я видела тебя… Видела, как…
– Никогда больше. Никогда больше ты этого не увидишь. Это тебе никогда больше не приснится. Я дам тебе Силу, которая отгонит от тебя эти кошмары. Для того я тебя сюда привела, Цири, чтобы эту Силу показать. Завтра я начну тебе ее давать.

* * *

Наступили тяжелые, заполненные трудами дни, дни напряженной учебы, изматывающей работы. Йеннифэр была решительной, требовательной, зачастую суровой, порой властно грозной. Но нудной – никогда. Если раньше Цири еле сдерживалась, чтобы не заснуть в храмовой школе, а случалось это иногда и во время урока под убаюкивающе монотонный голос Нэннеке, Иоли Первой, Зарычки или других учительниц-жриц, то с Йеннифэр это было невозможно. И не только из-за тембра голоса чародейки и не потому, что говорила она краткими, резко подчеркнутыми фразами. Гораздо важнее было содержание занятий. Учения о магии. Учения увлекающего, возбуждающего, поглощающего целиком.
Большую часть дня Цири проводила с Йеннифэр. В спальню возвращалась поздней ночью, колодой валилась на постель, засыпала мгновенно. Послушницы жаловались, что она страшно храпит, пытались ее будить. Впустую.
Цири спала крепко.
Без сновидений.

– О боги, – беспомощно вздохнула Йеннифэр, обеими руками растрепала черные локоны, опустила голову. – Это же так просто! Если ты не сумеешь овладеть этим движением, что же тогда делать с более сложными?
Цири отвернулась, проворчала что-то, фыркнула, растерла занемевшую руку. Чародейка снова вздохнула.
– Ну взгляни еще раз на гравюру, заметь, как должны быть расставлены пальцы. Обрати внимание на поясняющие стрелки и положение рук, определяющих жест, который следует выполнить.
– Я пялилась на нее уже тысячу раз! Руны я понимаю. Vort, caelme. Ys, veloё. От себя, медленно. Вниз быстро. Руку… О, так!
– А мизинец?
– Его невозможно так держать, если одновременно не согнуть безымянный палец.
– Дай сюда руку.
– О-о-ой!
– Тише. Нэннеке снова примчится, подумает, что я с тебя живьем кожу сдираю или варю в масле. Не меняй положения пальцев. А теперь сделай жест. Оборот, оборот запястьем. Хорошо. Теперь тряхни ладонью, расслабь пальцы. И повтори. Ну нет! Знаешь, что ты сделала? Если б таким макаром бросила настоящее заклинание, то не меньше месяца нянчила бы руку в лубках! У тебя что, руки деревянные?
– Мои руки привыкли к мечу! В этом все дело!
– Глупости. Геральт всю жизнь размахивает мечом, а пальцы у него ловкие и… хм… очень нежные. Дальше, утенок, попытайся еще раз. Ну, видишь? Стоило захотеть. Постарайся. Еще раз. Хорошо. Тряхни кистью. И еще раз. Хорошо. Устала?
– Немножко…
– Дай-ка помассирую тебе руку и предплечье. Почему ты не пользуешься моей мазью? Лапки у тебя шершавые, как у баклана… А это что такое? След от колечка, да? Мне кажется, или я действительно запретила тебе носить украшения?
– Но я его выиграла у Мирры в волчок! И носила всего-то полдня…
– Ровно полдня лишних! Не носи больше, прошу.
– Не понимаю, почему мне нельзя…
– И не надо понимать, – отрезала чародейка, но в ее голосе не было зла. – Прошу, не носи никаких украшений такого типа. Хочешь, воткни цветок в волосы. Сплети венок. Но никакого металла, никаких кристаллов, никаких камушков. Это важно, Цири! В свое время я объясню почему. Пока поверь на слово и выполни мою просьбу.
– Ты носишь звезду, серьги и перстни! А мне нельзя? Потому что я… девица?
– Утенок. – Йеннифэр улыбнулась, погладила ее по голове. – У тебя бзик на этом? Я тебе уже объясняла: не имеет никакого значения, девица ты или нет. Никакого. Завтра вымой волосы, пора, я вижу.
– Госпожа Йеннифэр?
– Слушаю.
– А можно… Мы ведь договорились об откровенности. Ты обещала… Можно тебя кое о чем спросить?
– Можно, только ради богов не о девственности.
Цири закусила губу и долго молчала.
– М-да… – вздохнула Йеннифэр. – Что делать. Спрашивай.
– Понимаешь… – Цири зарделась, облизнула губы. – Девочки в спальне постоянно сплетничают и рассказывают разные истории… О празднике Беллетэйн и тому подобное… А меня называют соплячкой, дитятком, потому что, мол, уже пора бы… Госпожа Йеннифэр, как же взаправду-то? Как узнать, что пришло время…
– Пойти с мужчиной в постель?
Цири стала пунцовой. Долго молчала, потом подняла глаза и кивнула.
– Очень просто, – легко сказала Йеннифэр. – Раз ты начала об этом думать, значит, время уже пришло.
– Но я вовсе не хочу!
– А совсем и не обязательно. Не хочешь – не идешь.
– Ага. – Цири снова прикусила губу. – А этот… Ну… Мужчина… Как узнать, что он и есть тот самый, с которым…
– …можно пойти в постель?
– Угу.
– Если в принципе имеется выбор, – чародейка криво усмехнулась, – а опыта особого нет, то в первую очередь следует оценить не мужчину, а постель.
Изумрудные глаза Цири и формой, и размером превратились в плошки.
– То есть как… постель?
– А вот так. Тех, у которых постели вообще нет, следует исключить с ходу. Из оставшихся отбрасываешь владельцев грязных и неряшливых постелей. А когда останутся только те, у которых постели чистые и опрятные, выбираешь того, который тебе приглянулся больше других. К сожалению, способ этот не гарантирует стопроцентной уверенности. Можно чертовски ошибиться.
– Шутишь?
– Нет, не шучу. Цири, со следующей ночи будешь спать здесь, со мной. Перенесешь ко мне свои вещи. В опочивальне послушниц, похоже, на болтовню уходит слишком много времени, которое должно быть отдано отдыху и сну.

* * *

Освоив основные позиции рук, движения и жесты, Цири начала изучать заклинания и формулы. Формулы были легче. Записанные Старшей Речью, которой девочка пользовалась свободно, они легко запоминались. Применять иногда при их произношении достаточно сложную интонацию не составляло большого труда. Йеннифэр была явно довольна, со дня на день становилась все милее и симпатичнее. Все чаще делая перерывы в учебе, они болтали бог знает о чем, шутили, даже стали находить удовольствие в тонком подтрунивании над Нэннеке, которая частенько «забегала» на лекции и тренировки, колкая и распушившаяся как квочка, готовая в любой момент взять Цири под покровительственное крыло, защитить и спасти от ею же самою придуманной суровости чародейки и «нечеловеческих пыток» обучения.
Выполняя указания Йеннифэр, Цири перебралась в ее комнату. Теперь они были рядом не только днем, но и ночью. Иногда учеба проходила и по ночам: некоторые жесты, формулы и заклинания нельзя было применять при дневном свете.
Довольная успехами девочки чародейка сбавила темпы обучения. У них появилось больше свободного времени. Вечера они проводили за чтением книг. Цири продралась сквозь «Диалоги о природе магии» Стаммельфорда, «Державы стихий» Джамбаттисты, «Естественную магию» Рихтера и Монка. Посмотрела – прочесть полностью она была не в состоянии! – такие произведения, как «Невидимый мир» Йана Беккера или «Тайна тайн» Агнес из Гланвилля. Заглядывала в древнейший пожелтевший «Codex Mirthe» и в «Ard Aercane» и даже в знаменитую, страшную «Dhu Dwimmermorc», полную наводящих ужас гравюр.
Бралась и за другие, не относящиеся к магии труды. Почитывала «Историю мира» и «Трактат о жизни». Не упустила и более легких книжек из храмовой библиотеки. С румянцем на щеках проглотила «Забавы» маркиза Ла Креахма и «Королевские дамы» Анны Тиллер. Читала «Невзгоды любви» и «Час Луны» – сборники поэтических произведений известного трубадура Лютика. Пустила слезу над нежными, с поволокой тайны балладами Эсси Давен, собранными в небольшой, изящно переплетенный томик, носящий название «Голубая жемчужина».
Частенько пользовалась предоставленным ей правом и задавала вопросы. И получала ответы. Однако все чаще ей доводилось отвечать на вопросы самой. Вначале Йеннифэр, казалось, вообще не интересовала ее судьба: ни детство в Цинтре, ни события более поздних, военных лет. Но потом вопросы становились все конкретнее. Цири вынуждена была отвечать – делала она это с большой неохотой, потому что каждый вопрос чародейки приоткрывал в ее памяти дверцы, которые она обещала себе никогда не отворять, хотела бы оставить запертыми раз и навсегда. После встречи с Геральтом в Соддене она считала, что начала «новую жизнь» и все, что было в Цинтре, перечеркнуто окончательно и бесповоротно.
Ведьмаки в Каэр Морхене никогда ни о чем не спрашивали, а перед приездом в храм Геральт даже потребовал, чтобы она ни словечком не обмолвилась, кем была. Нэннеке, которая, конечно же, все знала, постаралась, чтобы для других жриц и послушниц Цири была самой обыкновенной внебрачной дочерью рыцаря и кметки, ребенком, которому не нашлось места ни в замке отца, ни в халупе матери. Половина послушниц в храме Мелитэле были именно такими детьми.
Йеннифэр тоже знала тайну. Она была из числа тех, кому можно доверять. Йеннифэр спрашивала. О том. О Цинтре.
– Как ты выбралась из города, Цири? Каким образом тебе удалось скрыться от нильфгаардцев?
Этого Цири не помнила. Все обрывалось, терялось во мраке и дыме. Она помнила осаду, прощание с королевой Калантэ, бабкой, помнила баронов и рыцарей, силой отрывающих ее от ложа, на котором лежала раненая, умирающая Львица из Цинтры. Помнила головокружительную скачку по пылающим улочкам, кровавый бой и падение с коня. Помнила черного наездника в шлеме, украшенном крыльями хищной птицы.
И ничего больше.
– Не помню. Я действительно не помню, госпожа Йеннифэр.
Йеннифэр не настаивала. Задавала другие вопросы. Делала это деликатно и тактично, а Цири становилась все раскованнее. Наконец начала говорить сама. Не ожидая вопросов, рассказывала о своих детских годах в Цинтре и на Островах Скеллиге. О том, как узнала о Праве Неожиданности и о том, что приговор судьбы предназначил ее Геральту из Ривии, ведьмаку с белыми волосами. Рассказывала о войне. О бродяжничестве по лесам Заречья, о пребывании в деревне. О том, как Геральт нашел ее там и забрал в Каэр Морхен, в Пристанище ведьмаков, открыв тем самым новую главу в ее короткой жизни.
Однажды вечером она по собственному почину, без всяких вопросов, свободно, весело и здорово приукрашивая, рассказала чародейке о своей первой встрече с ведьмаком в лесу Брокилон, среди дриад, которые похитили ее и хотели силой задержать, переделать в одну из своих.
– Да! – сказала Йеннифэр, выслушав рассказ. – Много бы дала, чтобы видеть это. Я говорю о Геральте. Пытаюсь представить себе его мину, тогда, в Брокилоне, когда он увидел, какую Неожиданность подсунуло ему Предназначение! Думаю, у него было чудненькое выражение лица, когда он узнал, кто ты такая!
Цири расхохоталась, в ее изумрудных глазах заплясали дьявольские огоньки.
– Уж да! – прыснула она. – Мина была та еще! Еще какая! Хочешь взглянуть? Я тебе покажу. Глянь на меня.
Йеннифэр расхохоталась.

«Этот смех, – подумала Цири, глядя на летящие на восток тучи черных птиц, – этот смех по-настоящему сблизил нас. Ее и меня. Мы поняли, и она, и я, что можем вместе смеяться, говорить о нем, о Геральте. Мы вдруг стали близки друг другу, хотя я прекрасно знаю, что Геральт одновременно связывает нас и разделяет. И что так будет всегда.
Нас связал этот общий смех.
И то, что случилось двумя днями позже. В лесу, на холме. Тогда она показала мне, как отыскивать…»

* * *

– Не понимаю, зачем мне искать эти… Опять забыла, как они называются…
– Интерсекции, – подсказала Йеннифэр, выбирая репьи, вцепившиеся в рукав, пока они продирались сквозь заросли. – Я тебе покажу, как их обнаруживать. Это места, из которых можно черпать Силу.
– Но я уже умею черпать Силу. А ты сама учила меня, что Сила – везде. Так зачем же мы лазаем по кустам? Ведь в храме полно энергии!
– Верно, ее там немало. Именно поэтому храм и построили в том, а не в каком-то другом месте. И потому же на территории храма тебе кажется, будто черпать энергию так легко.
– У меня уже ноги болят! Присядем на минутку, ладно?
– Ладно, утенок.
– Госпожа Йеннифэр?
– Да?
– Почему мы всегда черпаем Силу из водных жил? Ведь магическая энергия – везде. Есть в земле, правда? В воздухе, в огне?
– Правда.
– А земля… О, здесь вокруг полно земли. Под ногами. И всюду есть воздух! А если нам захочется огня, то ведь достаточно разжечь костер и…
– Ты еще слишком слаба, чтобы вытягивать энергию из земли. Еще слишком мало знаешь, чтобы тебе удалось добыть что-либо из воздуха. А играть с огнем я тебе категорически запрещаю! Я уже говорила: ни в коем случае нельзя касаться энергии огня!
– Не кричи. Я помню.
Они молча сидели на поваленном сухом стволе, слушая ветер, шумящий в кронах деревьев, и дятла, заядло долбившего где-то неподалеку. Цири хотелось есть, и слюна густела у нее от голода, но она знала, что жалобы ничего не дадут. Раньше, месяц назад, Йеннифэр реагировала на такое нытье сухой проповедью об искусстве обуздывать примитивные инстинкты, а позже просто отделывалась пренебрежительным молчанием. Протестовать было так же бессмысленно, как и обижаться на прозвище «утенок». Результаты были одинаковыми. Никакими.
Чародейка выдернула из рукава последний репей.
«Сейчас она о чем-то спросит, – подумала Цири. – Я слышу, как она думает. Снова спросит о чем-то, чего я не помню. Либо помнить не хочу. И напрасно спросит! Я ей не отвечу. Все это – в прошлом, а в прошлое нет возврата. Она сама когда-то так сказала…»
– Расскажи о своих родителях, Цири.
– Я их не помню, госпожа Йеннифэр.
– Так вспомни, пожалуйста.
– Папы я действительно не помню, – сказала Цири тихо, подчиняясь приказу. – Ну… Почти совсем… Маму… Маму – да. У нее были длинные волосы, вот такие… И она всегда была грустной… Я помню… Нет, ничего не помню…
– Пожалуйста, припомни.
– Не помню!
– Посмотри на мою звезду.

…Кричали чайки, пикирующие в пробелы между рыбачьими лодками, где они хватали отходы и выбрасываемую из ящиков рыбью мелочь. Слабо полоскались на ветру паруса драккаров, над пристанью стелился пригнетаемый туманом дым. В порт входили триремы из Цинтры, блестели желтые львы на голубых стягах. Дядя Крах, который стоял рядом и держал на ее плече огромную, как у медведя, лапу, вдруг опустился на одно колено. Выстроившиеся в ряд воины принялись ритмично бить мечами по щитам.
По помосту шла королева Калантэ. Ее бабушка. Та, которую на Островах Скеллиге официально именовали Ard Rhena, Верховная Королева. Но дядя Крах ан Крайт, ярл Скеллиге, продолжая стоять на одном колене и опустив голову, приветствовал Львицу из Цинтры титулом менее официальным, однако считавшимся у островитян более почтительным:
– Будь здорова, Модрон.
– Княжна, – сказала Калантэ холодно и властно, вообще не глядя на ярла. – Иди сюда. Иди ко мне, Цири.
Рука бабушки была сильная и твердая, как рука мужчины, перстни на ней ледяные.
– Где Эйст?
– Король… – не сразу ответил Крах, – в море, Модрон. Ищет обломки… И тела. Со вчерашнего дня.
– Как ты позволил? – крикнула королева. – Как мог допустить? Как ты мог это допустить, Крах? Ты, ярл Скеллиге! Ни один драккар не имеет права выйти в море без твоего разрешения! Почему ты позволил, Крах?!
Дядя еще ниже опустил рыжую голову.
– Коней! – бросила Калантэ. – Мы едем в форт. А завтра на рассвете я отплываю. Забираю княжну в Цинтру. Никогда не разрешу ей сюда вернуться. А ты… У тебя передо мной крупный долг, Крах. Когда-нибудь я пожелаю, чтобы ты его вернул.
– Знаю, Модрон.
– Если я не сумею тебе напомнить, это сделает она. – Калантэ взглянула на Цири. – Ей вернешь свой долг, ярл. Ты знаешь как.
Крах ан Крайт встал, выпрямился, черты его загорелого лица ожесточились. Быстрым движением он выхватил из ничем не украшенных ножен прямой стальной меч, обнажил левое предплечье, покрытое толстыми белесыми шрамами.
– Только без театральных жестов, – фыркнула королева. – Экономь кровь. Я сказала: когда-нибудь! Помни!
– Aen me Glaeddyv, zvaere a’Bloedgeas, Ard Rhena, Lions aep Xin’trea! – Крах ан Крайт, ярл Островов Скеллиге, поднял руку, потряс мечом. Воины рявкнули, колотя оружием по щитам.
– Клятву приняла. Проводи до форта, ярл.
Цири помнила возвращение короля Эйста, его окаменевшее, бледное лицо и молчание королевы. Помнила мрачный, страшный пир, на котором дикие бородатые морские волки из Скеллиге медленно упивались в мучительной тишине. Помнила шепоты. Geas Muire… Geas Muire!
Она помнила реки темного пива, выливаемые на пол, рога, растрескиваемые о каменные стены залы под взрывы отчаянного, бессильного, бессмысленного гнева. Geas Muire! Паветта!
Паветта, принцесса Цинтры, и ее муж, князь Дани. Родители Цири. Они пропали. Погибли. Их убило Geas Muire… Проклятие Моря. Их поглотил шторм, которого никто не предвидел. Шторм, которого не должно было быть…

Цири отвернулась, чтобы Йеннифэр не увидела слез, заполняющих ее глаза. «Зачем все это, – подумала она. – Зачем эти вопросы, эти воспоминания? В прошлое возврата нет. У меня уже не осталось никого. Ни папы, ни мамы, ни бабушки, той, которая была Ard Rhena, Львицей из Цинтры. Дядя Крах ан Крайт, вероятно, тоже погиб. У меня уже нет никого, и сама я – тоже другая. Возврата нет!..»
Чародейка молчала, задумавшись.
– Именно тогда начались твои сны? – неожиданно спросила она.
– Нет, – задумалась Цири. – Нет, не тогда. Позже.
– Когда?
Девочка поморщилась.
– Летом… За год до войны…
– Так. Значит, сны начались после встречи с Геральтом в Брокилоне?
Цири кивнула. «На следующие вопросы не отвечу», – решила она.
Но Йеннифэр больше вопросов не задавала. Быстро встала, глянула на солнце.
– Ну что ж. Хватит рассиживаться, утенок. Время уходит. Будем продолжать поиски. Руку свободно вперед, не напрягай пальцев. Вперед.
– Куда идти?
– Безразлично.
– Жилы есть всюду?
– Почти. Ты научишься их обнаруживать, находить на местности, распознавать такие точки. Их помечают высохшие деревья, карликовые растения, эти места обходят стороной все животные. Кроме кошек.
– Кошек?
– Кошки любят спать и отдыхать на интерсекциях. Ходит масса рассказов о магических зверушках, но по правде-то кошка, если не считать дракона, единственное существо, умеющее поглощать Силу. Никто не знает, зачем кошке Сила и как она ею пользуется… Что с тобой?
– О-о-о! Там, в той стороне! Там, кажется, что-то есть! За тем вон деревом!
– Не фантазируй, Цири. Интерсекции можно почувствовать, стоя над ними… Хм… Интересно. Я бы сказала – невероятно. Ты действительно чувствуешь, как тянет?
– Да!
– Значит, пошли. Интересно, интересно… Ну, уточняй. Покажи где.
– Здесь! В этом месте!
– Браво! Изумительно. Ты чувствуешь, как сводит безымянный палец? Видишь, как он изгибается вниз? Запомни, это сигнал.
– Можно зачерпнуть?
– Погоди, я проверю.
– Госпожа Йеннифэр! Как оно получается, ну, с этим черпанием? Если я наберу в себя Силу, то ведь ее может недостать там, внизу. Разве так можно? Мать Нэннеке учила нас, что ничего нельзя брать просто так, ради каприза. Даже вишни следует оставлять на деревьях для птиц, и пусть ягоды сами упадут, если придет время.
Йеннифэр обняла ее, нежно поцеловала в волосы на виске.
– Хотелось бы, – промурлыкала она, – чтобы твои слова услышали другие. Вильгефорц, Францеска, Терранова… Те, кто считает, что обладает исключительными правами на Силу и может пользоваться ею без ограничений. Хотелось бы, чтобы они послушали маленького утенка из храма Мелитэле. Не бойся, Цири. Хорошо, что ты об этом думаешь, но поверь мне, Силы в природе предостаточно. Ты ей урона не нанесешь. Это все равно как сорвать в саду одну-единственную вишенку.
– Уже можно черпать?
– Погоди. Ого, это чертовски сильное гнездо. Мощная пульсация! Осторожнее, утенок, очень осторожно, очень медленно.
– Я не боюсь! Па-па! Я ведьмачка! Ха! Я чувствую ее! Чувствую! О-о-о!!! Госпожа Йеннифэр… Йен… ни… фэ-е-е-ер…
– А, дьявольщина! Я же предупреждала! Голову выше! Выше, говорю! На, приложи к носу, иначе захлебнешься кровью! Спокойнее, спокойнее, малышка, только не теряй сознания. Я рядом. Я рядом… Дочурка. Держи платочек. Сейчас я начарую льда…

Из-за такой малой крови был колоссальный скандал. Йеннифэр и Нэннеке не разговаривали целую неделю.
Целую неделю Цири бездельничала, читала книги и скучала, потому что чародейка объявила перерыв в учебе. Девочка не видела ее круглыми днями – на рассвете Йеннифэр куда-то исчезала, возвращалась под вечер, глядела на нее странно и была странно неразговорчива.
Через неделю Цири не выдержала. Вечером, когда чародейка вернулась, она молча подошла к ней, крепко прижалась.
Йеннифэр молчала. Очень долго. Ей не надо было говорить. Ее пальцы, сжатые на плечах девочки, говорили за нее.
А еще через день после долгого многочасового разговора первосвященница и чародейка помирились.
И тогда, к огромной радости Цири, все вернулось на свои места.

– Гляди мне в глаза, Цири. Маленький огонек. Формула!
– Aine verseos!
– Хорошо. Смотри на мою руку. Такой же жест и распыли огонек в воздухе.
– Aine aen aenye!
– Прекрасно. А теперь какой жест? Да, именно такой. Очень хорошо. Усиль жест и зачерпни. Больше, больше, не прерывай!
– О-о-о-х…
– Спину прямо! Руки вдоль тела! Кисти расслабь, никаких ненужных движений пальцами, любое движение может во много раз усилить эффект, ты хочешь, чтобы здесь разгорелся пожар? Усиливай, чего ты ждешь?
– О-о-о-х, не могу… не могу…
– Расслабься и перестань трястись! Черпай! Что ты делаешь? Ну, теперь лучше… Не ослабляй воли! Слишком быстро. Слишком резко прерываешь… И излишне разогреваешься! Медленнее, утенок, спокойнее. Я знаю, это неприятно. Привыкнешь.
– Больно… В животе… Вот тут…
– Ты женщина, это типичная реакция. Со временем закалишься. Но чтобы иммунизироваться, тебе надо будет тренироваться без противоболевой блокады. Это совершенно необходимо. Ничего не бойся, я слежу, экранирую тебя. Ничего с тобой случиться не может. Но боль ты должна перетерпеть. Дыши спокойнее. Соберись. Жест! Прекрасно. И бери Силу, черпай, втягивай… Хорошо, хорошо. Еще немного…
– О… о-о-ох!
– Ну, видишь? Можешь, если захочешь. Теперь смотри на мою руку. Внимательно. Сделай точно такой же жест. Пальцы! Пальцы, Цири! Гляди на мою руку, а не на потолок. Теперь хорошо, да, очень хорошо. Связывай! А теперь разверни, обрати жест и выдай Силу в виде яркого света.
– И-и-и! И-и-и…
– Перестань выть! Возьми себя в руки! Это спазм! Сейчас пройдет. Пальцы шире, пригаси, выдай это из себя! Медленнее, черт побери, не то лопнут кровеносные сосуды!
– И-и-и-к!
– Слишком бурно, утенок, все еще слишком бурно. Знаю, Сила вырывается наружу, но ты должна научиться ею управлять. Нельзя допускать таких взрывов, как только что. Если б я тебя не экранировала, ты натворила бы тут черт знает что… Ну, еще разок. С самого начала. Жест и формула!
– Нет! Хватит! Я больше не могу!
– Дыши медленнее, перестань дрожать, сконцентрируйся и начинай.
– Нет, ну пожалуйста, госпожа Йеннифэр… Мне больно… Мне нехорошо…
– Только без слез, Цири. Нет ничего отвратительнее, чем ревущая чародейка. Ничто не вызывает большей жалости. Запомни! Никогда об этом не забывай. Еще раз, сначала. Заклинание и жест. Нет, нет, теперь без подсказки. Сделай сама. Ну, напряги память!
– Aine verseos… Aine aen aenye… О-о-о-х!
– Скверно! Слишком быстро.

Магия, словно железный дротик с крюком, засела в ней. Ранила глубоко. Болела. И причиняла боль. Ту странную боль, которая удивительным образом сочетается с блаженством.

* * *

Для разрядки они снова бегали по парку. Йеннифэр убедила Нэннеке выдать из хранилища меч Цири, разрешила девочке тренироваться в выпадах, вольтах и финтах. Разумеется, так, чтобы другие жрицы и послушницы этого не видели. Но магия присутствовала во всем и всегда. Цири училась простыми заклинаниями и концентрацией воли расслаблять мускулы, снимать спазмы, контролировать адреналин, управлять лабиринтом внутреннего уха и блуждающим нервом, ускорять либо замедлять пульс, недолго обходиться без кислорода.
Чародейка удивительно много знала о мече и ведьмачьем «танце». Знала массу всякой всячины о секретах Каэр Морхена. Она, несомненно, бывала в замке. Знала Весемира и Эскеля. Ламберта и Койона не знала.
Йеннифэр бывала в Каэр Морхене, Цири догадывалась о причинах того, почему во время бесед о замке глаза чародейки становились теплее, утрачивали злой блеск и холодную, равнодушную, мудрую глубину. Если б эти слова годились для Йеннифэр, Цири назвала бы ее в такие минуты размечтавшейся, вслушивающейся в воспоминания.
О причинах Цири догадывалась. Да.
Была тема, затрагивать которую девочка интуитивно и старательно избегала. Но однажды разогналась и разболталась. О Трисс Меригольд. Йеннифэр как бы неохотно, как бы равнодушно, как бы банальными, тщательно дозируемыми вопросами вытянула из Цири все до конца. Глаза у нее при этом были жесткие и непроницаемые.
О причинах Цири догадывалась. Но, о диво, уже не чувствовала раздражения. Магия успокаивала.

– Так называемый знак Аард, Цири, это очень простое заклинание из разряда психокинетических чар, основывающееся на направлении энергии в требуемую сторону. Мощность броска зависит от концентрации воли излучающего и выданной им Силы. Она может быть значительной. Ведьмаки освоили это заклинание, воспользовавшись тем, что оно не требует знания магической формулы – достаточно концентрации и жеста. Поэтому они назвали его знаком. Откуда они взяли название, не знаю, возможно, из Старшей Речи. Слово «ard» означает, как известно, «верх», «верхний», «высочайший». Если так, то название это очень обманчиво, потому что трудно найти более легкое психокинетическое заклинание. Мы, разумеется, не станем терять времени и энергии на такой примитив, как ведьмачий знак. Мы будем изучать истинный психокинез. Ну-ка потренируемся. На той вон корзинке, что лежит под яблоней. Сконцентрируйся.
– Готово.
– Слишком быстро. Напоминаю: контролируй истечение Силы. Выдать ты можешь лишь столько, сколько взяла. Если выдашь хотя бы на малую толику больше, то это пойдет за счет твоего собственного организма. Такое усилие может лишить тебя сознания и даже убить. Если же ты выдашь все, что взяла, то потеряешь возможность повторить, придется черпать еще раз, а ты уже знаешь, как это трудно и небезболезненно.
– О, знаю!
– Нельзя ослаблять концентрацию и позволять энергии вырываться из тебя самой. Моя учительница любила говорить, что выдавать Силу следует так, как будто ты – прости! – пукаешь в бальном зале: нежно, экономно и под контролем. И так, чтобы посторонние не догадались, что это твоя работа. Понимаешь?
– Понимаю!
– Выпрямись и перестань хихикать. Напоминаю: заклинание – дело серьезное. Его бросают в грациозной, но и гордой в то же время позе. Жесты проделывают плавно, сдержанно. С достоинством. Не строят глупых мин, не морщатся, не высовывают языка. Ты оперируешь силами природы, так прояви к природе уважение.
– Хорошо, госпожа Йеннифэр.
– Будь внимательнее, на этот раз я тебя не экранирую. Ты самостоятельная чародейка. Это твой дебют, утенок. Видела бутыль с вином на шкафчике? Если дебют пройдет хорошо, твоя учительница выпьет сегодня вечером.
– Одна?
– Ученикам пить вино разрешают только после сдачи экзаменов на подмастерье. Придется подождать. Ты понятливая, так что осталось всего годков десять, не больше. Ну, начинаем. Сложи пальцы. А левая рука? Ишь размахалась! Опусти свободно или упрись в бок. Пальцы! Хорошо. Ну, выдавай!
– А-а-а-х!
– Я не просила издавать звуки! Выдай энергию. Молча.
– Ха-а-а! Ха! Подскочила! Корзинка подскочила! Ты видела?
– Едва-едва дрогнула. Цири, экономно не значит слабо. Психокинез используют с определенной целью. Ведьмаки применяют знак Аард, чтобы сбить противника с ног. Энергия, которую ты выдала, не собьет у противника даже шапки! Еще раз! Немного сильнее. Смелее!
– Ха! Поплыла! Теперь было хорошо? Правда? Госпожа Йеннифэр?
– Хм… Потом сбегаешь на кухню, стащишь немного сыра к нашему вину… Было почти хорошо. Почти. Еще сильнее, утенок, не бойся. Подними корзинку с земли и как следует ударь ею о стену вон того сарайчика, так, чтобы перья полетели. Не сутулься. Голову выше! Грациозно, но гордо! Смелее, смелее! О черт!
– Ой-ёй! Прости, госпожа Йеннифэр… Кажется… я выдала чуточку многовато…
– Совсем капельку. Не нервничай. Иди сюда. Ну, маленькая…
– А сарайчик?
– Это случается. Не переживай. Дебют в принципе следует оценить положительно. А сарайчик? Это был не такой уж красивый сарайчик. Так, сараюшка какая-то. Не думаю, чтобы кому-то его очень уж недоставало в ландшафте. Но-но, милые дамы! Спокойно, спокойно, к чему такой шум и гам, ничего же не случилось! Без нервов, Нэннеке! Ничего не случилось, повторяю. Просто надо собрать доски. Пригодятся для печки.

В теплые безветренные вечера воздух густел от аромата цветов и трав, дышал покоем и тишиной, прерываемой бренчанием пчел и жужжанием больших жуков. В такие часы Йеннифэр выносила в сад ивовое кресло Нэннеке, усаживалась, вытянув ноги далеко вперед. Она часами изучала книги, часами читала письма, которые получала через странных посланцев, в основном – птиц. Иногда просто сидела, уставившись вдаль. Одной рукой задумчиво теребила свои черные блестящие локоны, другой гладила по голове Цири, которая сидела на траве, пристроившись к теплому упругому бедру чародейки.
– Госпожа Йеннифэр?
– Я здесь, утенок.
– Скажи, с помощью магии можно сделать все-все?
– Нет.
– Но многое, верно?
– Верно. – Чародейка на минуту прикрыла глаза, коснулась пальцами век. – Очень многое.
– Что-нибудь действительно огромное… Что-то страшное! Очень страшное?
– Порой значительно более страшное, чем хотелось бы.
– Хм… А я… Когда-нибудь я сумею сделать что-нибудь такое?
– Не знаю. Может быть, никогда. Лучше б никогда.
Тишина. Молчание. Жара. Аромат цветов и трав.
– Госпожа Йеннифэр?
– Что еще, утенок?
– Сколько тебе было лет, когда ты стала чародейкой?
– Хм… Когда сдала вступительные экзамены? Тринадцать.
– О! Как и мне! А сколько… сколько тебе было лет, когда… Ну, об этом не спрошу…
– Шестнадцать.
– Ага… – Цири слегка покраснела, изобразила неожиданный интерес к облаку удивительной формы, висящему высоко над храмовыми башнями. – А сколько тебе было лет… когда ты познакомилась с Геральтом?
– Больше, утенок, намного больше.
– Ты все время называешь меня утенком! Ведь знаешь же, как я этого не люблю. Почему ты так делаешь?
– Потому что я ехидная. Чародейки всегда бывают ехидными.
– Но я не хочу быть утенком… гадким, как в той сказке. Хочу стать красивой. По-настоящему красивой, как ты, госпожа Йеннифэр. Благодаря магии я когда-нибудь смогу быть такой же красивой?
– Ты… К счастью, тебе этого делать не надо… Тебе для этого магия не нужна. Ты сама не знаешь, какое это счастье.
– Но я хочу быть действительно красивой!
– Ты действительно красива. Ты действительно красивый… утенок. Мой красивый утенок. Мой прекрасный лебеденок… Лебеденок…
– О, госпожа Йеннифэр!
– Цири, ты наделаешь мне синяков.
– Госпожа Йеннифэр?
– Слушаю.
– На что ты так смотришь?
– На то вон дерево. Это липа.
– А что в ней такого интересного?
– Ничего. Просто мне приятно ее видеть. Меня радует, что я… я могу ее видеть.
– Не понимаю.
– Это хорошо.
Тишина. Молчание. Душно.
– Госпожа Йеннифэр?
– Что еще?
– К твоей ноге ползет паук. Смотри, какой противный.
– Паук как паук.
– Убей его!
– Мне не хочется наклоняться.
– Тогда убей заклинанием!
– На территории храма Мелитэле? Чтобы Нэннеке вытурила нас в шею? Нет уж, благодарю. А теперь сиди смирно. Мне надо подумать.
– А над чем ты так раздумываешь? Ну, ну, все. Молчу.
– Не нахожу слов от радости. А я уже начала было опасаться, что ты задашь один из своих несравненных вопросов.
– Почему бы и нет? Я люблю твои несравненные ответы!
– Наглеешь, утенок.
– Я – чародейка. А чародейки ехидны и наглы.
Молчание. В воздухе неподвижность. Душно, как перед грозой. И тишина. На этот раз прерываемая только далеким карканьем воронья.
– Их все больше, – задрала Цири голову. – Летят и летят… Как осенью. Отвратные птицы… Жрицы говорят, что это плохой знак… Знамя… Нет. Знамение или как-то так. Что такое знамение, госпожа Йеннифэр?
– Прочитай в Dhu Dwimme morc. Там целая глава посвящена этому.
Молчание.
– Госпожа Йеннифэр?
– А, черт! Ну что там еще?
– Почему Геральт так долго… Почему он не приезжает?
– Наверно, забыл о тебе, утенок. Нашел себе девочку покрасивее.
– Ох, нет! Знаю, что не забыл! Не мог! Знаю, знаю наверняка, госпожа Йеннифэр!
– Прекрасно, что знаешь. Счастливый ты… утенок.

– Я тебя не любила, – повторила Цири.
Йеннифэр не взглянула на нее, по-прежнему стояла, отвернувшись, у окна и глядела в сторону темнеющих на востоке холмов. Над холмами небо было черным от воронья.
«Сейчас спросит, – подумала Цири, – почему я ее не любила. Нет, она слишком умна для таких вопросов. Сухо обратит внимание на грамматическую форму и спросит, с каких пор я начала употреблять прошедшее время. И я скажу. Я буду такая же сухая, как она, повторю ее тон, пусть знает, что я тоже умею притворяться холодной, бесчувственной и равнодушной, стыдящейся чувств и эмоций. Я ей все скажу. Хочу, должна все сказать. Хочу, чтобы она обо всем знала, прежде чем мы покинем храм Мелитэле. Прежде чем выедем, чтобы наконец встретиться с тем, по которому я тоскую. С тем, по которому тоскует она. С тем, кто наверняка тоскует по нам обеим. Хочу сказать ей, что…
Я скажу ей это. Только бы она спросила».
Чародейка отвернулась от окна, улыбнулась. И не спросила ни о чем.

Они выехали на следующее утро на заре. В мужских дорожных одеждах, в плащах, шапочках и капюшонах, прикрывающих волосы. Обе вооруженные.
Провожала их только Нэннеке. Они с Йеннифэр долго и тихо разговаривали, потом обе, чародейка и первосвященница, крепко, по-мужски пожали друг другу руки. Цири, держа поводья своей серой в яблоках лошади, хотела попрощаться так же, но Нэннеке не позволила. Обняла ее, прижала, поцеловала. В глазах у нее стояли слезы. У Цири тоже.
– Ну, – наконец сказала первосвященница, вытирая глаза рукавом. – Отправляйтесь. Пусть Великая Мелитэле хранит вас в пути, дорогие мои. Но у богини и без вас множество дел, так что сами тоже не плошайте. Смотри за ней, Йеннифэр. Береги ее как зеницу ока.
– Надеюсь, – едва заметно усмехнулась чародейка, – что смогу уберечь гораздо лучше.
По небу в сторону Долины Понтара летели стаи ворон, громко каркая. Нэннеке не смотрела на них.
– Берегите себя, – повторила она. – Грядут тяжелые времена. Может оказаться, что Ithlinne aep Aevenien знала, что предрекает. Грядет Час Меча и Топора. Час Презрения и Волчьей Пурги. Береги ее, Йеннифэр. Не позволяй никому обижать ее.
– Я вернусь сюда, матушка, – сказала Цири, запрыгивая в седло. – Обязательно вернусь! Скоро!
Ей было невдомек, как сильно она ошибалась.

Час Презрения

Ты в крови. Лицо и руки. 
Вся в крови твоя одежда. 
Так гори, прими же муки, 
Фалька, изверг. Брось надежду. 

Детская песенка, исполняемая во время аутодафе куклы Фальки в сочевник Саовины

Глава первая

ВЕДЬМАНЫ, т. е. ведьмаки нордлингов (см.) – таинственная элитная каста жрецов-воинов, вероятно, один из друидских кланов (см.). Обладая, как считается в народе, магической силой и сверхчеловеческими способностями, В. боролись против чудовищ, злых духов и всяческих темных сил. В действительности же мастерски владевшие оружием В. использовались владыками Севера в межплеменных разборках. Во время боя В., впадая в транс, вызываемый, как полагают, самогипнозом либо одурманивающими декоктами, слепо бились, будучи совершенно невосприимчивыми к боли и даже серьезным телесным повреждениям, что укрепляло веру в их сверхъестественные способности. Теория, гласящая, что В. представляют собой продукт мутации либо генной инженерии, подтверждения не получила. В. – герои многочисленных сказаний нордлингов (ср. Ф. Деланной «Мифы и легенды народов Севера»). 
Эффенберг и Тальбот
Encyclopaedia Maxima Mundi; т. XV

– Чтобы зарабатывать на жизнь в качестве настоящего гонца, – любил говаривать Аплегатт поступающим на службу юнцам, – требуются, во-первых, золотая голова и, во-вторых, железная задница. Золотая голова, – поучал Аплегатт молодых гонцов, – необходима, поскольку под одеждой, в привязанной к голой груди плоской кожаной суме гонец возит только малозначительные сообщения, которые, не опасаясь, можно доверить ненадежной бумаге либо пергаменту. По-настоящему же важные, секретные известия, от которых многое зависит, гонец должен запомнить и повторить кому следует. Слово в слово. А это порой бывают непростые слова. Их и выговорить-то трудно, не то что запомнить. А чтобы запомнить и, повторяя, не ошибиться, надобна воистину золотая голова.
Что же касается железной задницы, так это любой гонец очень даже скоро почувствует сам, стоит ему провести в седле три дня и три ночи, протрястись сто, а то и двести верст по большакам, а ежели понадобится, то и по бездорожью. Ну, само собой, сидишь в седле не беспрерывно, иногда слезаешь, чтобы передохнуть. Потому как человек может выдержать многое, а лошадь – нет. Но когда после передышки снова заберешься в седло, то кажется, что зад в голос вопит: «Спасите, убивают!»
– А кому в наше время нужны конные гонцы, господин Аплегатт? – иногда удивлялись молодые люди. – К примеру, из Венгерберга до Вызимы никому не доскакать быстрее, чем в четыре-пять дней, даже на самом что ни на есть резвом скакуне. А сколько времени понадобится чародею, чтобы из того же Венгерберга переслать магическое сообщение в Вызиму? Полчаса, а то и меньше. У гонца конь может сбить ногу. Его могут прикончить разбойники или «белки», разорвать волки или грифы. Был гонец, и нет гонца. А чародейское сообщение завсегда дойдет, дороги не попутает, не запоздает и не затеряется. К чему гонцы, коли при каждом королевском дворе есть чародеи? Нет, господин Аплегатт, теперь гонцы уже не нужны.
Какое-то время Аплегатт тоже думал, что больше он не пригодится. Ему было тридцать шесть. Ростом, правда, он не выдался, но был силен и жилист, работы не чурался, и голова была у него, разумеется, золотая. Мог он найти другую работу, чтобы прокормить себя и жену, отложить немного деньжат на приданое двум незамужним пока дочерям, мог по-прежнему помогать замужней, мужу которой, безнадежному недотепе, постоянно не везло в делах. Но Аплегатт не хотел и не представлял себе другой работы. Он был королевским конным гонцом.
И вдруг, после долгого мучительного бездействия и никомуненужности, Аплегатт снова потребовался. По большакам и лесным просекам застучали конские копыта. Гонцы, как в добрые старые времена, опять принялись бороздить краину, разнося известия от города к городу.
Аплегатт знал, в чем тут дело. Он видел много, а слышал и того больше. От него требовалось незамедлительно стереть из памяти содержание переданного сообщения, забыть о нем так, чтобы не вспомнить даже под пытками. Но Аплегатт помнил. Помнил и знал, почему короли вдруг перестали обращаться к магии и магикам. Сообщения, которые перевозили гонцы, должны были оставаться тайной для чародеев. Короли вдруг не стали доверять магикам, перестали поверять им свои секреты.
Почему так неожиданно охладела дружба королей и чародеев, Аплегатт не знал, да и не очень-то хотел знать. И короли, и магики, по его мнению, были существами непонятными, непредсказуемыми – особенно когда наступали трудные времена. А того, что наступили трудные времена, не заметить было невозможно, разъезжая от города к городу, от замка к замку, от королевства к королевству.
Дороги были забиты военными. По большакам пылили колонны пехотинцев и конников, а каждый встречный начальник был возбужден, взволнован, обидчив и так важен, будто судьбы мира зависели от него одного. Города и замки тоже были полны вооруженного люда, день и ночь там кипела лихорадочная суета. Обычно незаметные бургграфы и кастеляны теперь без устали метались по дворам и стенам замков, злые, словно осы перед бурей, орали, сквернословили, отдавали приказы (забывая проверить их исполнение), раздавали пинки и зуботычины. К крепостям и гарнизонам днем и ночью тянулись колонны тяжело груженных телег, навстречу им быстро и легко шли уже пустые обозы. На дорогах вздымали облака пыли перегоняемые прямо с пастбищ горячие трехлетки. Не привыкшие к удилам и вооруженному седоку лошади пользовались последними днями свободы, создавая погонщикам массу дополнительных хлопот, а другим пользователям дорог – немало забот.
Одним словом, в жарком неподвижном воздухе висела война.
Аплегатт приподнялся на стременах, осмотрелся. Внизу, у подножия взгорья, поблескивала река, круто извиваясь меж луговин и куп деревьев. За рекой, на юге, раскинулись леса. Гонец прижал пятками лошадь.
Время торопило.
Он был в пути уже два дня. Королевский приказ и почта застали его в Хагге, где он отдыхал после возвращения из Третогора. Из крепости выехал ночью, рысью прошел по большаку вдоль левого берега Понтара, перед рассветом пересек границу с Темерией, а теперь, в полдень второго дня, уже был на берегу Исмены. Если б король Фольтест оказался в Вызиме, Аплегатт вручил бы ему послание еще минувшей ночью. К сожалению, короля не было в столице, он пребывал на юге страны, в Мариборе, почти в двух сотнях верст от Вызимы. Аплегатт знал об этом, потому в районе Белого Моста оставил ведущий на запад большак и поехал лесами в сторону Элландера. Он немного рисковал. В здешних лесах разбойничали «белки» – эльфьи бригады, скоя’таэли, и горе тому, кто попадал им в руки либо нарывался на стрелу. Но королевский гонец вынужден рисковать. Служба такая.
Аплегатт легко преодолел реку – с июня не было дождей, и вода в Исмене заметно спала. Придерживаясь опушки леса, добрался до дороги, ведущей из Вызимы на юго-восток, в сторону краснолюдских медеплавилен, кузниц и поселков в массиве Махакам. По дороге тащились телеги, их то и дело опережали конные разъезды. Аплегатт облегченно вздохнул. Где людно – нет скоя’таэлей. Кампания против восставших эльфов тянулась в Темерии уже год, преследуемые по лесам «беличьи» бригады разбились на мелкие группы, а мелкие группы держались вдали от шумных дорог, и засад на них не устраивали.
К вечеру он уже был на западной границе княжества Элландер, у развилки вблизи деревушки Завада, оттуда прямая и безопасная дорога вела на Марибор – сорок две версты мощеным людным трактом. На развилке пристроилась корчма. Он решил передохнуть и дать отдых лошади. Знал, что если выехать на заре, то, даже не особенно утомляя кобылку, можно будет еще до захода солнца увидеть серебряно-черные флаги на красных крышах башен мариборского замка.
Он расседлал кобылу и, отпустив слугу, сам протер ее. Аплегатт был королевским гонцом, а королевские гонцы никому не позволяют прикасаться к своим лошадям. Съел внушительную порцию яичницы с колбасой и четвертушку пеклеванного хлеба, запил квартой пива. Послушал сплетни. Самые разные. В корчме останавливались путешественники со всех сторон света.
В Доль Ангре снова заварушка, снова отряд лирийской кавалерии столкнулся на границе с нильфгаардским разъездом. Мэва, королева Лирии, опять на весь мир обвинила Нильфгаард в провокациях и попросила помощи у короля Демавенда из Аэдирна. В Третогоре свершилась публичная экзекуция реданского барона, который тайно сносился с эмиссарами нильфгаардского императора Эмгыра. В Каэдвене объединившиеся в большую группу подразделения скоя’таэлей учинили резню в форте Лейда. В ответ население Ард Каррайга устроило погром, истребив почти четыре сотни живших в столице нелюдей.
В Темерии, рассказали едущие с юга купцы, среди цинтрийских эмигрантов, собранных под штандарты маршала Виссегерда, царит печаль и траур, ибо подтвердилось страшное сообщение о смерти Львенка, княжны Цириллы, последней из рода королевы Калантэ, Львицы из Цинтры.
Было поведано еще несколько страшных и зловещих историй. Например, что в некоторых местностях коровы вдруг стали давать кровь, а не молоко, а на рассвете люди видели в тумане Деву Мора, предвестницу жуткой гибели. В Бругге, в районах леса Брокилон, заповедного королевства лесных дриад, объявился Дикий Гон, галопирующее по небесам скопище ведьм, а Дикий Гон, каждому ведомо, всегда предвещает войну. С полуострова Бреммервоорд заметили призрачный корабль, а на его борту – привидение черного рыцаря в шлеме с крыльями хищной птицы…
Дальше гонец прислушиваться не стал, он был сильно утомлен. Отправился в общую ночлежную комнату, колодой повалился на подстилку и уснул.
Поднялся на заре. Выйдя во двор, немного удивился – оказалось, что он не первым собрался в путь, а такое случалось не часто. У колодца стоял оседланный гнедой жеребец, рядом в корыте мыла руки женщина в мужской одежде. Услышав шаги Аплегатта, она обернулась, мокрыми руками собрала и отбросила на спину буйные черные волосы. Гонец поклонился. Женщина слегка кивнула.
Входя в конюшню, он чуть не столкнулся со второй ранней пташкой – молоденькой девушкой в бархатном берете, выводившей в этот момент серую в яблоках кобылу. Девушка потирала лицо и зевала, прижавшись к боку лошади.
– Ой-ёй, – буркнула она, проходя мимо гонца. – Точно, усну в седле… Усну… Аауауа…
– Холод разбудит, когда кобылку разгонишь, – вежливо сказал Аплегатт, стаскивая с балки седло. – Счастливого пути, мазелька…
Девушка повернулась и глянула на него так, словно только сейчас увидела. Глаза у нее были огромные и зеленые, как изумруды. Аплегатт накинул на лошадь чепрак.
– Счастливого пути, говорю. – Обычно он не был словоохотлив или разговорчив, но сейчас чувствовал потребность поболтать с ближним, даже если этим ближним была самая что ни на есть обычная заспанная девчонка. Может, виной тому – долгие дни одиночества на дороге, а может, то, что девчонка немного походила на его среднюю дочку.
– Храни вас боги, – добавил он, – от несчастий и дурных приключений. Вы же вдвоем, да к тому же женщины… А времена теперь недобрые. Кругом опасности поджидают на большаках…
– Опасности… – вдруг проговорила девочка странным, измененным голосом. – Опасность – тихая. Не услышишь, как налетит на серых перьях. Я видела сон. Песок… Песок был горячий от солнца…
– Что? – замер Аплегатт, прижимая к животу седло. – О чем ты, мазелька? Какой песок?
Девочка сильно вздрогнула, протерла лицо. Серая в яблоках кобыла тряхнула головой.
– Цири! – крикнула черноволосая женщина со двора, поправляя подпругу и вьюки. – Поспеши!
Девочка зевнула, глянула на Аплегатта, буркнула что-то невнятное. Казалось, она удивлена его присутствием в конюшне. Гонец молчал.
– Цири, – повторила женщина. – Заснула?
– Иду, иду, госпожа Йеннифэр!
Когда Аплегатт оседлал коня и вывел во двор, женщины и девочки там уже не было. Протяжно и хрипло пропел петух, разлаялась собака, в деревьях откликнулась кукушка. Гонец вскочил в седло. Неожиданно вспомнил зеленые глаза заспанной девочки, ее странные слова. Тихая опасность? Серые перья? Горячий песок? Не иначе как не в своем уме девка, подумал он. Множество таких сейчас встречается – спятивших девчонок, обиженных в военные дни мародерами или другими бродягами. Да, не иначе тронутая. А может, просто как следует не проснувшаяся, еще толком не пришедшая в себя? Диву даешься, какие бредни порой люди плетут на рассвете, между сном и явью…
Он снова вздрогнул, а между лопатками почувствовал боль. Помассировал плечи пятерней.
Оказавшись на мариборском тракте, он всадил коню пятки в бока и послал в галоп.
Время торопило.

В Мариборе гонец отдыхал недолго – не кончился день, а ветер уже снова свистел у него в ушах. Новый конь, чубарый жеребец из мариборских конюшен, шел ходко, вытягивая шею и метя хвостом. Мелькали придорожные вербы. Грудь Аплегатта прикрывала сума с дипломатической почтой. Зад вопиял.
– Хоть бы ты себе шею свернул, летун проклятый! – рявкнул ему вслед возница, натягивая вожжи пары, напуганной промчавшимся чубарым. – Ишь прет, будто ему смерть пятки лижет! Ну-ну, при, дурень, все едино – от костлявой не сбежишь!
Аплегатт протер слезящиеся от ветра глаза.
Вчера он передал королю Фольтесту письмо, а потом проговорил тайное послание короля Демавенда:

Демавенд – Фольтесту. В Доль Ангре все готово. Ряженые ждут приказа. Намечен срок: вторая июльская ночь после новолуния. Люди должны высадиться на том берегу спустя два дня. 
Над большаком, громко каркая, летели вороны. Они летели на восток, в сторону Махакама и Доль Ангра, в сторону Венгерберга. Гонец мысленно повторил слова секретного послания, которое через него король Темерии слал королю Аэдирна:

Фольтест – Демавенду. Первое: акцию задержать. Мудрилы собрались на острове Танедд, хотят встретиться и что-то обсудить. Их Сбор может многое изменить. Второе: поиски Львенка можно прекратить. Подтвердилось: Львенок мертв. 

Аплегатт ткнул чубарого пятками.
Время торопило.

Узкая лесная дорога была забита телегами. Аплегатт придержал коня, спокойно потрусил к последнему в длинной веренице возу. Сразу же сообразил, что через затор не пробиться. О том, чтобы повернуть назад, не было и речи: слишком большая потеря времени. Лезть в болотистую чащобу, чтобы обойти затор, тоже не очень улыбалось, тем более что дело шло к ночи.
– Что случилось? – спросил он возниц с последней телеги обоза, двух старичков, из которых один, похоже, дремал, а второй был мертв. – «Белки» напали? Отвечайте! Я спешу!
Не успел старикан ответить, как со стороны невидимой в лесу головы колонны послышались крики. Возницы спешно запрыгивали на телеги, хлестали лошадей и волов, сопровождая удары малоизысканными проклятиями. Колонна тяжело стронулась с места. Дремавший старичок очнулся, тряхнул бородой, чмокнул мулам и хлестнул их вожжами по крупам. Старик, казавшийся мертвым, воскрес, сдвинул на затылок соломенную шляпу и глянул на Аплегатта.
– Гляньте-ка. Он спешит. Эй, сынок, те посчастливилося. В сам час прискакал.
– И то верно, – пошевелил бородой второй старик и подстегнул мулов. – В сам час. Ежели б в полудень заехал, стоял бы с нами, ждал вольного проезду. Все мы спешим, а торчать пришлося. А как проедешь, коли тракт запёрт?
– Тракт был закрыт? Это почему же?
– Свирепый людоедец объявился, сынок. На лыцаря напал, что сам-друг со слугой ехал. Лыцарю-то вроде как чуд энтот башку вместях со шлемом оторвал, коняке кишки выпустил. Слуга успел драпануть, кричал, мол, ужасть тама одна, мол, тракт аж красным стал от кровишши.
– Что за чудовище-то? – спросил Аплегатт, сдерживая коня, чтобы продолжить разговор с возницами едва волочившейся телеги. – Дракон?
– Неа, не дракон, – встрял второй старичок, тот, что в соломенной шляпе. – Говорят, мандыгор аль как-то этак. Слуга болтал, мол, летучий стервь, страсть какой жуткий. А уж ярый – мочи нету! Слуга думал, сожрет лыцаря и улетит, ан где тама! Уселси на дороге, курвишше, и сидит, шипит, зубишшами клацает. Ну вот и закупорил дорогу, навроде как пробка флягу, потому как ежели кто подъезжал и чуду энту видел, тут же воз бросал и деру. Возов понабралося с полверсты, а кругом, сам видишь, болоты, сынок, пушша и трясина, ни объехать, ни завернуть. Вот и стоим, стало быть.
– Столько народу, – фыркнул гонец, – а стояли как столбы какие! Надо было топоры хватать да колья и согнать зверюгу с дороги, а то и прибить.
– Оно, конешным делом, пробовали. Некоторые, – сказал державший вожжи старичок, подгоняя мулов, потому что колонна двинулась быстрее. – Трое краснолюдинов из купецкой стражи, а с ими четверо новобранцев, что в Каррерас в крепость шли, в войско. Краснолюдов бестия покалечила, а новобранцы…
– Сбегли, – докончил второй старичок, после чего сочно и далеко сплюнул, попав точно между крупами мулов. – Сбегли, едва энту мандыгорину узрели. Один вроде бы в штаны наклал. О, глянь, глянь, сынок, это он! Вона там!
– Еще чего, – занервничал Аплегатт, – засранца мне собрались показывать? Не интересуюсь…
– Да нет! Чудишше! Убитое чудишше. Солдаты на фуру кладут. Видишь?
Аплегатт приподнялся на стременах. Несмотря на опускающиеся сумерки, через головы любопытных увидел, как солдаты поднимают огромную бледно-желтую тушу. Крылья летучей мыши и скорпионий хвост чудовища бессильно волочились по земле. Гакнув, солдаты подняли тушу повыше и свалили на воз. Запряженные в воз лошади, взволнованные запахом крови и падали, заржали, дернули дышло.
– Не стоять! – рявкнул на старичков командовавший солдатами десятник. – Дальше! Не загораживать проезд!
Дедок подогнал мулов, воз подскочил на выбоинах. Аплегатт ткнул коня пяткой, поравнялся с ними.
– Похоже, солдаты бестию прикончили?
– Куды там, – возразил старичок. – Солдаты, как пришли, только на людей орали да ругались. То – стой, то – оттяни назад, то то, то другое. К чуду-то не больно спешили. Послали за ведьмаком.
– Ведьмаком?
– Ну да, – подтвердил второй старичок. – Которому-то из них припомнилося, будто он в деревне ведьмака видел, вот и послали за им. Опосля он проезжал мимо нас. Волос белый, морда отвратная и крепкий меч за спиной. И часу не прошло, как спереду кто-то крикнул, мол, щас можно будет ехать, потому как ведьмак бестию укотрупил. Тута наконец тронулися мы, и аккурат, сынок, ты заявился!
– Хм, – задумчиво проговорил Аплегатт. – Сколько лет по дорогам гоняю, а ведьмака еще не встречал. Кто-нибудь видел, как он то чудовище уделывал?
– Я видел! – крикнул паренек с расчехранной шевелюрой, подъезжая с другой стороны телеги. Ехал он без седла, управлял худой клячей с помощью уздечки. – Все видел! Потому как рядом с солдатами был, в самом переду!
– Гляньте-ка на него, – фыркнул старик с вожжами. – Молоко на губах не обсохло, а умничает – страх! А хлыста не хошь?
– Оставьте его, отец, – бросил Аплегатт. – Скоро развилок, оттуда я на Каррерас пойду, а сначала хотелось бы знать, как оно было с тем ведьмаком. Давай выкладывай, малый.
– А было оно так, – быстро начал парень, двигаясь шагом вровень с телегой, – что прибыл тот ведьмак к войсковому командиру. Сказал, что звать его Герант. Командир ему на то: мол, как звать, так и звать, лучше пусть за дело берется. И показал, где чудовище сидит. Ведьмак подошел ближе, поглядел малость. До чудовища было шагов сто, может, меньше, но он только сдаля глянул и сразу говорит, мол, это исключительно агромадный мантихор и что он его прибьет, ежели ему двести крон заплатят.
– Двести крон? – зашелся второй старичок. – Он што, сдурел?
– То же ему и командир сказал, только малость погрубше. А ведьмак на то: мол, столько это стоит и что ему-де все едино, пусть чудовище сидит на дороге хоть до Судного дня. Командир в ответ, что столько не заплатит, лучше погодит, пока чудо само улетит. Ведьмак ему: мол, не улетит, потому как оно голодное и злое. А ежели улетит, то тут же обратно возвернется, потому как это его охотничья тера… терера… тория.
– А ты, сопляк, не балаболь! – разозлился старичок, без видимого результата пытаясь высморкаться в пальцы, в которых одновременно держал вожжи. – Говори, как оно было…
– А я чего? Ведьмак говорит: не улетит чудовище, а будет всю ночь убитого лыцаря глодать поманеньку, потому как лыцарь в железе, трудно его выковыривать изнутря-то. Тут подошли купцы и ну ведьмака уламывать: и так, и этак, мол, скинутся и сто крон ему дадут. А ведьмак в ответ, что бестия-де зовется мантихор и сильно опасна, а свои сто крон купцы могут запихать себе в задницу, он шею подставлять задарма не намерен. Ну тут командир рассерчал и говорит: мол, такова, значит, собачья и ведьмачья доля – шею подставлять, а задница не для крон сделана, а к сранью приспособлена. А купцы, видать, боялися, что ведьмак тоже разозлится и уйдет, потому как согласились на сто пятьдесят. Ну ведьмак меч достал и отправился по тракту к тому месту, где чуда сидела. А командир, видать, со зла, шагнул след за ним, на землю сплюнул и говорит, что таких выродков адовых незнамо почему земля носит. Один купец ему на то, что коли б войско заместо того, чтоб по лесам за эльфами гоняться, страховидлов с дорог выгоняло, то и ведьмаки не нужны были бы, и что…
– Заткнись, – прервал старичок, – и давай выкладывай, что видал.
– Я, – похвалился парень, – ведьмакову кобылу стерег, каштанку со стрелкой белой.
– Хрен с ней, с кобылой! А как ведьмак чудишше забивал, видел?
– Эээ, – затянул парень. – Не видел… Меня назад прогнали. Все в голос орали и коней пугали, тогда…
– Я сказал, – презрительно сплюнул дедок, – ни фига ты не видел, сопляк.
– Ведьмака видел, когда он вернулся, – захорохорился паренек. – А командир, который на все смотрел, сбледнул с лица и тихо проговорил солдатам, что энто не иначе как чары магические либо эльфьи фокусы и что обнаковенный человек так быстро мечом махать не сумеет… А ведьмак взял у купцов деньги, уселся на кобылу и уехал.
– М-да, – протянул Аплегатт. – Куда поехал? По тракту к Каррерасу? Если да, то, может, догоню. Хоть гляну на него…
– Неа, – сказал паренек. – Он с развилка в сторону Дорьяна двинул. Спешил сильно.

Ведьмаку редко что-нибудь снилось, да и те редкие сны он, проснувшись, не помнил. Даже кошмары – а обычно это кошмары и были.
На сей раз тоже был кошмар, но на сей раз ведьмак запомнил по крайней мере фрагмент. Из клубка каких-то неясных, но беспокоящих фигур, странных, зловещих сцен и непонятных, но навевающих ужас слов и звуков неожиданно вылущился четкий и чистый образ Цири. Не такой, какой он помнил по Каэр Морхену. Ее пепельные, развевающиеся в галопе волосы были длиннее – такие, как тогда, при первой встрече в Брокилоне. Когда она – во сне – проносилась мимо, он хотел крикнуть, но не мог издать ни звука. Хотел броситься за ней, но ему чудилось, будто он по пояс увяз в густеющей смоле. А Цири, казалось, не видит его, уносится дальше, в ночь, скрывается между покореженными ольхами и вербами, а деревья словно живые размахивают ветвями. И тут он увидел, что ее преследуют, что вслед за нею мчится вороной конь, а на нем – всадник в черных доспехах и шлеме, украшенном крыльями хищной птицы.
Геральт не мог ни пошевелиться, ни крикнуть. Мог только смотреть, как крылатый рыцарь догоняет Цири, хватает за волосы, стаскивает с седла и мчится дальше, волоча ее за собой. Он мог только смотреть, как лицо Цири синеет от боли, а изо рта ее вырывается беззвучный крик. Проснуться! – приказал он себе, не в силах выносить кошмар. Проснуться! Проснуться немедленно!
Он проснулся.
Долго лежал неподвижно, заново переживая сон. Вытянул из-под подушки мешочек, быстро пересчитал десятикроновки. Сто пятьдесят за вчерашнего мантихора. Пятьдесят за мгляка, которого убил по просьбе войта из деревушки под Каррерасом. И пятьдесят за оборотня, которого ему указали поселенцы из Бурдорфа.
Пятьдесят за оборотня – работа была легкой. Оборотень не защищался. Загнанный в пещеру, из которой не было выхода, он упал на колени и молча ожидал удара мечом. Ведьмаку было его жаль.
Но ему нужны были деньги.
Не прошло и часа, как он уже ехал по улицам города Дорьяна в поисках знакомого переулка и знакомой вывески.

Вывеска гласила: «Кодрингер и Фэнн. Консультации и юридические услуги». Однако Геральт прекрасно знал, что занятия Кодрингера и Фэнна имели в принципе очень мало общего с законом, у самих же партнеров была масса причин избегать любого контакта как с законом, так и с его представителями. Не менее серьезно ведьмак сомневался и в том, что кто-либо из клиентов, посещавших контору, вообще знал, что означает слово «консультации».
На нижний этаж с улицы входа не было – были только солидно запертые ворота, вероятно, ведущие в сарай с телегами или в конюшню. Чтобы добраться до дверей, требовалось обойти дом сзади, войти на грязный, полный кур и уток двор, оттуда подняться по лесенке, а затем пройти по узкой галерейке к темному коридору. Только тогда посетитель оказывался перед крепкими, окованными железом дверями красного дерева, украшенными большой латунной колотушкой в форме львиной головы.
Геральт постучал и сразу же отступил. Он знал, что вмонтированный в двери механизм может выстрелить через скрытые в оковке отверстия двадцатидюймовыми железными стрелами. Теоретически стрелы вылетали из дверей только в том случае, когда кто-либо пытался алхимичить с замком или же когда Кодрингер либо Фэнн нажимали на спусковое устройство, но Геральт уже не раз убеждался, что безотказных механизмов не существует и порой они действуют даже тогда, когда действовать, казалось бы, не должны. И наоборот.
Видимо, в дверях было какое-то – скорее всего чародейское – приспособление, опознающее гостей. После того как посетитель ударял колотушкой, никто изнутри никогда ни о чем не спрашивал и не требовал, чтобы ему отвечали. Двери отворялись, и в них появлялся Кодрингер, и никогда – Фэнн.
– Привет, – сказал Кодрингер. – Входи. Незачем так прижиматься к стенке: я размонтировал защиту. Несколько дней назад с ней что-то приключилось, она ни с того ни с сего заработала и продырявила старьевщика. Входи смело. У тебя дело ко мне?
– Нет. – Ведьмак вошел в просторные мрачные сени, в которых, как всегда, слегка отдавало кошкой. – Не к тебе. К Фэнну.
Кодрингер расхохотался, утверждая ведьмака в подозрении, что Фэнн – фигура стопроцентно мифическая, служившая лишь тому, чтобы вводить в заблуждение судебных приставов, прево, сборщиков налогов и прочих ненавистных Кодрингеру личностей.
Они вошли в контору, в которой было посветлее: комната располагалась на втором этаже, и в солидно зарешеченные окна большую часть дня светило солнце. Геральт занял стул, предназначенный для клиентов. Напротив за дубовым столом раскинулся в мягком кресле Кодрингер, велевший именовать себя «юристом», человек, для которого не существовало ничего невозможного. Если у кого-то возникали затруднения, заботы, проблемы – он шел к Кодрингеру. И тут же получал на руки доказательства непорядочности и злоупотреблений компаньонов или банковский кредит без обеспечения и гарантий. Единственный в длинном списке кредиторов взыскивал наличность с фирмы, объявившей себя банкротом. Получал наследство, несмотря на то, что богатый дядюшка грозился не оставить ему ни медяка. Выигрывал процесс о наследстве, потому что даже самые близкие родственники неожиданно снимали претензии. Сын клиента выходил из тюрьмы либо освобожденный от обвинений на основании неопровержимых доказательств, либо ввиду отсутствия таковых, ибо, если даже доказательства в свое время и существовали, они таинственным образом исчезали, а свидетели наперебой отказывались от прежних показаний. Охотник за приданым, пытающийся заарканить дочку, неожиданно обращал свои интересы на другую. Любовник жены или соблазнитель дочери в результате несчастного случая получал переломы трех конечностей, в том числе по меньшей мере одной верхней. Заклятый враг или иной столь же неудобный тип переставал вредить – как правило, он пропадал без следа. Да, если у кого-то были проблемы, он ехал в Дорьян, быстренько бежал в фирму «Кодрингер и Фэнн» и стучался в двери красного дерева. В дверях возникал «юрист» Кодрингер, невысокий, щуплый, седовласый, с нездоровой кожей, какая бывает у человека, редко выходящего на свежий воздух. Кодрингер приглашал в контору, усаживался в кресло, брал на колени большущего черно-белого кота и поглаживал его. Оба – Кодрингер и котяра – осматривали клиента неприятным, вызывающим беспокойство взглядом желто-зеленых глаз.
– Я получил твое письмо. – Кодрингер и кот бросили на ведьмака желто-зеленые взгляды. – Посетил меня также и Лютик. Он проезжал через Дорьян несколько недель назад. Рассказал кое-что о твоих заботах и горестях. Но очень мало. Слишком мало.
– Правда? Ты меня удивляешь. Это первый известный мне случай, когда Лютик не сказал слишком много.
– Лютик, – Кодрингер не улыбнулся, – мало сказал, потому что и знал мало. А сказал меньше, чем знал, потому что попросту кое о чем ты ему говорить запретил. Откуда такое недоверие? Причем к коллеге?
Геральт едва заметно вздохнул. Кодрингер собирался сделать вид, будто не заметил, но не смог, потому что заметил кот. Широко раскрыв глаза, кот обнажил белые клыки и почти беззвучно зашипел.
– Не раздражай кота, – сказал «юрист», успокаивая животное. – Тебе не понравилось слово «коллега»? Но это же правда. Я тоже своего рода ведьмак. Я тоже освобождаю людей от чудовищ и чудовищных забот. И тоже делаю это за деньги.
– Есть некоторая разница, – проворчал Геральт под все еще недружелюбным взглядом кота.
– Есть, – согласился Кодрингер. – Ты – ведьмак анахроничный, а я ведьмак современный, идущий в ногу со временем. Поэтому вскоре ты останешься без работы, а я буду процветать. Выворотней, стрыг, эндриаг и вурдалаков в мире не останется. А сукины дети будут всегда.
– Но ты-то в основном избавляешь от хлопот именно сукиных детей, Кодрингер. Запутавшиеся в несчастьях бедняки не в состоянии оплатить твои услуги.
– Твои – тоже. Бедняки никогда ничего оплатить не в состоянии. Это им не по силам. Потому они и остаются бедняками.
– Удивительная логика! А уж новая – дух захватывает.
– Таково свойство истины – захватывать дух. А истина-то именно в том, что базу и опору нашей с тобой профессии составляют сукины дети. С той только разницей, что твои уже почти реликт, а мои – реальны и набирают силу.
– Хорошо, хорошо. Давай ближе к делу.
– Давно пора, – кивнул Кодрингер, поглаживая кота, который напрягся и громко замурлыкал, впиваясь когтями ему в колено. – И покончим с делами в порядке их значимости. Первое: мой гонорар, коллега ведьмак, составляет двести пятьдесят новиградских крон. Ты располагаешь такой суммой? Или тоже относишься к запутавшимся в заботах и хлопотах беднякам?
– Сначала проверим, заработал ли ты столько.
– Проверку, – холодно сказал «юрист», – ограничь исключительно собственной персоной и поспеши. А когда уже проверишь, выкладывай деньги на стол. Вот тогда и перейдем к следующим, менее важным вопросам.
Геральт отвязал от пояса мешочек и со звоном бросил на стол. Кот мгновенно спрыгнул с колен хозяина и сбежал. «Юрист» спрятал мешочек в ящик стола, не проверяя содержимого.
– Ты спугнул кота, – сказал он с явным укором.
– Прости. Думал, звон монет – последнее, что может его спугнуть. Говори, что удалось узнать.
– Риенс, – начал Кодрингер, – который тебя так интересует, фигура довольно таинственная. Мне удалось установить лишь, что два года он провел в школе чародеев в Бан Арде. Его вытурили оттуда, прихватив на мелких кражах. У школы, как обычно, ожидали вербовщики из каэдвенской разведки. Риенс дал себя завербовать. Что он делал для разведки Каэдвена, мне установить не удалось. Но выкидышей из школы чародеев обычно натаскивают на убийц. Сходится?
– Тютелька в тютельку. Продолжай.
– Следующая информация из Цинтры. Господин Риенс сидел там в кутузке. Во времена правления королевы Калантэ.
– За что?
– Представь себе, за долги. Сидел недолго, кто-то его выкупил, выплатив долги вместе с процентами. Операция была осуществлена через банк анонимным доброхотом. Я пытался проследить, от кого шли деньги, но после четырех банков сдался. Риенса выкупил профессионал. И ему очень важна была анонимность.
Кодрингер замолчал, тяжело раскашлялся, приложив платочек ко рту.
– И вдруг сразу по окончании войны господин Риенс появился в Соддене, в Ангрене и в Бругге, – продолжил он после недолгой паузы, вытерев губы и взглянув на платочек. – Изменившийся до неузнаваемости, во всяком случае, в смысле поведения и количества наличных, которыми сорил налево и направо. Потому что ежели говорить об имени, то наглец не перетрудился – продолжал пользоваться именем «Риенс». И как Риенс предпринял интенсивные поиски некоей особы, вернее, особки. Навестил друидов из ангренского Круга, тех, что приютили сирот войны. Тело одного друида через некоторое время нашли в ближайшем лесу, изуродованное, со следами пыток. Потом Риенс появился в Заречье…
– Знаю, – прервал Геральт. – Знаю, что он сделал с семьей кметов из Заречья. За двести пятьдесят крон я рассчитывал на большее. Пока что новостью для меня была лишь информация о школе чародеев и каэдвенской разведке. Остальное знаю. Знаю, что Риенс – беспощадный убийца. Знаю, что он наглый прохвост и мерзавец, не пытающийся даже брать себе фальшивые имена. Знаю, что работает по чьему-то поручению. По чьему, Кодрингер?
– По поручению какого-то чародея. Этот чародей выкупил его из каталажки. Ты сам сказал, а Лютик подтвердил, что Риенс пользуется магией. Настоящей магией – не фокусами, которые мог бы знать как бывший школяр. Стало быть, кто-то его поддерживает, снабжает амулетами, скорее всего обучает втайне. Некоторые из официально практикующих магиков имеют таких секретных учеников и фактотумов для вершения нелегальных либо грязных делишек. На их жаргоне нечто подобное называется «ходить на поводке».
– Ходя на чародейском поводке, Риенс воспользовался бы камуфлирующей магией. А он не меняет ни имени, ни внешности. Не стал даже осветлять кожу после ожога, которым его наградила Йеннифэр.
– Это-то и подтверждает, что он ходит на поводке! – Кодрингер закашлялся, отер губы платочком. – Потому что чародейский камуфляж – никакой не камуфляж, только дилетанты применяют нечто подобное. Если бы Риенс скрывался под магическим покровом либо иллюзорной маской, об этом просигналил бы всякий магический аларм, а такие алармы сейчас имеются практически во всех городских воротах. А чародеи улавливают иллюзорные маски безошибочно. В любом скоплении народа, в самой большой толчее Риенс обратил бы на себя внимание каждого чародея так, словно из ушей у него пышет огонь, а из задницы прут клубы дыма. Повторяю: Риенс действует по распоряжению чародея и действует так, чтобы не привлекать к себе внимания других чародеев.
– Некоторые считают его нильфгаардским шпионом.
– Знаю. Например, Дийкстра, шеф реданской разведки. Дийкстра ошибается редко, поэтому можно принять, что и на этот раз он прав. Но одно не исключает другого. Фактотум чародея может одновременно быть и нильфгаардским шпионом.
– А это значит, что какой-то официально практикующий чародей шпионит в пользу Нильфгаарда с помощью тайного фактотума.
– Глупости. – Кодрингер закашлялся, внимательно осмотрел платок. – Чародей шпионит в пользу Нильфгаарда? Чего ради? Из-за денег? Смешно. Рассчитывая на большую власть под правлением победоносного императора Эмгыра? Еще смешнее. Не секрет, что Эмгыр вар Эмрейс держит своих чародеев в черном теле. Чародеи в Нильфгаарде играют исключительно служебную роль, как, скажем, конюхи. И власти у них не больше, чем у тех же конюхов. Кто-нибудь из наших разнузданных магиков решился бы на борьбу в пользу императора, у которого стал бы конюхом? Филиппа Эйльхарт, которая диктует Визимиру Реданскому королевские указы и эдикты? Сабрина Глевиссиг, перебивающая речи Хенсельта Каэдвенского ударом кулака по столу и приказывающая королю заткнуться и слушать? Или, может, Вильгефорц из Роггевеена, недавно ответивший Демавенду Аэдирнскому, что ему сейчас не до короля?
– Короче, Кодрингер. Так что там с Риенсом?
– Ничего особенного. Нильфгаардская разведка пробует добраться до чародея, привлекая к сотрудничеству его фактотума. Из того, что мне известно, Риенс не побрезговал бы нильфгаардскими флоренами и не задумываясь предал бы своего мэтра.
– Теперь-то уж ты несешь чепуху. Даже наши разнузданные, как ты их назвал, магики сообразили бы, что их предали, а раскрытый Риенс повис бы на шибенице. Если б повезло.
– Ну и ребенок же ты, Геральт. Раскрытых шпионов не вешают, а используют. Фаршируют дезинформацией, пытаются переделать в двойных агентов…
– Не заставляй ребенка скучать, Кодрингер. Меня не интересуют ни закулисные делишки разведок, ни политика. Риенс наступает мне на пятки, я хочу знать, почему и по чьей указке. Получается, что по указке какого-то чародея. Кто этот чародей?
– Еще не знаю. Но вскоре буду знать.
– Вскоре, – процедил ведьмак, – для меня слишком поздно.
– Не исключаю, – серьезно проговорил Кодрингер, – что ты влип в паскудную историю, Геральт. Хорошо, что обратился ко мне, я умею вытаскивать из историй. В принципе тебя уже вытащил.
– Серьезно?
– Серьезно. – «Юрист» приложил платок к губам и закашлялся. – Видишь ли, коллега, кроме чародея, а возможно, и Нильфгаарда, в игре участвует и третья партия. Представь себе, меня посетили агенты тайных служб короля Фольтеста. У них возникли затруднения. Король приказал искать некую потерявшуюся княжну. Когда оказалось, что все не так просто, агенты решили обратиться к специалисту по непростым делам. Излагая проблему, они намекнули специалисту, что о разыскиваемой княжне может многое знать некий ведьмак. Больше того, он даже может знать, где она находится.
– И что на это специалист?
– Для начала выразил недоумение. Его, понимаешь ли, удивило, что упомянутого ведьмака до сих пор не упекли в темницу, чтобы там традиционными способами вытянуть все, что он знает, и немало того, чего не знает, но придумает, дабы удовлетворить любопытство вопрошающих. Агенты ответили, что шеф запретил. У ведьмаков, пояснили агенты, ужасно хилая нервная система, и под пытками они тут же умирают, поскольку, как образно они выразились, у ведьмаков жилка в мозгу лопается. Поэтому-то им было поручено за ведьмаком только следить, но и эта задача оказалась им не по плечу. Специалист похвалил агентов за рассудительность и велел забежать через две недельки.
– И забежали?
– А как же. И тогда специалист, который уже считал тебя клиентом, представил агентам неопровержимые доказательства того, что ведьмак Геральт не имел, не имеет и не может иметь ничего общего с разыскиваемой княжной. Ибо специалист отыскал очевидцев кончины княжны Цириллы, внучки королевы Калантэ, дочери принцессы Паветты. Цирилла умерла три года назад в лагере для беженцев в Ангрене. Дифтерит. Перед смертью девочка страшно страдала. Не поверишь, у темерских агентов слезы в глазах стояли, когда они слушали моих очевидцев.
– У меня тоже стоят. Насколько я понимаю, темерские агенты не могли или не хотели предложить тебе больше двухсот пятидесяти крон?
– Твой сарказм разрывает мне сердце, ведьмак. Я вытащил тебя из паскудной истории, а ты вместо благодарности заставляешь меня страдать.
– Благодарю и прошу прощения. Зачем король Фольтест велел агентам искать Цири, Кодрингер? Что им было велено сделать, когда найдут?
– Ну и недогадлив же ты. Конечно, прикончить. Ее считают претенденткой на трон Цинтры, а относительно этого трона существуют и другие планы.
– Тут что-то не клеится, Кодрингер. Трон Цинтры сгорел вместе с королевским дворцом, городом и всей страной. Сейчас там правит Нильфгаард. Фольтест это прекрасно знает, другие короли тоже. Как Цири может претендовать на трон, которого уже нет?
– Пошли. – Кодрингер встал. – Попытаемся вместе найти ответ на твой вопрос. Попутно докажу, что доверяю тебе… Что тебя так заинтересовало в этом портрете, позволь узнать?
– То, что он продырявлен так, словно дятел долбил его несколько сезонов подряд, – сказал Геральт, глядя на картину в золоченой раме, висящую на стене напротив стола «юриста». – И то, что на нем изображен исключительный идиот.
– Мой покойный родитель. – Кодрингер слегка поморщился. – Редкостный кретин. Я повесил портрет здесь, чтобы он всегда был у меня перед глазами. В качестве предостережения. Пошли, ведьмак.
Они вышли в сени. Котяра, лежавший посредине ковра и страстно вылизывавший вытянутую под странным углом заднюю лапу, при виде ведьмака незамедлительно сбежал в темень коридора.
– Почему коты так тебя не любят, Геральт? Тут есть что-то общее с…
– Да, – отрезал Геральт. – Есть…
Панель красного дерева беззвучно раздвинулась, явив потайной ход. Кодрингер прошел первым. Панель, несомненно, приводимая в движение магически, закрылась за ними, но они не погрузились в темноту. Из глубин коридора струился свет.
В помещении в конце коридора было прохладно и сухо, в воздухе стоял тяжкий, удушливый запах пыли и свечей.
– Познакомишься с моим компаньоном, Геральт.
– С Фэнном? – усмехнулся ведьмак. – Быть не может.
– Может. Признайся, ты подозревал, что никакого Фэнна не существует?
– Ну что ты…
Между подпирающими низкий потолок шкафами и книжными стеллажами послышался сприп, а спустя минуту оттуда выехал странный экипаж. Это было высокое кресло на колесах. В кресле сидел карлик с огромной головой, покоящейся – если не считать шеи – на непропорционально узких плечах. У карлика не было обеих ног.
– Познакомьтесь, – сказал Кодрингер. – Иаков Фэнн, ученый-правовед, мой компаньон и неоценимый сотрудник. А это наш гость и клиент…
– …ведьмак Геральт из Ривии, – с улыбкой договорил калека. – Нетрудно догадаться. Работаю над проблемой несколько месяцев. Извольте за мной, милсдари.
Они двинулись вслед за поскрипывающим креслом по лабиринту между стеллажами, прогибающимися под тяжестью фолиантов, которых не постыдилась бы университетская библиотека Оксенфурта. Инкунабулы, по оценке Геральта, накапливало несколько поколений Кодрингеров и Фэннов. Ему было приятно оказанное доверие, радовало, что наконец-то можно познакомиться с Фэнном. Однако он не сомневался, что персона ученого правоведа, хоть и абсолютно реальная, частично была и мифической. Мифического Фэнна, неразлучное alter ego Кодрингера, частенько видывали в городке, а прикованный к креслу ученый правовед, вероятнее всего, никогда помещения не покидал.
Середина комнаты была освещена особенно хорошо, здесь стоял невысокий, доступный для кресла на колесах пюпитр, на котором громоздились книги, свитки пергамента и веленевой бумаги, отдельные листы, какие-то документы, бутыли чернил и туши, пучки перьев и многочисленные загадочные принадлежности. Впрочем, не все были загадочными. Геральт узнал формы для подделки печатей и алмазную терку для ликвидации записей на официальных документах. На середине пюпитра лежал небольшой пулевой арбалет-репетир, а рядом из-под бархатной ткани выглядывали огромные увеличительные стекла, изготовленные из шлифованного горного хрусталя. Такие стекла были редкостью и стоили целое состояние.
– Нашел что-нибудь новое, Фэнн?
– Немного. – Калека улыбнулся. Улыбка была милой и располагающей. – Укоротил перечень потенциальных работодателей Риенса до двадцати восьми чародеев…
– С этим пока погодим, – быстро прервал Кодрингер. – Сейчас нас интересует другое. Изложи Геральту причины, по которым исчезнувшей княжной Цинтры так активно заинтересовались агенты Четырех Королевств.
– В жилах девочки течет кровь королевы Калантэ, – проговорил Фэнн, как бы удивленный необходимостью объяснять очевидное. – Она – последняя из королевского рода. У Цинтры серьезное стратегическое и политическое значение. Затерявшаяся, оказавшаяся вне пределов досягаемости претендентка на трон неудобна и даже опасна, если она попадет под нежелательное влияние. Например, влияние Нильфгаарда.
– Насколько я помню, – сказал Геральт, – в Цинтре закон лишил женщин права наследовать трон.
– Верно, – подтвердил Фэнн и снова улыбнулся. – Но ведь женщина может стать чьей-то женой и матерью ребенка мужеского пола. Разведслужбы Четырех Королевств узнали о предпринимаемых Риенсом лихорадочных поисках княжны и убеждены, что именно об этом речь. Поэтому решили не дать княжне возможности стать женой и матерью. Простым, но эффективным способом.
– Но княжна мертва, – быстро бросил Кодрингер, наблюдая за изменениями, которые на лице Геральта вызвали слова улыбающегося карлика. – Агенты узнали об этом и прекратили поиски.
– Временно прекратили. – Ведьмак с великим трудом сохранял спокойствие и холодный тон. – Ложь тем отличается от истины, что непременно становится явью. Кроме того, королевские агенты – только одна из партий, участвующих в игре. Агенты, вы сами это сказали, преследовали Цири, чтобы спутать планы другим, тем, кто ее ищет. А другие могут оказаться не столь податливыми на дезинформацию. Я нанял вас, чтобы вы нашли способ обеспечить ребенку безопасность. Ваши предложения?
– Есть у нас некая концепция. – Фэнн глянул на компаньона, но не увидел на его лице приказа молчать. – Мы хотим тонко, но широко распустить слухи, что не только княжна Цири, но даже ее возможные мужские потомки не имеют никаких прав на трон Цинтры.
– В Цинтре кудель не наследует, – пояснил Кодрингер, борясь с очередным приступом кашля. – Наследует исключительно меч.
– Совершенно верно, – подтвердил ученый правовед. – Геральт только что сказал сам. Это древний закон, даже дьяволице Калантэ не удалось его отменить, а ведь как старалась.
– Она пыталась свалить закон интригой, – убежденно сказал Кодрингер. – Поясни, Фэнн.
– Калантэ была единственной дочерью короля Дагорада и королевы Адалии. После смерти родителей она выступила против аристократии, видевшей в ней не более чем жену будущего короля. А она хотела править самолично и лишь для проформы и ради поддержания династии соглашалась на институт принца-консорта, сидящего рядом, но значащего не больше, чем расфранченная кукла. Древние роды воспротивились. Калантэ могла выбрать одно из трех: гражданскую войну, отречение в пользу другой линии либо брак с Рёгнером, князем Эббинга. Она выбрала третье. Управляла страной, но… при Рёгнере. Естественно, не позволила себя укротить или отправить в бабий притвор. Она была Львицей из Цинтры. Но на троне сидел Рёгнер, хоть никто и не титуловал его Львом.
– А Калантэ, – добавил Кодрингер, – до зарезу надо было забеременеть и родить сына. Однако ничего не получилось. Она родила дочь, Паветту, потом было два выкидыша, и стало ясно, что больше детей у нее не будет. Все планы рухнули. Вот она, бабья доля. Разрушенная матка перехеривает непомерные амбиции.
Геральт поморщился:
– Ты тривиален до безобразия, Кодрингер.
– Знаю. Правда тоже была тривиальной. Потому что Рёгнер начал втихаря приискивать себе юную принцессу с соответственно широкими бедрами, желательно из семей с проверенной плодовитостью до прабабок включительно. А у Калантэ зашаталась почва под ногами. Любой обед, любой кубок вина могли быть последними, каждая охота могла завершиться несчастным случаем. Многое говорит за то, что именно тогда Львица из Цинтры взяла инициативу в свои руки. Рёгнер отошел в мир иной. В стране свирепствовала оспа, и смерть короля никого не удивила.
– Начинаю понимать, – проговорил ведьмак внешне равнодушно, – каковы будут слухи, которые вы намерены тонко, но широко распустить. Цири – по вашей версии – окажется внучкой отравительницы и мужеубийцы?
– Не забегай вперед, Геральт. Продолжай, Фэнн.
– Калантэ, – улыбнулся карлик, – сохранила себе жизнь, но корона была от нее все дальше. Когда после смерти Рёгнера Львица возжаждала абсолютной власти, аристократия вновь категорически воспротивилась нарушению законов и традиций. На троне Цинтры должен сидеть король, а не королева. Вопрос поставили ребром: как только маленькая Паветта начнет хоть немного смахивать на женщину, ее надлежит выдать за того, кто станет новым королем. Возможность повторного брака бесплодной королевы даже не рассматривалась. Львица из Цинтры поняла, что может рассчитывать самое большее на роль королевы-матери. Кроме того, мужем Паветты мог вообще стать человек, который полностью отстранил бы тещу от правления.
– Я снова буду тривиальным, – предупредил Кодрингер. – Калантэ всячески оттягивала момент замужества Паветты. Отвергла первый проект марьяжа, когда девочке было десять лет, и второй, когда той исполнилось тринадцать. Аристократы разгадали планы и потребовали, чтобы пятнадцатый день рождения Паветты стал ее последним днем в девичестве. Калантэ пришлось согласиться. Но уже раньше она добилась того, на что втайне рассчитывала. Паветта слишком долго ходила в девицах. У нее кое-где начало чесаться так, что она связалась с первым попавшимся бродягой, к тому же заколдованным и превращенным в чудовище. Были там какие-то сверхъестественные обстоятельства, какие-то предсказания, чары, обещания. Какое-то Право Неожиданности. Так, Геральт? Что случилось дальше, ты, вероятно, помнишь. Калантэ притащила в Цинтру ведьмака, а ведьмак наделал там шороху. Не зная, что им манипулируют, снял заклятие с чудовищного Йожа, позволив тому жениться на Паветте. Тем самым ведьмак обеспечил Калантэ сохранение трона. Связь Паветты с расколдованным чудовищем оказалась для вельмож таким шоком, что они без слов одобрили неожиданный брак Львицы с Эйстом Турсеахом. Ярл с Островов Скеллиге показался им лучше, нежели бродяга Йож. Таким образом, Калантэ продолжала править страной. Эйст, как все островитяне, относился к Калантэ со слишком большим пиететом, чтобы в чем-либо ей противоречить, а исполнение королевских обязанностей попросту утомляло его. Он полностью отдал бразды правления в ее руки. А Калантэ, пичкая себя медикаментами и эликсирами, таскала супруга в постель днем и ночью. Хотела править до последнего своего часа. А уж если и быть королевой-матерью, то матерью собственного сына. Однако, как я уже сказал, амбиции-то непомерные…
– Не повторяйся.
– На принцессе же Паветте, жене странного Йожа, уже во время свадебной церемонии было подозрительно свободное платье. Отчаявшаяся Калантэ изменила планы. Если не мой сын, подумала она, так пусть будет сын Паветты. Но Паветта родила дочь. Проклятие или как? Однако принцесса еще могла рожать. То есть могла бы. Потому что произошел загадочный несчастный случай. Она и этот странный Йож погибли при невыясненных обстоятельствах в кораблекрушении.
– Не слишком ли много ты пытаешься мне навязать, Кодрингер?
– Я пытаюсь прояснить ситуацию, ничего больше. После смерти Паветты Калантэ скисла, но ненадолго. Ее последней надеждой была внучка. Дочь Паветты, Цирилла. Цири, неистовствующее при королевском дворе воплощение дьяволенка. Для некоторых – любимица, особенно для людей в годах, потому что она напоминала им Калантэ, когда та была ребенком. Для других – ублюдок, дочь чудовищного Йожа, на которую, кроме того, предъявлял права некий ведьмак. И теперь мы подходим к сути проблемы: любимицу Калантэ, настойчиво подготавливаемую на роль наследницы престола, воспринимаемую некоторыми даже как второе воплощение королевы, Львенка, в котором кипела кровь Львицы, уже тогда некоторые считали не имеющей прав на трон. Цирилла была зачата порочно. Паветта совершила мезальянс, смешала королевскую кровь с кровью приблуды неведомого происхождения.
– Хитро, Кодрингер. Только в действительности все не так. Отец Цири вовсе не был последним приблудой. Он был принцем.
– Да что ты говоришь? Не знал. Из какого же королевства?
– Из какого-то на юге… Из Мехта… Да, именно из Мехта.
– Любопытно, – буркнул Кодрингер. – Мехт давно уже под Нильфгаардом. Входит в состав провинции Метинна.
– Но остается королевством, – вставил Фэнн. – Там на троне сидит король.
– Но командует Эмгыр вар Эмрейс, – обрезал Кодрингер. – Кто бы ни сидел там на троне, он сидит по милости и воле Эмгыра. Но коли уж мы заговорили об этом, проверь, кого Эмгыр сделал королем. Я не помню.
– Уже ищу. – Калека толкнул колеса кресла, со скрипом отъехал к стеллажам, стянул с них толстый рулон и принялся просматривать листы, отбрасывая просмотренные на пол. – Хммм… Ага, вот. Королевство Мехт. В гербе попеременно серебряные рыбы и короны на красно-голубом четырехдольном поле…
– Плюнь на геральдику, Фэнн. Кто там король?
– Ойот по прозвищу Справедливый. Избран путем голосования…
– …Эмгыром из Нильфгаарда, – холодно докончил Кодрингер.
– …Девять лет назад.
– Не тот, – быстро прибросил «юрист». – Этот нас не интересует. Кто был до него?
– Минутку. Вот. Акерспаарк. Умер…
– Умер от острого воспаления легких, пробитых кинжалом убийц, подосланных Эмгыром или шибко справедливым Ойотом. – Кодрингер снова проявил догадливость. – Геральт, упомянутый Акерспаарк вызывает у тебя какие-нибудь ассоциации? Не мог ли это быть папуля Йожа?
– Да, – подтвердил ведьмак после недолгого раздумья. – Акерспаарк. Помню. Так Дани называл своего отца.
– Дани?
– Это его имя. Он был сыном Акерспаарка, принцем…
– Нет, – прервал Фэнн, рассматривая свитки. – Здесь перечислены все: законнорожденные сыновья – Орм, Горм, Хорм и Гонзалес; законнорожденные дочери – Аля, Валя, Нина, Полина, Мальвина и Аргентина…
– Снимаю обвинения в адрес Нильфгаарда и Справедливого Ойота, – серьезно заявил Кодрингер. – Акерспаарка не убили. Он нормально затрахался вусмерть. Потому что наверняка были у него и незаконнорожденные детишки, а, Фэнн?
– Были. И немало. Но никого по имени Дани я что-то не вижу.
– Ясное дело – не видишь. Твой Йож, Геральт, никакой не принц. Даже если его и вправду породил где-то на отшибе этот профессиональный трахтмахер Акерспаарк, от права на титул принца его отделяла чертовски длинная череда законнорожденных Ормов, Гормов и прочих Гонзалесов с их собственным, наверняка многочисленным же потомством. С формальной точки зрения брак Паветты – типичный мезальянс.
– А Цири – дитя мезальянса, не имеет права на трон?
– Браво!
Фэнн проскрипел к пюпитру, вертя колеса кресла.
– Это аргумент, – сказал он, поднимая огромную голову. – Всего лишь аргумент. Не забывай, Геральт, мы боремся не за корону для княжны Цириллы и не за лишение ее оной. Из распространяемых слухов должно следовать, что девочка не годится на то, чтобы с ее помощью наложить лапу на Цинтру. И если кто-то такую попытку предпримет, ее легко можно будет поставить под сомнение. В политической борьбе девочка перестанет быть фигурой, станет малозначительной пешкой.
– И ее оставят в живых, – бесстрастно докончил Кодрингер.
– С формальной точки зрения, – спросил Геральт, – сколь весом этот ваш аргумент?
Фэнн взглянул на Кодрингера, потом на ведьмака.
– Не очень. Цирилла – все же кровь Калантэ, хоть и немного разжиженная. В нормальных условиях ее, возможно, и отстранили бы от трона, но условия сейчас ненормальные. Кровь Львицы имеет политическое значение…
– Кровь… – Геральт потер лоб. – Что значит «Дитя Старшей Крови», Кодрингер?
– Не понимаю. А что, кто-то, говоря о Цирилле, употребил такую формулировку?
– Да.
– Кто?
– Не важно кто. Что это значит?
– Luned aep Hen Ichaer, – неожиданно сказал Фэнн, отъезжая от пюпитра. – Дословно это не «Дитя», а «Дочь Старшей Крови». Хммм… Старшая Кровь… Встречалось мне такое определение… не помню точно… Кажется, речь идет о каком-то эльфьем предсказании. В некоторых версиях текста пророчества Итлины, тех, что постарше, есть, кажется, упоминание о Старшей Крови Эльфов, или Aen Hen Ichaer. Но у нас нет полного текста пророчества. Надо бы обратиться к эльфам…
– Оставим это, – холодно прервал Кодрингер. – Не надо излишка проблем, Фэнн, излишек предсказаний и тайн вреден. Благодарю тебя. Ну бывай, плодотворной тебе работы. Геральт, позволь. Вернемся в контору.
– Маловат, верно? – удостоверился ведьмак, как только они вернулись и уселись в кресла: «юрист» за стол, он – напротив. – Маловат гонорар, верно?
Кодрингер поднял со стола металлический предмет в форме звезды и повертел его в пальцах.
– Маловат, Геральт. Копаться в эльфьих предсказаниях – для меня дикая нагрузка, потеря времени и средств. Необходимо найти подходы к эльфам, потому что никто, кроме них, ничего в их записях понять не в состоянии. Эльфские манускрипты – в большинстве случаев дико закрученная символика, акростихи, а то и просто шифровки. Старшая Речь всегда двузначна. По меньшей мере. А в письменном виде может иметь и десяток значений. Эльфы никогда не стремились помогать тем, кто хотел разобраться в их пророчествах. А в теперешние времена, когда по лесам идет кровавая война с «белками», когда дело доходит до погромов, опасно к ним даже приближаться. Вдвойне опасно. Эльфы могут принять нас за провокаторов, люди – обвинить в предательстве…
– Сколько, Кодрингер?
«Юрист» минуту помолчал, не переставая играть металлической звездой. Наконец сказал:
– Десять процентов.
– Десять процентов от чего?
– Не издевайся, ведьмак. Дело принимает серьезный оборот. Становится все менее ясно, в чем тут дело, а когда не ясно, в чем дело, значит, дело наверняка в деньгах. Тогда мне милее проценты, нежели обычный гонорар. Дашь десять процентов от того, что сам с этого поимеешь. Конечно, с зачетом уже выплаченной суммы. Составим договор?
– Нет. Не хочу ввергать тебя в расходы. Десять процентов от нуля дает нуль, Кодрингер. Я, дорогой коллега, не поимею с этого ничего.
– Повторяю: не издевайся надо мной. Не верю, что ты действуешь без выгоды. Не верю, что за этим не скрывается…
– Меня не интересует, во что ты веришь. Не будет никакого договора. И никаких процентов. Назначь размер гонорара за сбор информации.
– Любого другого, – закашлялся Кодрингер, – я выкинул бы вон, будучи уверен, что он пытается меня провести. Но тебе, анахроничный ведьмак, как-то удивительно к лицу благородное и наивное бескорыстие. Это чисто в твоем стиле, прекрасно и патетически старомодно… позволить себя убить задаром…
– Не будем терять времени. Сколько, Кодрингер?
– Еще столько же. Всего – пятьсот.
– Сожалею, – покачал головой Геральт, – но меня не станет на такую сумму. Во всяком случае, сейчас.
– Повторяю предложение, которое я тебе уже сделал в самом начале нашего знакомства, – медленно проговорил «юрист», продолжая играть звездой. – Возьми у меня работу, и тебя станет. И на информацию, и на другие прелести.
– Нет.
– Почему?
– Тебе не понять.
– Теперь ты ранишь уже не сердце, а гордость профессионала. Ибо я льщу себя надеждой, что в принципе понимаю все. В основе наших профессий лежит сволочизм окружающих, однако ты упорно предпочитаешь анахроничное современному.
– Браво, – усмехнулся ведьмак.
Кодрингер снова зашелся кашлем, вытер губы, посмотрел на платок, потом поднял желто-зеленые глаза.
– Ты глянул в список магичек и магиков, который лежал на пюпитре? В список потенциальных работодателей Риенса?
– Глянул.
– Ты не получишь его до тех пор, пока я не установлю точно – кто. Не обольщайся тем, что подглядел. Лютик сказал мне, что Филиппа Эйльхарт, вероятнее всего, знает, кто стоит за Риенсом, но тебе эти сведения дать не пожелала. Филиппа не стала бы прикрывать какую-нибудь шушеру. Значит, за этим поганцем стоит важная фигура.
Ведьмак молчал.
– Берегись, Геральт! Ты в серьезной опасности. Кто-то ведет с тобой игру. Кто-то точно предвидит твои действия, кто-то ими управляет. Не позволь невежеству и зазнайству взять над собой верх. С тобою играют не упыриха, не оборотень и не братья Мишеле. Это даже не Риенс. Дитя Старшей Крови, черт побери! Как будто мало было трона Цинтры, чародеев, королей и Нильфгаарда, так еще вдобавок эльфы. Прерви игру, ведьмак, выходи из нее. Спутай им планы. Сделай то, чего никто не ожидает. Разорви эту сумасшедшую связь, не допусти, чтобы тебя ассоциировали с Цириллой. Оставь ее Йеннифэр, а сам возвращайся в Каэр Морхен и не высовывай оттуда носа. Затаись в горах, а я покопаюсь в эльфьих манускриптах, спокойно, без спешки, детально. А после того как узнаю имя занимающегося этим чародея, ты успеешь собрать деньги, и мы произведем обмен.
– Я не могу ждать. Девочка в опасности.
– Верно. Но мне известно, что считают помехой на пути к ней. Помехой, которую надлежит любым путем убрать. Именно поэтому ты – в опасности. За девочку примутся только после того, как прикончат тебя.
– Либо когда я прерву игру, отойду в сторонку и затаюсь в Каэр Морхене. Я слишком много тебе заплатил, Кодрингер, чтобы ты давал мне такие советы.
«Юрист» покрутил в пальцах стальную звезду.
– За сумму, которую ты мне вручил, я активно действую уже некоторое время, ведьмак, – сказал он, сдерживая кашель. – Совет, который я тебе даю, продуман. Затаись в Каэр Морхене, исчезни. И тогда те, кто ищет Цириллу, возьмут ее.
Геральт сощурился и усмехнулся. Кодрингер не побледнел.
– Я знаю, что говорю, – продолжал он, выдержав взгляд и ухмылку. – Преследователи твоей Цири найдут ее и сделают с ней, что захотят. А тем временем и она, и ты будете в безопасности.
– Объяснись, прошу. По возможности быстрее.
– Я нашел одну девочку. Дворянку из Цинтры, военную сироту. Она побывала в лагерях для беженцев, сейчас измеряет аршином и кроит ткани, приютил ее суконник из Бругге. Она не отличается ничем особенным, кроме одного: здорово напоминает портрет на некоей миниатюре, изображающей Львенка из Цинтры… Хочешь взглянуть?
– Нет, Кодрингер. Не хочу. И не согласен с таким решением.
– Геральт, – прикрыл глаза «юрист», – что тобою движет? Если ты хочешь уберечь свою Цири… Сдается мне, ты сейчас не можешь себе позволить роскошь презрения. Пренебрежения. Нет, я неверно выразился. Ты не можешь позволить себе роскошь пренебрегать пренебрежением. Презирать презрение. Грядет время небрежения, коллега ведьмак, Час Презрения. Колоссального. Безграничного. Ты должен приспособиться. То, что я тебе предлагаю, – прямая альтернатива. Некто должен умереть, чтобы мог жить другой. Тот, кого ты любишь, уцелеет. Умрет другая девочка, которую ты не знаешь, которой никогда не видел.
– Которой могу пренебречь? – прервал ведьмак. – За то, что я люблю, я должен заплатить пренебрежением к самому себе? Презрением? Нет, Кодрингер. Оставь ребенка в покое, пусть продолжает измерять сукно аршином. Ее портретик уничтожь. Сожги. А за мои двести пятьдесят тяжко заработанных крон, которые ты кинул в ящик, дай мне нечто другое. Информацию. Йеннифэр и Цири покинули Элландер. Я уверен, ты об этом знаешь. Уверен, знаешь, куда они направляются. Уверен, знаешь, следует ли кто-то за ними.
Кодрингер побарабанил пальцами по столу, закашлялся.
– Волк, забыв о предупреждении, хочет продолжить охоту, – отметил он. – Не видит, что охотятся на него, что он прет прямо на флажки, развешенные настоящим охотником.
– Не будь банальным. Будь конкретным.
– Ну как хочешь. Нетрудно догадаться, что Йеннифэр едет на Большой Сбор чародеев, назначенный на начало июля в Гарштанге на острове Танедд. Стремительно бежит и не пользуется магией, так что ее трудно засечь. Еще вчера она была в Элландере. Я высчитал, что через три-четыре дня доберется до города Горс Велен, от которого до Танедда один шаг. Направляясь в Горс Велен, она должна проехать через поселок Анхор. Отправившись немедленно, ты еще сможешь перехватить тех, кто едет за ней следом. А они едут.
– Надеюсь, – Геральт неприятно ухмыльнулся, – это не королевские агенты?
– Нет, – сказал «юрист», поигрывая металлической звездой. – Это не агенты. Но и не Риенс, который умнее тебя, потому что после драки с Мишеле затаился в какой-то дыре и не высовывает оттуда носа. Следом за Йеннифэр едут трое наемных убийц.
– Догадываюсь, ты их знаешь.
– Я всех знаю. И поэтому хочу предложить: оставь их в покое. Не езди в Анхор. А я воспользуюсь имеющимися знакомствами и связями, напущу их на Риенса. Если удастся…
Он резко оборвал, сильно замахнулся. Металлическая звезда взвыла в воздухе и со звоном врезалась в лоб Кодрингера-сеньора, продырявив полотно и воткнувшись в стену почти до половины.
– Хорошо, а? – широко улыбнулся «юрист». – Эта штука называется орион. Заморское изобретение. Тренируюсь уже с месяц, попадаю без промаха. Может пригодиться. С тридцати шагов такая звездочка безотказна и смертоносна, а спрятать ее можно в перчатке либо за ленточкой шляпы. Уже год, как орионы поступили на вооружение нильфгаардских спецслужб. Ха-ха, если Риенс шпионит в пользу Нильфгаарда, то забавно будет, коли его найдут с орионом в виске! Что скажешь?
– Ничего. Это твои проблемы. Двести пятьдесят крон лежат у тебя в ящике.
– Ясно, – кивнул Кодрингер. – Твои слова означают, что мне предоставлена свобода действий. Помолчим минутку, Геральт. Почтим скорую кончину господина Риенса минутой молчания. Почему ты кривишься, черт побери? Не уважаешь величия смерти?
– Уважаю, и слишком сильно, чтобы спокойно выслушивать насмехающихся над ней идиотов. Ты когда-нибудь думал о собственной смерти?
«Юрист» тяжело раскашлялся, долго рассматривая платок, которым прикрывал рот. Потом поднял глаза.
– Конечно, – сказал он тихо. – Думал.
И довольно интенсивно. Но тебе нет никакого дела до моих мыслей, ведьмак. Едешь в Анхор?
– Еду.
– Ральф Блюнден по прозвищу Профессор, Хеймо Кантор, Коротышка Йакса. Тебе о чем-нибудь говорят эти имена?
– Нет.
– Все трое прекрасно владеют мечом. Лучше Мишеле. Так что я посоветовал бы более верное. Дальнобойное оружие. Например, нильфгаардские звездочки. Хочешь, продам несколько штук? У меня их много.
– Не куплю. Непрактично. Шумят в полете.
– Свист воздействует на психику. Парализует жертву страхом.
– Возможно. Но может и предостеречь. Я успел бы уклониться.
– Если бы видел, что в тебя кидают, конечно. Знаю, ты можешь уклониться от стрелы, пущенной из лука и даже из арбалета… Но сзади…
– Сзади тоже.
– Брехня.
– Поспорим, – холодно сказал Геральт. – Я повернусь лицом к портрету твоего папы-идиота, а ты брось в меня своим орионом. Попадешь – выиграл. Не попадешь – проиграл. Проиграешь – расшифруешь эльфьи манускрипты. Меня интересует Дитя Старшей Крови. Добудешь информацию. В кредит.
– А если выиграю?
– Добудешь ту же информацию и покажешь Йеннифэр. Она заплатит. Ты внакладе не останешься.
Кодрингер открыл ящик и вынул второй орион.
– Рассчитываешь на то, что я не приму заклада, – отметил, а не спросил он.
– Нет, – усмехнулся ведьмак. – Уверен, что примешь.
– Рисковый ты парень. Забыл? Я не страдаю угрызениями совести.
– Не забыл. Ведь грядет Час Презрения, а ты идешь в ногу с прогрессом и духом времени. Я же принял близко к сердцу упреки относительно анахроничной наивности и на этот раз рискну не без надежды выиграть. Ну так как? Уговорились?
– Уговорились. – Кодрингер взял металлическую звезду за один из лучей и встал. – Любопытство всегда брало во мне верх над рассудком, не говоря уж о беспричинном милосердии. Отвернись.
Ведьмак отвернулся. Глянул на густо издырявленную физиономию на портрете и торчащий в ней орион. Потом прикрыл глаза.
Звезда взвыла и ударила в стену в четырех вершках от рамки.
– Черт побери! – вздохнул Кодрингер. – Даже не дрогнул. Ну и сукин сын!
– А чего ради было вздрагивать? Я слышал, что ты бросаешь так, чтобы промазать.

На постоялом дворе было пусто. В углу на лавке сидела молодая женщина с синяками вокруг глаз. Стыдливо отвернувшись, она грудью кормила ребенка. Широкоплечий парень, возможно, муж, дремал рядом, опершись спиной о стену. В тени за печью сидел еще кто-то, кого Аплегатт не мог различить в полумраке комнаты.
Хозяин поднял голову, увидел Аплегатта, заметил его одежду и бляху с гербом Аэдирна на груди и моментально погрустнел. Аплегатт привык к таким встречам. Он был королевским гонцом, а королевские декреты говорили ясно – гонец имеет право в каждом городе, в каждом селе, на каждом постоялом дворе и гостинице потребовать свежего коня, и беда тому, кто откажет. Ясное дело, гонец своего коня оставлял, а нового брал, оставив расписку – владелец мог обратиться к солтысу и получить компенсацию. Но с этим бывало разное. Поэтому на гонца всегда смотрели с неприязнью и опаской – потребует или не потребует? Заберет на погибель нашего Злотка? Нашу с рождения выкормленную Краську? Нашего вынянченного Воронка? Аплегатту уже доводилось видеть ревущих детишек, вцепившихся в оседланного, выводимого из конюшни любимца и друга, не раз смотрел он в лица взрослых, побледневшие от несправедливости и чувства собственного бессилия.
– Свежего коня не надо, – сказал он быстро. Ему показалось, что хозяин облегченно вздохнул. – Я только перекушу, проголодался в дороге. Есть что в горшке?
– Малость похлебки осталось, сейчас подам, садитесь. Заночуете? Уже смеркается.
Аплегатт задумался. Два дня назад он повстречался с Гансомом, знакомым гонцом, и, выполняя приказ, они обменялись посланиями. Гансом взял письма и послание к королю Демавенду и отправился через Темерию и Махакам в Венгерберг. Аплегатт же, взяв почту для короля Визимира Реданского, поехал в сторону Оксенфурта и Третогора. Впереди было около трехсот верст.
– Поем и поеду, – решил он. – Полнолуние, а дорога ровная.
– Воля ваша.
Суп был жидковат и безвкусен, но гонец не придавал значения подобным пустякам. Смаковал он дома, женину кухню, а в пути ел, что на зуб попадало. Сейчас он медленно хлебал, неловко держа ложку огрубевшими от поводьев пальцами.
Дремавший на лежанке кот неожиданно поднял голову, зашипел.
– Королевский гонец?
Аплегатт вздрогнул. Вопрос задал человек, сидевший в тени. Теперь он вышел, подошел к гонцу. У него были белые как молоко волосы, стянутые на лбу кожаной повязкой. Черная куртка покрыта серебряными кнопками, высокие сапоги. Над правым плечом поблескивала сферическая головка перекинутого за спину меча.
– Куда путь держишь?
– Куда королевская воля пошлет, – холодно ответил Аплегатт. На подобные вопросы он никогда не отвечал иначе.
Беловолосый какое-то время молчал, внимательно глядя на гонца. У него было неестественно бледное лицо и странные темные глаза.
– Королевская воля, – сказал он наконец неприятным, слегка хрипловатым голосом, – вероятно, велит тебе поспешить? Надо думать, тебе срочно в дорогу?
– А вам что до того? Кто вы такой, чтобы меня подгонять?
– Я – никто. – Белоголовый неприятно усмехнулся. – И не подгоняю тебя. Но на твоем месте я бы уехал поскорее. Не хочу, чтобы с тобой приключилось что-нибудь скверное.
На такие замечания Аплегатт тоже имел отработанный ответ. Короткий и четкий. Незадиристый и спокойный – но однозначно напоминающий, кому служит королевский гонец и что грозит тому, кто отважится тронуть гонца. Однако в голосе беловолосого было что-то такое, что удержало Аплегатта от привычного ответа.
– Надо дать лошади передохнуть, господин. Час, может, два.
– Понимаю, – кивнул белоголовый и поднял голову, как бы прислушиваясь к доходящим снаружи голосам. Аплегатт тоже прислушался, но услышал только сверчка.
– Ну что ж, отдыхай. – Белоголовый поправил ремень, наискось пересекающий грудь. – Только во двор не выходи. Что бы ни случилось, не выходи.
Аплегатт воздержался от вопросов. Он инстинктивно почувствовал, что так будет лучше. Наклонился к тарелке и возобновил поиски немногочисленных плавающих в супе шкварок. Когда поднял голову, белоголового в комнате уже не было.
Спустя две минуты заржала лошадь, стукнули копыта.
В комнату вошли трое мужчин. Увидев их, корчмарь принялся быстрее протирать кубки. Женщина с младенцем пододвинулась ближе к дремлющему мужу, разбудила его тычком локтя. Аплегатт подтянул к себе табурет, на котором лежали его пояс и корд.
Мужчины подошли к стойке, быстрыми оценивающими взглядами окинули гостей. Шли они медленно, позвякивая шпорами и оружием.
– Приветствую, милостивые государи, – откашлялся корчмарь. – Чего желаете?
– Водки, – сказал один, высокий и кряжистый, с длинными, как у обезьяны, руками, вооруженный двумя зерриканскими саблями, ремни которых крест-накрест пересекали грудь. – Хлебнешь, Профессор?
– Вполне позитивно, – согласился второй, поправляя сидящие на крючковатом носу очки из шлифованного голубоватого горного хрусталя в золотой оправе. – Если отравка не подпорчена какими-нито инградиенциями.
Корчмарь налил. Аплегатт заметил, что руки у него слегка дрожат. Мужчины прислонились спинами к стойке и не спеша потягивали из глиняных чарок.
– Великомилостивый сударь хозяин, – вдруг проговорил очкастый. – Полагаю не без резону, здесь недавно тому проезжали две дамы, интенсивно следующие в направлении Горс Велена.
– Тут много кто проезжает, – проворчал хозяин.
– Инкриминированных дам, – медленно продолжил очкастый, – ты не мог бы не квалифицировать. Одна из них черноволоса и сверхординарно красива. Ехала на вороном жеребце. Вторая, помоложе, светловолосая и зеленоглазая, вояжирует на серой в яблоках кобыле. Были здесь таковые вышепоименованные?
– Нет, – опередил корчмаря Аплегатт, неожиданно почувствовавший холод спиной. – Не были.
Опасность с серыми перьями. Горячий песок… 
– Гонец?
Аплегатт кивнул.
– Откуда и куда?
– Откуда и куда королевская воля пошлет.
– Дам, которыми я интересовался, акцидентально не было ль?
– Нет.
– Что-то больно прытко ты отрицаешь, – буркнул третий, высокий и худой как жердь. Волосы у него были черные и блестящие, словно намазаны жиром. – А мне не показалось, чтобы ты очень-то уж напрягал память.
– Перестань, Хеймо, – махнул рукой очкарик. – Это гонец. Не причиняй служивому сложностей. Как поименовывается сей пункт, хозяин?
– Анхор.
– До Горс Велена велика ли дистанция?
– Чего?
– Верст, говорю, сколько?
– Я верст не мерял. Но дня три езды будет…
– Верхом?
– На телеге.
– Эй! – вдруг вполголоса проговорил кряжистый, выпрямляясь и выглядывая во двор сквозь настежь распахнутые двери. – Глянь-ка, Профессор. Это кто такой? Уж не…
Очкарик тоже глянул во двор, и лицо у него неожиданно сморщилось.
– Да, – прошипел он. – Позитивно он. Однако посчастливилось нам.
– Погодим, пока войдет.
– Он не войдет. Он видел наших лошадей.
– Знает, кто мы…
– Заткнись, Йакса. Он что-то говорит.
– Предлагаю на выбор, – донесся со двора хрипловатый, но громкий голос, который Аплегатт узнал сразу же. – Один из вас выйдет и скажет мне, кто вас нанял. Тогда уедете отсюда без помех. Либо выйдете все трое. Я жду.
– Сукин сын, – буркнул черноволосый. – Знает. Что делать будем?
Очкарик медленно отставил чарку.
– То, за что нам заплатили.
Он поплевал на ладонь, пошевелил пальцами и вытащил меч. Увидев это, двое других тоже обнажили клинки. Хозяин раскрыл рот, чтобы крикнуть, но тут же захлопнул его под холодным взглядом из-под голубых очков.
– Всем сидеть, – прошипел очкарик. – И ни звука. Хеймо, как только он начнет, постарайся зайти ему сзади. Ну, парни, с Богом. Выходим.
Началось сразу же, как только они вышли. Удары, топот, звон оружия. Потом крик, от которого волосы встают дыбом.
Хозяин побледнел, женщина с синими обводами вокруг глаз глухо крикнула, обеими руками прижала младенца к груди. Кот на лежанке вскочил, выгнул спину, встопорщил щеткой хвост. Аплегатт быстро втиснулся со стулом в угол. Корд он держал на коленях, но из ножен не вынимал.
Со двора снова донесся топот ног, свист и звон клинков.
– Ах ты… – дико крикнул кто-то, и в этом крике, хоть и закончившемся грубым ругательством, было больше отчаяния, чем ярости. – Ты…
Свист клинка. И тут же высокий, пронзительный визг, который, казалось, разрывает воздух на клочки. Грохот, словно на доски рухнул тяжелый мешок с зерном. Со стороны коновязи стук копыт, ржание напуганных лошадей.
На досках снова удары, тяжелые, быстрые шаги бегущего человека. Женщина с ребенком прижалась к мужу, хозяин уперся спиной в стену. Аплегатт достал корд, все еще пряча оружие под столешницей. Бегущий человек направлялся прямо в комнату. Но прежде чем он оказался в дверях, просвистел клинок.
Человек вскрикнул и тут же ввалился в комнату. Казалось, он упадет на пороге, но нет, не упал. Медленно сделал несколько неуверенных шагов и только потом тяжело рухнул на середину комнаты, подняв пыль, накопившуюся в щелях пола. Обмякнув, он повалился лицом вниз, прижал руки и согнул ноги в коленях. Хрустальные очки со звоном упали на доски, превратившись в голубую кашу. Под неподвижным телом начала растекаться темная, поблескивающая лужа.
Никто не шелохнулся. Не издал ни звука.
В комнату вошел белоголовый.
Меч, который он до того держал в руке, он ловко сунул в ножны за спиной. Подошел к стойке, даже взглядом не удостоив лежащий на полу труп. Хозяин съежился.
– Паршивые люди… – хрипло сказал белоголовый. – Паршивые люди умерли. Когда придет судебный пристав, может оказаться, что за их головы назначена награда. Пусть поступит с ней, как сочтет нужным.
Хозяин усердно закивал.
– Может также случиться, – минуту спустя продолжил белоголовый, – что о судьбе этих паршивцев тебя станут расспрашивать их дружки либо товарищи. Этим скажешь, что их покусал Волк. И добавь, чтобы почаще оглядывались. Однажды, оглянувшись, они увидят Волка.

Когда три дня спустя Аплегатт добрался до ворот Третогора, было уже далеко за полночь. Он обозлился, потому что проторчал перед рвом и надорвал себе горло – стражники спали мертвецким сном и долго не открывали ворот. Чтобы полегчало, он принялся проклинать их аж до третьего колена. Потом с удовольствием слушал, как разбуженный начальник вахты пополняет его упреки новыми красочными деталями и пожеланиями в адрес кнехтовых матерей, бабок и прабабок. Разумеется, о том, чтобы ночью попасть к королю Визимиру, нечего было и мечтать. Впрочем, это оказалось Аплегатту только на руку – он рассчитывал проспать до зари, до утреннего колокола, но ошибся. Вместо того чтобы указать гонцу место для отдыха, его без проволочек проводили в кордегардию. В комнате ожидал не ипат, а другой человек, толстый и заносчивый – Дийкстра, доверенное лицо короля Редании. Дийкстра – гонец знал об этом – был уполномочен выслушивать сведения, предназначенные исключительно королю. Аплегатт вручил ему письма.
– Устное послание есть?
– Есть, милостивый государь.
– Выкладывай.
– «Демавенд – Визимиру, – выложил Аплегатт, прищуриваясь. – Первое: ряженые будут готовы во вторую ночь после июльского новолуния. Присмотри, чтобы Фольтест не подвел. Второе: Сбор Мудрил на Танедде я личным присутствием не почту и тебе не советую. Третье: Львенок мертв».
Дийкстра слегка поморщился, побарабанил пальцами по стеклу.
– Вот письма королю Демавенду. А устное послание… Слушай хорошо, запомни точно. Передашь своему королю слово в слово. Только ему. Никому больше. Никому, понял?
– Понял, милостивый государь.
– Сообщение такое: «Визимир – Демавенду. Ряженых остановить обязательно. Кто-то предал. Пламя собрал армию в Доль Ангре и ждет предлога». Повтори.
Аплегатт повторил.
– Хорошо, – кивнул Дийкстра. – Отправишься, как только взойдет солнце.
– Я пять дней в седле, милостивый государь. – Гонец потер ягодицы. – Поспать хотя бы до полудня… Позволите?
– А твой король Демавенд сейчас спит по ночам? А я сплю? За один только этот вопрос, парень, тебе следовало бы дать по морде. Перекусишь, потом немного передохнешь на сене. А на заре отправишься. Я велел дать тебе породистого жеребца, увидишь, скачет как вихрь. И не криви рожу. Возьми еще мешочек с экстрапремией, чтобы не болтал, мол, Визимир скупердяй.
– Премного благодарен.
– В лесах под Понтаром будь внимателен. Там видели «белок». Да и обычных разбойников в тех краях хватает.
– Ну это-то я знаю, милостивый государь. Знаете, что я видел три дня тому…
– И что ж ты видел?
Аплегатт быстро пересказал события в Анхоре. Дийкстра слушал, скрестив на груди огромные ручищи.
– Профессор… – задумчиво сказал он. – Хеймо Кантор и Коротышка Йакса. Убиты ведьмаком. В Анхоре, на тракте, ведущем в Горс Велен, то есть в Танедд, к Гарштангу… А Львенок мертв?
– Что вы сказали, господин?
– Ничего. – Дийкстра поднял голову. – Во всяком случае, не тебе. Отдыхай. А на заре – в путь.
Аплегатт съел, что подали, полежал немного, от усталости даже не смежив глаз, и перед рассветом уже был за воротами. Жеребчик действительно оказался хорош, но норовист. Аплегатт не любил таких коней.
Спина между левой лопаткой и позвоночником дико чесалась, не иначе блоха укусила, пока дремал в конюшне. А почесать не было никакой возможности.
Жеребчик заплясал, заржал. Гонец дал ему шпорой и послал в галоп.
Время торопило.

– Gar’ean, – прошипел Каирбр, выглядывая из ветвей дерева, с которого наблюдал за большаком. – En Dh’oine evall a straede!
Торувьель поднялась с земли, схватила пояс с мечом, препоясалась и носком ботинка ткнула в бедро Яевинна, который дремал рядом, в яме из-под вывороченного дерева. Эльф вскочил, зашипел, обжегшись о горячий песок, на который оперся рукой.
– Que suecc’s.
– Конник на дороге.
– Один? – Яевинн поднял лук и колчан. – Эй, Каирбр, всего один?
– Один. Подъезжает.
– Прикончим. Одним Dh’oine меньше.
– Успокойся, – схватила его за рукав Торувьель. – Зачем? Наше дело разведать – и к бригаде. Зачем убивать штатских на дорогах? Разве так борются за свободу?
– Именно так. Отодвинься.
– Если на дороге останется труп, первый же патруль поднимет шум. Армия начнет охоту. Прикроют броды, нам будет сложнее перейти на другой берег!
– Здесь мало кто ездит. Пока труп обнаружат, мы будем далеко.
– Верховой тоже уже далеко, – бросил с дерева Каирбр. – Надо было не трепаться, а стрелять. Теперь не достанешь. Тут добрых двести шагов.
– Из моей-то шестидесятифунтовки? – Яевинн погладил лук. – Тридцатидюймовой флейтой? К тому же тут не двести шагов. Самое большее – сто пятьдесят. Mire, que spar aen’kee.
– Перестань, Яевинн…
– Thaess aep, Toruviel.
Эльф повернул шапку так, чтобы ему не мешал прикрепленный к ней беличий хвост, быстро и сильно, до уха, натянул тетиву, прицелился и выстрелил.
Аплегатт ничего не услышал. Это была стрела с желобком вдоль стержня для увеличения жесткости и уменьшения веса, специально снабженная длинными узкими серыми перьями. Тройной острый как бритва наконечник врезался гонцу в спину между лопаткой и позвоночником. Острия были расположены под углом – вонзаясь в тело, наконечник повернулся словно винт, рассекая мышцы, разрывая кровеносные сосуды, круша кости. Аплегатт повалился грудью на шею коня и сполз на землю, словно мешок шерсти.
Песок на дороге был горяч, раскален солнцем так, что от него шел пар. Но гонец этого уже не почувствовал. Он умер мгновенно.

Глава вторая

Сказать, что я ее знал, было бы преувеличением. Думаю, кроме ведьмака и чародейки, никто ее не знал по-настоящему. Когда я увидел ее впервые, она не произвела на меня особого впечатления, даже несмотря на довольно необычные сопутствующие обстоятельства. Я знавал людей, утверждавших, будто сразу, с первой же встречи они ощущали дыхание смерти, исходящее от этой девочки. Мне она показалась совершенно обыкновенной, хотя я и знал, что обыкновенной-то она как раз и не была, – поэтому я настойчиво пытался усмотреть, обнаружить, почувствовать в ней необычность. Но ничего не заметил и ничего не почувствовал. Ничего, что могло стать сигналом, предчувствием либо предвестником позднейших трагических событий. Причиной которых была она. И тех, которые вызвала сама. 
Лютик. Полвека поэзии

У самого развилка, там, где кончался лес, были вкопаны в землю девять столбов. К вершине каждого прибито колесо от телеги. Над колесами кружило воронье, расклевывая и терзая трупы, привязанные к обручам и спицам. Столбы были слишком высокими, да и птицы все время заслоняли разлагающиеся на колесах останки, так что догадаться, кем были казненные, Йеннифэр и Цири не могли.
Ветер принес тошнотворный запах тления. Цири отвернулась и с отвращением поморщилась.
– Изумительная декорация. – Йеннифэр наклонилась в седле и сплюнула, забыв, что совсем недавно отругала Цири за подобный плевок. – Живописная и ароматная. Но почему здесь, на опушке леса? Обычно такие штуки устанавливают сразу за городскими стенами. Верно, добрые люди?
– Это «белки», благороднейшая госпожа, – поспешил пояснить, сдерживая запряженную в двуколку пегую лошаденку, один из бродячих торговцев, которых они догнали на развилке. – Эльфы на столбах-то. Потому и столбы в лесу стоят. Другим «белкам» на упреждение.
– Выходит, – взглянула на него чародейка, – взятых живьем скоя’таэлей привозят сюда…
– Эльфа, милсдарыня, – прервал торговец, – редко удается взять живьем. А ежели даже кого воины схватят, то в город везут, где оседлые нелюди обретаются. Когда они казнь на рынке посмотрят, у них сразу отпадает охота с «белками» якшаться. А когда в бою таких эльфов убивают, то трупы свозят на развилки и вешают на столбах. Порой издалека возят, совсем уж померших…
– Подумать только, – буркнула Йеннифэр, – а нам запрещают заниматься некромантией из уважения к величию смерти и бренности останков, коим полагаются покой, почести и церемониальные погребения…
– Что вы сказали, госпожа?
– Ничего. Поехали побыстрее, Цири, как можно дальше от этого места. Тьфу, у меня такое ощущение, будто я вся пропиталась вонью.
– Я тоже, ой-ей-ей, – сказала Цири, рысью объезжая двуколку торговца. – Поедем галопом, хорошо?
– Хорошо… Но не сумасшедшим же!

Вскоре показался город, огромный, окруженный стенами, утыканный башнями с островерхими блестящими крышами. А за городом в лучах утреннего солнца искрилось море, сине-зеленое, усеянное белыми пятнышками парусов. Цири осадила коня на краю песчаного обрыва, приподнялась в стременах, жадно втянула носом ароматный морской воздух.
– Горс Велен, – сказала Йеннифэр, подъезжая и останавливаясь рядом. – Вот и добрались. Возвращаемся на большак.
На большаке снова пошли легким галопом, оставив позади несколько воловьих упряжек и пешеходов, нагруженных вязанками хвороста и дров. Когда опередили всех и остались одни, чародейка остановилась и жестом сдержала Цири.
– Подъезжай поближе, – сказала она. – Еще ближе. Возьми поводья и веди моего коня. Мне нужны обе руки.
– Зачем?
– Возьми поводья.
Йеннифэр вынула из вьюка серебряное зеркальце, протерла, тихо проговорила заклинание. Зеркальце выскользнуло у нее из руки, поднялось и повисло над конской шеей, точно напротив лица чародейки. Цири удивленно вздохнула, облизнула губы.
Чародейка извлекла из вьюка гребень, сняла берет и несколько минут энергично расчесывала волосы. Цири молчала. Она знала, что во время этой процедуры Йеннифэр нельзя мешать или расспрашивать. Живописный и на первый взгляд неряшливый беспорядок ее крутых буйных локонов возникал в результате долгих стараний и немалых усилий.
Чародейка снова полезла во вьюк. Вдела в уши бриллиантовые серьги, а на запястьях защелкнула браслеты. Сняла шаль, расстегнула блузку, обнажая шею. Стала видна черная бархотка, украшенная обсидиановой звездой.
– Да! – не выдержала наконец Цири. – Я знаю, зачем ты это делаешь! Хочешь хорошо выглядеть, потому что едем в город! Угадала?
– Угадала.
– А я?
– Что – ты?
– Тоже хочу хорошо выглядеть! Я причешусь…
– Надень берет, – резко бросила Йеннифэр, по-прежнему вглядываясь в висящее над ушами лошади зеркальце. – На то самое место, где он был. И убери под него волосы.
Цири недовольно фыркнула, но послушалась тотчас. Она уже давно научилась различать оттенки голоса чародейки. Знала, когда можно поспорить, а когда нет.
Йеннифэр, уложив наконец локоны на лбу, достала из вьюка маленькую баночку зеленого стекла.
– Цири, – сказала она уже мягче. – Мы путешествуем тайно. А поездка еще не кончилась. Поэтому ты должна прятать волосы под беретом. Во всех городских воротах есть люди, которым платят за точные и незаметные наблюдения за путешествующими. Понимаешь?
– Нет, – нахально ответила Цири, натягивая поводья вороного жеребца чародейки. – Ты стала такой красивой, что у всех, кто выглянет из ворот, глаза на лоб повылазят! Тоже мне – скрытность!
– Город, к воротам которого мы направляемся, – усмехнулась Йеннифэр, – называется Горс Велен. Мне в Горс Велене таиться не надо, совсем, я бы сказала, наоборот. С тобой дело другое. Тебя никто не должен запомнить.
– Кто будет глядеть на тебя, запомнит и меня!
Чародейка раскрыла баночку, из которой повеяло сиренью и крыжовником. Взяв на указательный палец немного содержимого, втерла себе под глаза чуточку мази, потом сказала, все еще загадочно улыбаясь:
– Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь вообще обратил на тебя внимание.

Перед подъемным мостом стояла длинная колонна наездников и телег, у ворот толпились пешие, ожидающие своей очереди на досмотр. Цири ахнула, раздраженная перспективой долгого ожидания. Однако Йеннифэр выпрямилась в седле и направилась рысью, глядя поверх голов страждущих, а те быстро расступились, давая ей место и почтительно кланяясь. Стражники в длинных кольчугах сразу же заметили чародейку и освободили ей проход, не жалея древков копий, которыми подгоняли упрямых или слишком медлительных.
– Сюда, сюда, милостивая государыня! – крикнул один из стражников, таращась на Йеннифэр и бледнея. – Въезжайте здесь, прошу вас! А ну расступись! Расступись, хамы!
Спешно вызванный начальник вахты выглянул из кордегардии, хмурый и злой, но увидев Йеннифэр, покраснел, широко раскрыл глаза и рот и согнулся в низком поклоне.
– Покорно приветствую в Горс Велене, милостивая государыня, – пробормотал он, выпрямляясь и еще больше выпучивая глаза. – Я в твоем распоряжении… Могу ли чем-то услужить? Эскорт? Провожатый? Может, вызвать кого?
– Не требуется. – Йеннифэр выпрямилась в седле, глянула на него сверху. – Я пробуду в городе недолго. Еду на Танедд.
– Конечно, конечно… – Вояка переступил с ноги на ногу, не отрывая глаз от лица чародейки. Остальные стражники следовали примеру начальника. Цири гордо задрала голову, но тут же увидела, что на нее вообще никто не смотрит. Так, словно ее и вовсе не существует.
– Конечно, – повторил командир стражи. – На Танедд, да… На Сбор, конечно. А как же. В таком случае желаю…
– Благодарю. – Чародейка тронула коня, определенно не интересуясь, чего хотел пожелать ей командир. Цири потрусила следом. Стражники кланялись проезжающей Йеннифэр, не удостаивая девочку хотя бы взглядом.
– Даже имени твоего не спросили, – буркнула она, догоняя Йеннифэр и ловко объезжая пробитые в грязи колеи. – И куда едем – тоже! Ты их заколдовала?
– Не их. Себя. – Чародейка повернулась, и Цири громко ахнула. Глаза Йеннифэр горели фиолетовым огнем, а лицо пылало красотой. Слепящей. Вызывающей. Грозной. И неестественной.
– Зеленая баночка! – сразу догадалась Цири. – Что там было?
– Гламария. Эликсир, точнее, мазь для особых случаев. Послушай, тебе обязательно надо лезть в каждую лужу на дороге?
– Хочу ополоснуть лошади бабки!
– Дождя не было целый месяц. Это не вода, а помои и конская моча.
– А-а… Скажи, зачем тебе понадобился эликсир? Так уж важно было…
– Это Горс Велен, – прервала Йеннифэр. – Город, который своим благополучием в значительной степени обязан чародеям. Ты сама видела, как тут относятся к чародейкам. А мне не хотелось ни представляться, ни доказывать, кто я такая. Предпочитаю, чтобы это было ясно с первого взгляда. Вон за тем красным домом свернем влево. Шагом, Цири, сдерживай лошадь, еще собьешь какого-нибудь ребенка.
– А зачем мы сюда приехали?
– Я тебе уже говорила.
Цири фыркнула, поджала губы, сильно ткнула лошадь пяткой. Кобыла заплясала, чуть не наскочив на проезжающую мимо телегу. Возница привстал на козлах и собирался покрыть ее цветистой фурманской вязью, но увидев Йеннифэр, быстро сел и принялся внимательно изучать состояние собственных башмаков.
– Еще один такой фортель, – процедила Йеннифэр, – и мы повздорим. Ты ведешь себя как юная коза. Мне стыдно за тебя.
– Ты намерена отдать меня в какую-то школу, да? Я не хочу!
– Тише. Люди смотрят.
– На тебя смотрят, не на меня! Не хочу я ни в какую школу! Ты обещала, что всегда будешь со мной, а теперь собираешься бросить! Одну. Я не хочу быть одна!
– И не будешь. В школе много девочек твоего возраста. Заведешь подружек.
– Не нужны мне подружки. Я хочу быть с тобой и с… Я думала, что…
Йеннифэр быстро обернулась.
– Что ты думала?
– Что мы едем к Геральту, – вызывающе подняла голову Цири. – Я прекрасно знаю, о чем ты думала всю дорогу. И почему вздыхала ночью.
– Довольно, – прошипела чародейка, а блеск ее горящих глаз заставил Цири вжаться лицом в гриву лошади. – Слишком уж ты разговорилась. Напоминаю: время, когда ты могла возражать, ушло. И случилось это по твоей собственной воле. Теперь ты должна слушаться. И делать то, что я прикажу. Поняла?
Цири кивнула.
– Да, что прикажу. И это будет для тебя лучше всего. Всегда. Поэтому ты будешь слушаться меня и выполнять все мои распоряжения, ясно? Останови лошадь. Мы на месте.
– Это школа? – буркнула Цири, окидывая взглядом внушительный фасад дома. – Это уже…
– Ни слова больше. Слезай. И веди себя как положено. Это не школа, школа находится в Аретузе, а не в Горс Велене. Это банк.
– Зачем нам банк?
– Подумай. Слезай, я сказала. Да не в лужу! Оставь лошадь, для этого есть слуги, сними перчатки. В банк в перчатках для езды не входят. Взгляни на меня. Поправь берет. Выровняй воротничок. Выпрямись. Не знаешь, что делать с руками? Так не делай ничего!
Цири вздохнула.
Высыпавшие из здания служащие были краснолюдами. Цири внимательно приглядывалась к ним. Такие же невысокие и бородатые крепыши, они тем не менее ничем не походили на ее друга Ярпена Зигрина и его ребят. Служащие были какие-то безликие, одинаково одетые, никакие. И раболепные, чего об Ярпене и его ребятах сказать было никак нельзя.
Йеннифэр и Цири вошли. Магический эликсир чародейки продолжал действовать, поэтому появление Йеннифэр тут же вызвало великое возбуждение, беготню, поклоны, дальнейшие раболепные и покорные пожелания и заверения в готовности услужить, конец чему положило лишь появление невероятно толстого, богато одетого белобородого краснолюда.
– Уважаемая Йеннифэр! – загудел краснолюд, позвякивая золотой цепью, свисавшей с могучей шеи значительно ниже белой бороды. – Какая неожиданность! И какая честь! Прошу, прошу в контору! А вы там, не стоять, не глазеть! За работу! К счетам! Абакам! Вильфли, немедленно в контору бутылку Кастель де Нефа, года… Ну сам знаешь какого. Живо, одна нога тут, другая там! Изволь, изволь. Йеннифэр, истинное удовольствие видеть тебя. Ты смотришься… Ах, черт возьми, аж дух захватывает!
– Ты тоже, – улыбнулась чародейка, – недурственно держишься, Джианкарди.
– Надеюсь. Прошу, прошу ко мне в контору. Ах нет, нет, как можно, вы первыми. Ты же знаешь дорогу, Йеннифэр.
В конторе было темновато и приятно прохладно, в воздухе стоял аромат, который Цири помнила по башне писаря Ярре, – запах чернил, пергамента и пыли, покрывавшей дубовую мебель, гобелены и старые книги.
– Прошу вас, присаживайтесь. – Банкир отодвинул от стола тяжелое кресло для Йеннифэр, окинул Цири внимательным взглядом. – Хмм…
– Дай ей какую-нибудь книгу, Мольнар, – небрежно бросила чародейка, заметив его взгляд. – Она обожает книги. Сядет в конце стола и не будет нам мешать. Верно, Цири?
Цири не сочла нужным подтверждать.
– Книгу, хм, – обеспокоился краснолюд, подходя к шкафу. – Что у нас тут есть? Вот книга прихода и расхода… Нет, не то. Пошлины и торговые оплаты… Тоже нет. Кредит и рембурс? Нет? О, а это как сюда попало? Черт его знает… Но, пожалуй, это будет в самый раз. Пожалуйста, девочка.
Книга называлась «Physiologus» и была очень старой и очень потрепанной. Цири осторожно перевернула обложку и несколько страниц. Фолиант заинтересовал ее сразу же, потому что повествовал о таинственных чудовищах и бестиях и был полон гравюр. Несколько следующих минут она старалась делить интерес между книгой и беседой чародейки с банкиром.
– Есть какие-нибудь письма, Мольнар?
– Нет. – Банкир налил вина Йеннифэр и себе. – Ни одного нового. Последнее поступило месяц назад. Я переслал тебе условленным образом.
– Я получила. Благодарю. А случайно… кто-нибудь этими письмами не интересовался?
– Здесь – нет, – улыбнулся Мольнар Джианкарди. – Но ты точно выбрала мишень, дорогая моя. Банк Вивальди доверительно информировал меня, что письма пытались выследить. Кроме того, их филиал в Венгерберге выявил попытку проследить операции на твоем личном счете. Один из работников оказался нелояльным…
Банкир осекся, глянул на чародейку из-под кустистых бровей. Цири прислушалась. Йеннифэр молчала, поигрывая обсидиановой звездой.
– Вивальди, – понизил голос Джианкарди, – не мог либо не хотел вести следствие. Нелояльный и скорый на подкуп служащий по пьянке свалился в канаву и захлебнулся. Несчастный случай. Жаль. Слишком быстро, слишком неосмотрительно…
– Потеря невелика, а сожаление кратко, – надула губы чародейка. – Я знаю, кого интересуют мои письма и счета, следствие у Вивальди не дало бы ничего нового.
– Коли ты так считаешь… – Джианкарди почесал бороду. – Едешь на Танедд? На Большой Сбор чародеев?
– Именно.
– Решать судьбы мира?
– Зачем преувеличивать?
– Всякие слухи ходят, – сухо проговорил банкир. – И всякое творится.
– Например, если не секрет?
– С прошлого года, – сказал Джианкарди, поглаживая бороду, – наблюдаются удивительные сдвиги в налоговой политике… Знаю, тебя это не интересует…
– Говори.
– Двойной размер подушного налога и налога на зимний постой, а также налога, который берут непосредственно армейские власти. Все купцы и предприниматели должны дополнительно платить в королевскую казну «десятый грош», совершенно новый налог, один грош от каждого нобеля оборота. Краснолюды, гномы, эльфы и низушки, кроме того, платят повышенную подушную и подымную пошлины, а ежели ведут торговую либо производственную деятельность, то сверх того еще облагаются обязательной нелюдской «дарственной» податью, составляющей десять со ста. Таким образом, я отчисляю в казну больше шестидесяти процентов дохода. Мой банк, включая филиалы, дает Четырем Королевствам шестьсот гривен в год. К твоему сведению, это почти в три раза больше, чем богатый герцог или граф платит кварты в королевскую казну.
– А люди дарственной на армию не облагаются?
– Нет. Платят только подушные и постойные.
– Получается, – покачала головой чародейка, – что краснолюды и другие нелюди финансируют проводящуюся в лесах кампанию против скоя’таэлей. Я ожидала чего-нибудь подобного. Но, прости, что общего у налогов со Сбором на Танедде?
– После ваших сборов всегда что-то происходит, – буркнул банкир. – Впрочем, надеюсь, на этот раз ничего страшного не случится, а наоборот – вдруг да прекратятся эти странные скачки цен. Был бы очень рад.
– Поясни.
Джианкарди раскинулся в кресле и сплел руки на прикрытом бородой животе.
– Я занимаюсь своим ремеслом немало лет. Достаточно долго, чтобы научиться увязывать некоторые движения цен с определенными фактами. Последнее время сильно подскочили цены на драгоценные камни. На них повысился спрос.
– Обменивают наличные на драгоценности, чтобы избежать потерь на колебаниях курса и паритета монет?
– И это тоже. Кроме того, у камней еще одно огромное преимущество: лежащий в кармане кошелек с несколькими унциями бриллиантов равняется по стоимости примерно пятидесяти гривнам, а такая сумма в монетах весит двадцать пять фунтов и требует солидного мешка. С кошельком в кармане можно бежать гораздо быстрее, чем с мешком на плечах. Да и обе руки свободны, что тоже немаловажно. Одной рукой можно держать жену, а второй, если потребуется, – кое-кому и тумака отвесить.
Цири негромко фыркнула, но Йеннифэр тут же успокоила ее грозным взглядом.
– Значит, – подняла она голову, – есть такие, кто уже заранее готовится к бегству. Интересно куда?
– Больше всего ценится дальний Север. Хенгфорс, Ковир, Повисс. Во-первых, потому что это действительно далеко, во-вторых, эти государства нейтральны и у них хорошие отношения с Нильфгаардом.
– Понимаю. – Ехидная ухмылка не сходила с уст чародейки. – Итак, бриллианты в карман, жену за руку – и на Север… Не рановато ли? Впрочем, Бог с ними. Что еще дорожает, Мольнар?
– Лодки.
– Что-что?
– Лодки, – осклабившись, повторил банкир. – Все корабелы с побережья строят лодки, заказанные квартирмейстерством короля Фольтеста. Квартирмейстеры платят хорошо и постоянно делают заказы. Если у тебя есть свободный капитал, Йеннифэр, вложи в лодки. Золотое дело. Изготовляешь челн из камыша и коры, выставляешь счет на баркас из первосортной сосны, выручкой делишься с квартирмейстером…
– Не дури, Джианкарди! Говори, в чем дело.
– Лодки, – неохотно сказал банкир, глядя в бревенчатый потолок, – транспортируют на юг, к Яруге, в Содден и Бругге. Но, насколько мне известно, их используют не для ловли рыбы, а прячут в лесах вдоль правого берега. Солдаты вроде бы часами тренируются садиться в них и вылезать. Пока – на суше.
– Ага. – Йеннифэр закусила губу. – Но почему некоторые так спешат на север? Яруга-то на юге.
– Существует обоснованное опасение, – буркнул банкир, поглядывая на Цири, – что император Эмгыр вар Эмрейс не будет в восторге, узнав, что упомянутые лодки спущены на воду. Некоторые полагают, что такое действие может Эмгыра разозлить, и тогда лучше быть как можно дальше от нильфгаардских границ… Черт, хотя бы до жатвы. Ежели жатва будет позади, вздохну с облегчением. Если чему быть, это случится до жатвы.
– Урожай будет в амбарах, – медленно проговорила Йеннифэр.
– Верно. Коней трудно пасти на стерне, а крепости с полными амбарами придется осаждать долго… Погода благоприятствует землепашцам, и урожай обещает быть недурным… Да, погода исключительно хороша. Солнышко припекает, ждет не дождется дождя… А Яруга в Доль Ангре очень мелка… Ее легко перейти. В обе стороны.
– Почему Доль Ангра?
– Надеюсь, – банкир погладил бороду, сверля чародейку острым взглядом, – тебе можно доверять?
– Как всегда, Джианкарди. Ничего не изменилось.
– Доль Ангра, – медленно проговорил банкир, – это Лирия и Аэдирн, у которых военный союз с Темерией. Уж не думаешь ли ты, что Фольтест покупает лодки для себя?
– Нет, – протянула чародейка. – Не думаю. Благодарю за информацию, Мольнар. Как знать, возможно, ты и прав. Может, на Сборе нам удастся повлиять на судьбы мира и населяющих его людей?
– Не забудьте о краснолюдах, – сказал Джианкарди, – и их банках.
– Постараемся. Кстати, коли уж мы об этом заговорили…
– Внимательно слушаю.
– У меня были расходы, Мольнар. А если я сниму со счета у Вивальди, опять кто-нибудь попробует утопиться, так что…
– Йеннифэр, – прервал краснолюд, – ты у меня пользуешься неограниченным кредитом. Погром в Венгерберге случился очень давно. Возможно, ты забыла, но я не забуду никогда. Никто из семейства Джианкарди не забудет. Сколько тебе нужно?
– Тысячу пятьсот темерских оренов с переводом на филиал Чианфанелли в Элландере на адрес храма Мелитэле.
– Принято. Приятный перевод – взносы в пользу храмов не облагаются налогами. Что еще?
– Сколько сейчас платят за обучение в школе в Аретузе?
Цири прислушалась.
– Тысячу двести новиградских крон, – сказал Джианкарди. – Для учениц не жалеют ничего, живут в Аретузе как принцессы. А ими кормится половина города – портные, сапожники, кондитеры, поставщики…
– Знаю. Внеси две тысячи на счет школы. Анонимно. С указанием, что это за зачисление и задаток за обучение. Одной ученицы.
Джианкарди отложил перо, взглянул на Цири, понимающе улыбнулся. Цири, сделав вид, будто изучает книгу, внимательно слушала.
– Все, Йеннифэр?
– Еще триста новиградских крон для меня. Наличными. Для Сбора на Танедде мне потребуются по меньшей мере три платья.
– Зачем тебе наличные? Дам банковский чек. На пятьсот. Импортные ткани тоже чертовски подорожали, а ведь ты не станешь надевать шерсть или лен. И если что-либо потребуется тебе или ученице в Аретузе, мои склады и магазины в твоем распоряжении.
– Благодарю. На какой процент договоримся?
– Проценты, – поднял голову краснолюд, – ты заплатила семье Джианкарди авансом, Йеннифэр. Во время погрома в Венгерберге. Не будем об этом.
– Не люблю таких долгов, Мольнар.
– Я тоже. Но я – купец, краснолюд дела. Я знаю, что такое обязательность. Знаю ей цену. Повторяю: не будем больше об этом. Со всем, о чем ты просила, покончено. О чем не просила – тоже.
Йеннифэр подняла брови.
– Некий близкий тебе ведьмак, – хохотнул Джианкарди, – недавно посетил городок Дорьян. Мне донесли, что он там задолжал ростовщику сто крон. Ростовщик работает на меня. Я покрою этот долг, Йеннифэр.
Чародейка кинула взгляд на Цири, сильно поморщилась.
– Мольнар. Не суй пальцы в дверь, в которой испортились петли. Сомневаюсь, чтобы он все еще считал меня близкой, а если узнает о покрытии долга, возненавидит вконец. Ты ведь его знаешь, он честолюбив до идиотизма. И давно он был в Дорьяне?
– Дней десять назад. Потом его видели в Малом Логе. Оттуда, как мне сообщили, поехал в Хирунд, потому что получил задание от тамошних фермеров. Как обычно, прикончить какое-то чудовище…
– И за это, как обычно, ему заплатят деньгами, – голос Йеннифэр слегка изменился, – которых, как обычно же, ему едва хватит на лечение, если чудовище его покорежит. Как обычно. Если ты, Мольнар, действительно хочешь что-то для меня сделать, свяжись с фермерами в Хирунде, пусть увеличат вознаграждение. Так, чтобы ему было на что жить.
– Как обычно, – фыркнул Джианкарди. – А если он все-таки узнает об этом?
Йеннифэр уставилась на Цири, которая смотрела на них и слушала, даже не пытаясь изображать заинтересованность Physiologus’ом.
– От кого бы это?
Цири опустила глаза. Банкир многозначительно улыбнулся, погладил бороду.
– Перед тем как выбраться на Танедд, ты направишься в сторону Хирунда? Случайно, конечно?
– Нет, – отвела глаза чародейка. – Не направлюсь. Сменим тему, Мольнар.
Джианкарди снова погладил бороду, глянул на Цири. Цири опустила голову, закашлялась и заерзала на стуле.
– Верно, – согласился банкир, – пора сменить тему. Но твоей подопечной явно наскучила книга… и наши разговоры. А то, о чем я теперь хотел бы с тобой поговорить, наскучит ей, мне кажется, еще больше… Судьбы мира, судьбы краснолюдов этого мира, судьбы их банков – ах, какая скучная тема для юных дев, будущих выпускниц Аретузы! Приподними немного свои крылышки, Йеннифэр. Дай ей прогуляться по городу…
– Ох, да! – крикнула Цири.
Чародейка передернулась и уже собралась было возразить, но вдруг передумала. Цири не была уверена, но ей показалось, что причиной тому стало еле заметное движение глаз, сопровождавшее предложение банкира.
– Пусть девочка осмотрит достопримечательности славного града Горс Велена, – добавил Джианкарди, широко улыбаясь. – Ей положено немного свободы перед… Аретузой. А мы тут еще чуточку поболтаем кое о чем… хм… личном. Нет, я не предлагаю ребенку бродить в одиночку, хоть это и безопасный город. Я дам ей спутника и защитника – одного из моих младших коллег…
– Прости, Мольнар, – Йеннифэр не ответила на улыбку, – но мне кажется, что в нынешние времена даже в безопасном городе общество краснолюда…
– У меня и в мыслях не было, – притворно возмутился Джианкарди, – предлагать в спутники краснолюда. Клерк, о котором я говорю, сын уважаемого купца, человека, я бы так сказал, до последней морщинки. Ты думала, у меня работают только краснолюды? Эй, Вильфли! Кликни-ка сюда Фабио, одна нога тут, другая…
– Цири. – Чародейка подошла к девочке, слегка наклонилась. – Только без глупостей, чтобы мне не пришлось краснеть. А с клерком – язык за зубами, поняла? Поклянись, что будешь следить за действиями и словами. Не кивай. Обещания дают в полный голос.
– Обещаю, госпожа Йеннифэр.
– Время от времени посматривай на солнце. В полдень вернешься. Точно. А если… Нет, не думаю, чтобы кто-то тебя узнал. Но если увидишь, что кто-то слишком уж внимательно на тебя поглядывает…
Чародейка открыла кошелек, достала небольшой, покрытый рунами хризопраз в форме песочных часов.
– Спрячь в кошелек. Не потеряй. В случае чего… Заклинание помнишь? Только аккуратно, активация дает сильное эхо, а действующий амулет испускает волны. Если вблизи окажется кто-то восприимчивый к магии, ты себя не замаскируешь, а совсем наоборот. Да, вот еще тебе… Если захочешь что-нибудь купить.
– Спасибо, госпожа Йеннифэр. – Цири положила амулет и монеты в кошелек, с любопытством взглянула на вбежавшего в контору мальчика. Мальчик был веснушчат, волнистые каштановые волосы ниспадали ему на высокий воротник серой униформы клерка.
– Фабио Сахс, – представил мальчика Джианкарди.
Тот почтительно поклонился.
– Фабио, это госпожа Йеннифэр, наша почетная гостья и уважаемая клиентка. А мазель, ее воспитанница, желает посетить город. Будешь ее провожатым и защитником.
Мальчик снова поклонился, на этот раз явно в сторону Цири.
– Цири, – холодно сказала Йеннифэр, – встань, пожалуйста.
Цири встала, немного удивленная, потому что знала: обычай этого не требует. И тут же поняла. Клерк, выглядевший ее ровесником, был на голову ниже.
– Мольнар, – сказала чародейка. – Кто кого будет защищать? Не мог дать кого-нибудь посолиднее?
Мальчик покраснел и вопросительно глянул на хозяина. Джианкарди кивнул. Клерк снова поклонился.
– Милостивая государыня, – проговорил он свободно и без тени смущения. – Возможно, я и невелик ростом, но на меня можно положиться. Я хорошо знаю город, пригороды и всю округу. В случае нужды буду защищать мазель в полную силу. А когда я, Фабио Сахс Младший, сын Фабио Сахса, делаю что-то в полную силу… то мало кто из тех, что покрупнее, сравняется со мной.
Йеннифэр несколько секунд глядела на мальчика, потом повернулась к банкиру.
– Поздравляю, Мольнар. Ты умеешь подбирать сотрудников. В будущем твой младший клерк не раз порадует тебя. Истинно благородный металл высшей пробы красиво звучит, когда по нему ударишь. Цири, с полным доверием отдаю тебя под опеку Фабио, сына Фабио, поскольку это мужчина серьезный и достойный доверия.
Мальчик покраснел до корней каштановых волос. Цири почувствовала, что тоже зарумянилась.
– Фабио. – Краснолюд открыл шкатулку, покопался в звонком содержимом. – Вот тебе полнобеля и три… и два пятака. На случай, если мазель выскажет какое-либо пожелание. Если не выскажет, вернешь. Ну, можете идти.
– В полдень, Цири, – напомнила Йеннифэр. – Ни минутой позже.
– Помню, помню.
– Меня зовут Фабио, – сказал мальчик, как только они сбежали по ступеням и вышли на шумную улицу. – А тебя – Цири, да?
– Да.
– Что бы ты хотела посмотреть в Горс Велене, Цири? Главную улицу? Переулок мастеров золотых дел? Морской порт? А может, рынок и ярмарку?
– Все.
– Хм… – задумался мальчик. – Времени у нас только до полудня… Лучше всего пойти на рынок. Сегодня базарный день, там можно увидеть много интересного! Но сначала поднимемся на стену, оттуда виден весь залив и знаменитый остров Танедд. Согласна?
– Пошли.
По улице тарахтели телеги, тащились лошади и волы, бондари катили бочки, кругом – шум, гам и суета. Цири немного ошарашило движение и кажущийся беспорядок, она оступилась и вместо деревянного тротуара влезла по щиколотки в грязь и навоз. Фабио хотел взять ее за руку, но она вырвалась:
– Еще чего! Я сама ходить умею!
– Хм… Ну да. Тогда пошли. Сейчас мы на главной улице. Называется она Карод и связывает Главные и Морские ворота. В ту сторону ведет к ратуше. Видишь башню с золотым петушком? Это и есть ратуша. А там вон, где цветная вывеска, – трактир «Под расшнурованным корсетом». Но туда, хм… туда мы не пойдем. Давай срежем дорогу, пройдем по Окружной улице через рыбный рынок.
Они свернули в переулок и вышли прямо на небольшую площадь, втиснувшуюся между стенами домов. Площадь была забита прилавками, бочками и кадками, из которых бил сильный запах рыбы. Тут шла оживленная и шумная торговля, перекупщики, продавцы и покупатели старались перекричать кружащих надо всем чаек. У стены сидели кошки, делая вид, будто рыба их вообще не интересует.
– Твоя госпожа, – вдруг сказал Фабио, лавируя между прилавками, – очень строгая.
– Знаю.
– Она тебе не родная, верно?
– Да. А как ты догадался?
– Сразу видно! Она очень красивая, – сказал Фабио с жестоким, разоружающим откровением совсем еще молодого человека.
Цири повернулась словно пружина, но прежде чем успела ответить Фабио какой-нибудь колкостью относительно его веснушек и роста, мальчик уже тащил ее между тележками, бочками и прилавками, одновременно объясняя, что возвышающаяся над площадью башня называется «Воровская», что камни для ее постройки брали со дна морского и что растущие около нее деревья называются пальмами.
– Ты ужасно неразговорчивая, Цири, – неожиданно заметил он.
– Я? – изобразила она удивление. – Ничего подобного! Просто внимательно тебя слушаю. Знаешь, ты рассказываешь очень интересно. Я как раз хотела тебя спросить…
– О чем?
– А далеко отсюда до… до города Аретузы?
– Совсем близко. Только Аретуза вовсе не город. Поднимемся на стену, покажу.
Стена была высокая, с крутыми ступенями. Фабио вспотел и задыхался, и неудивительно: он не закрывал рта, сообщил Цири, что стена, окружающая Горс Велен, построена недавно, она гораздо моложе самого города, возведенного еще эльфами, сказал, что в ней тридцать пять футов высоты и что это так называемая казематная кладка, сложенная из тесаного камня и необожженного кирпича, то есть материала, лучше других выдерживающего удары таранов.
Наверху их охватил морской ветер. Цири с удовольствием вдыхала его после плотной и неподвижной духоты города. Она оперлась локтями о край стены, глядя сверху на расцвеченный парусами порт.
– Что это, Фабио? Вон та гора?
– Остров Танедд.
Остров, казалось, был совсем близко. И походил не на остров, а на вколоченный в морское дно гигантский каменный столб, огромный зиккурат, спеленутый змеящимся серпантином дороги, террасами и зигзагами лестниц. На террасах зеленели рощицы и сады, а из зелени проглядывали прилепившиеся к скалам, будто ласточкины гнезда, белые островерхие башни и изящные купола, венчающие группы окруженных галереями зданий, которые, похоже, были возведены не хитроумными строителями, а вырезаны в склонах горы, вздымающейся из морской пучины.
– Все это создали эльфы, – пояснил Фабио. – Говорят, с помощью эльфьей магии. Однако уже с незапамятных времен Танедд принадлежит чародеям. Ближе к вершине, там, где – видишь? – блестят на солнце купола, расположен дворец Гарштанг. В нем через несколько дней откроется Большой Сбор магиков. А вон там, смотри, уже на самой вершине, высокая одинокая башня с зубцами. Это Тор Лара, Башня Чайки.
– Туда можно попасть по суше? Это же близко.
– Можно. Есть мост, он соединяет берег залива с островом. Его отсюда не видно, деревья заслоняют. А видишь красные крыши у подножия горы? Это дворец Локсия. Туда-то и ведет мост. Только через Локсию можно пройти к дороге, ведущей на верхние террасы.
– А туда, где вон те миленькие галерейки и мостики? И сады? Как они держатся на камнях и не падают? Что это за дворец?
– Это и есть Аретуза, которая тебя интересовала. Знаменитая школа для юных чародеек.
– Ах, – Цири облизнула губы, – так это там… Слушай, Фабио…
– Слушаю.
– Ты хоть иногда встречаешь молодых чародеек, которые учатся в школе? Ну в Аретузе?
Мальчик удивленно взглянул на нее.
– Что ты! Никогда! С ними никто не встречается! Им запрещено покидать остров и выходить в город. А на территорию школы никого вообще не пропускают. Даже бургграфа и судебного исполнителя. Если у них возникает какое-то дело к чародейкам, они могут пройти только в Локсию. На самый нижний уровень.
– Так я и думала, – покачала головой Цири, не отрывая глаз от горящих золотом крыш Аретузы. – Прям не школа, а тюрьма какая-то! На острове, на скале, да еще и над пропастью. Тюрьма – и вся недолга.
– Вообще-то да, – согласился Фабио, немного подумав. – Оттуда довольно трудно выйти… Только там не как в тюрьме. Просто ученицы – молодые девушки. Их надо охранять…
– От чего?
– Ну… – замялся мальчик. – Ты же знаешь…
– Не знаю.
– Хм… Я думаю… Ох, Цири, никто же их не запирает в школе. Они сами хотят…
– Ну конечно. – Цири шельмовски улыбнулась. – Хотят – вот и сидят в своей тюрьме. Не хотели б, так не дали бы себя запереть. Все так просто – надо только вовремя сбежать. Еще до того, как туда попадешь, потому как потом может быть труднее…
– Как это – сбежать? А куда им…
– Им, – прервала Цири, – вероятно, некуда, бедняжкам. Фабио? А где город… Хирунд?
Мальчик удивленно глянул на нее.
– Хирунд не город. Это ферма. Большая ферма. Там есть сады и огороды, поставляющие овощи и фрукты всем городам в округе. Есть пруды, в которых разводят карпов и других рыб…
– И далеко до этого Хирунда? В какую сторону? Покажи.
– Зачем тебе?
– Покажи, прошу тебя.
– Видишь дорогу, ведущую на запад? Там, где телеги? По ней как раз и едут в Хирунд. Верст пятнадцать, все время лесами.
– Пятнадцать верст, – повторила Цири. – Недалеко, если конь хороший… Спасибо, Фабио.
– За что?
– Не важно. Теперь проводи меня на рынок. Ты обещал.
– Пошли.
Такой толчеи, суеты, сутолоки и гомона, какие встретили их на рынке Горс Велена, Цири еще видеть не доводилось. Шумный рыбный базар, через который они недавно проходили, по сравнению с рынком показался бы тихим храмом. Площадь была огромной, и все-таки Цири казалось, что пройти на территорию ярмарки невозможно. Оставалось лишь взглянуть издалека. Однако Фабио смело врезался в спрессованную толпу, волоча девочку за собой. У Цири сразу же закружилась голова.
Продавцы вопили, покупатели орали еще громче, затерявшиеся в толкотне дети выли и стенали. Мычали коровы, блеяли овцы, кудахтали куры и гоготали гуси. Ремесленники-краснолюды яростно колотили молотками по каким-то железякам, а когда прерывали свое занятие, чтобы напиться, начинали жутко ругаться. В нескольких точках площади надрывались пищалки, гусли и цимбалы, видимо, там давали концерты ваганты и музыканты. Вдобавок ко всему кто-то невидимый в этом бедламе, но наверняка не музыкант, без устали дул в латунную трубу.
Цири отскочила от трусившей прямо на нее, пронзительно визжащей свиньи и налетела на клетку с курами. Ее толкнули, она наступила на что-то мягкое и мяукающее.
Шарахнулась, чуть не угодив под копыта огромной, вонючей, отвратной и ужасающе странной скотины, расталкивающей людей косматыми боками.
– Что это было? – ойкнула она, пытаясь удержаться на ногах. – А, Фабио?
– Верблюд. Не бойся!
– А я и не боюсь! Тоже мне! Подумаешь вербульд!!!
Она с любопытством оглядывалась. Понаблюдала за работой низушков, на глазах у всех изготовлявших изящные бурдюки из козьей шкуры, повосхищалась прелестными куклами, которых предлагали на своем прилавке две полуэльфки. Долго рассматривала изделия из малахита и яшмы, выставленные на продажу угрюмым и все время бурчащим гномом. С интересом и знанием дела осмотрела мечи в мастерской оружейника. Остановилась около девушек, плетущих корзинки из ивы, и пришла к выводу, что нет ничего хуже такой работы.
«Трубодуй» перестал надрываться. Вероятнее всего, его прикончили.
– Чем так вкусно пахнет?
– Пончиками. – Фабио пощупал кошелек. – Хочешь попробовать один?
– Хочу попробовать два.
Продавец подал три пончика, принял пятак и сдал четыре медяка, один из которых переломил пополам. Цири, уже немного освоившаяся, с интересом наблюдала за операцией продавца, жадно поглощая первый пончик.
– Не отсюда ли, – спросила она, принимаясь за второй, – пошла поговорка «ломаного гроша не стоит»?
– Отсюда. – Фабио прикончил свой пончик. – Ведь монет меньше гроша не существует. А там, откуда ты родом, полугроши не в ходу?
– Нет. – Цири облизнула пальцы. – Там, откуда я родом, в ходу золотые дукаты. Кроме того, все это ломанье было бессмысленным и ненужным.
– Почему?
– Потому что я хочу съесть третий пончик.
Заполненные сливовым повидлом пончики подействовали как самый волшебный эликсир. У Цири поднялось настроение, и бурлящая народом площадь перестала ее пугать, изумлять и даже начала нравиться. Она больше не позволяла Фабио тащить себя, а сама потянула его в самую гущу, к тому месту, с которого кто-то произносил речь, забравшись на импровизированную трибуну из бочек. Оратором оказался престарелый толстяк. По бритой голове и коричневому балахону Цири признала в нем бродячего жреца. Ей уже встречались такие, время от времени они навещали храм Мелитэле в Элландере. Мать Нэннеке никогда не называла их иначе как «эти дурные фанатики».
– Един на свете закон! – рычал толстый жрец. – Божий закон! Вся природа подчинена этому закону, вся земля и все, что на сей земле произрастает! А чары и магия – противны сему закону. Проклятие чародеям, близок уже день гнева, когда огонь небес поразит их богомерзкий остров! Рухнут стены Локсии, Аретузы и Гарштанга, за коими собираются ныне эти безбожники, плетущие козни! Рухнут эти стены…
– И придется, мать их перемать, все заново возводить, – буркнул стоящий рядом с Цири подмастерье в одежде, умаруханной известью.
– Увещеваю вас, люди добрые и благочестивые, – не унимался жрец, – не верьте чародеям, не обращайтесь к ним за советами и с просьбами. Не позволяйте им соблазнять себя ни видом роскошным, ни речью гладкой, ибо истину говорю вам, чародеи оные есть аки гробы повапленные, снаружи прекрасные, изнутри же гнили и истлевших костей полные!
– Гляньте на него, – проговорила молодая женщина с корзинкой, полной моркови, – вот треплется! На магиков, вишь ты, лает, потому как завидует, вот и все.
– Точно, – поддакнул каменщик, – у самого, ишь, башка словно яйцо лысая, а брюхо аж до колен. А чародеи – вона какие красивые, не плешивеют, не брюхатят… А чародейки, ого, сама красотища…
– Ибо твои раскрасавицы души дьяволу запродали! – крикнул невысокий типчик с сапожным молотком за поясом.
– Глуп ты, подошва гнилая. Если б не добрые тетки с Аретузы, ты б давно с сумой по миру пошел! Им скажи спасибо, что есть чего жрать.
Фабио потянул Цири за рукав, и они снова нырнули в толпу, которая понесла их к центру площади. Послышался грохот бубна и громкие крики, призывающие к тишине. Толпа и не думала замолкать, но глашатаю с деревянного помоста это вовсе не мешало. У него был зычный, хорошо поставленный голос, и он умел им пользоваться.
– Возвещаю, – заорал он, развернув рулон пергамента, – что Гуго Ансбах, низушек по рождению, объявлен вне закона, ибо злоумышленникам-эльфам, кои «белками» именуются, в доме своем ночлег и приют доставил. То же самое Юстин Ингвар, кузнец, краснолюд по рождению, коий негодникам оным наконечники для стрел ковал. Сим на обоих поименованных бургграф поиск оглашает и ловить их наказывает. Кто их схватит, тому награда – пятьдесят крон наличными. А ежели кто даст им пропитание альбо укрытие, их сообщником почитаться будет и одинаковая кара ему, какая и им назначена. А ежели в ополье либо в селении схвачены будут, все ополье либо все селение расплачиваться будут…
– Энто кто ж, – раздался выкрик в толпе, – низушку схронение дал! По ихним фермам пущай шукают, а найдут, то всех их, нелюдев, в яму!
– Не в яму, на шибеницу!
Глашатай принялся читать дальнейшие объявления бургграфа и городского совета, но Цири потеряла к ним интерес. Она как раз намеревалась выбраться из толчеи, когда вдруг почувствовала на ягодице руку. Вовсе не случайную, нахальную и невероятно искусную.
Теснота, казалось бы, не позволяла обернуться, но Цири научилась в Каэр Морхене двигаться в местах, в которых двигаться невозможно. Она развернулась, вызвав некоторое замешательство окружающих. Стоявший у нее за спиной юный жрец с бритой головой усмехнулся нагловатой, отработанной ухмылкой. Ну и что, говорила эта ухмылка, что теперь? Чудненько покраснеешь и этим румянцем все окончится?
Видимо, жрец никогда не имел дела с ученицами Йеннифэр.
– Лапы прочь, ты, дубина лысая! – заорала Цири, бледнея от бешенства. – За свою задницу хватайся, ты… гроб повапленный!!!
Воспользовавшись тем, что зажатый в толпе жрец не мог пошевелиться, Цири собралась его пнуть, но помешал Фабио, спешно оттащивший ее подальше от священнослужителя и места происшествия. Видя, что она вся трясется от злости, он подсунул ей горсть посыпанных сахарной пудрой хрустиков, при виде которых Цири мгновенно забыла об инциденте. Они стояли около ларька, там, откуда был виден подиум с позорным столбом посредине. Однако преступника там не было, а сам подиум был увешан гирляндами цветов и служил ареной группе разряженных как попугаи бродячих музыкантов, изо всех сил рвущих струны гуслей и попискивающих на дудках и свистульках. Молодая черноволосая девушка в украшенном цехинами сердаке пела и плясала, потрясая тамбурином и весело притопывая маленькими туфельками:

Вот однажды чародейку тяпнула гадюка.
Чародейка хоть бы охнуть, а гадюка – трупом!

Толпящиеся вокруг подиума зрители хохотали до упаду и хлопали в ритм песенки. Продавец сладких хрустиков бросил в шипящее масло очередную порцию. Фабио облизнул пальцы и потянул Цири за рукав.
Ларьков было бесчисленное множество, и всюду предлагали что-нибудь вкусненькое. Они отведали еще по пирожному с кремом, потом – заодно – вяленого угорька, заели чем-то очень странным, жареным и наколотым на палочку. Позже задержались у бочек с квашеной капустой и сделали вид, будто пробуют, намереваясь якобы купить побольше. А поскольку, наевшись, так и не купили, торговка обозвала их засранцами.
Пошли дальше. На оставшиеся деньги Фабио приобрел корзиночку груш-бергамоток. Цири глянула на небо, но решила, что еще не полдень.
– Фабио! А что за палатки и будки вон там, у стены?
– Разные увеселения. Хочешь взглянуть?
– Хочу.
Перед первой палаткой стояли одни мужчины, возбужденно переступающие с ноги на ногу. Изнутри доносились звуки флейты.
– «Чернокожая Лейла… – Цири с трудом прочитала корявую надпись на полотне, – выдает в танце все секреты своего тела…» Глупость какая-то! Какие секреты?..
– Пошли дальше, пошли, – торопил Фабио, слегка покраснев. – Взгляни, это интересно. Здесь принимает ворожейка, будущее предсказывает. У меня еще есть два гроша, хватит…
– Жаль денег, – фукнула Цири. – Тоже мне – предсказание за два гроша! Чтобы предсказывать, надо быть вещуньей. Вещание – великий талант. Даже среди чародеек не больше чем одна из ста способна на такое.
– Моей старшей сестре, – заметил мальчик, – ворожейка предсказала, что она выйдет замуж, и это оправдалось. Не гримасничай, Цири. Пошли поворожим тебе…
– Я не хочу выходить замуж. Не хочу ворожбы. Тут жарко, а из этой палатки несет ладаном, я туда не пойду. Хочешь, иди один, я подожду. Только не знаю, на кой тебе эти предсказания. Что ты хочешь узнать?
– Ну… – замялся Фабио. – Больше всего… Буду ли я путешествовать. Смогу ли повидать весь мир…
«Будет, – вдруг подумала Цири, чувствуя головокружение. – Он будет плавать на больших белых парусниках… Доберется до стран, которых до него никто не видел… Фабио Сахс, первооткрыватель новых земель… Его именем назовут полуостров, край континента, который сегодня еще не имеет названия. Пятидесяти четырех лет, имея жену, сына и трех дочерей, он умрет вдали от дома и близких… От болезни, которая сегодня еще не имеет названия…»
– Цири! Что с тобой?
Она потерла лицо рукой. Ей казалось, что она выныривает из воды, выбирается к поверхности со дна глубокого, ледяно-холодного озера.
– Ничего, ничего… – пробормотала она, оглядываясь и приходя в себя. – Голова закружилась… Все из-за жары. И ладана из палатки…
– Скорее всего из-за капусты, – серьезно сказал Фабио. – Напрасно мы столько съели. У меня тоже в животе бурчит.
– Ничего со мной не случилось! – Цири молодцевато задрала голову, действительно почувствовав себя лучше. Мысли, которые вихрем пронеслись в голове, развеялись и тут же забылись. – Пошли, Фабио. Идем дальше.
– Хочешь грушу?
– Конечно.
У стены группа подростков играла в волчок на деньги. Волчок, обмотанный шнурком, надо было ловким, напоминающим щелчок бича рывком заставить вращаться так, чтобы он накручивал круги по начерченным мелом полям. Цири обыгрывала в волчок большинство мальчиков в Скеллиге, обыграла и всех послушниц в храме Мелитэле. Она уже собиралась было вступить в игру и освободить сорванцов не только от медяков, но и от залатанных штанов, когда ее внимание вдруг привлекли громкие крики.
На самом конце шеренги палаток и будок стояла притиснутая к стене и каменной лестнице странная полукруглая выгородка, образованная полотнищами, растянутыми на саженной высоты шестах. Между двумя шестами был вход, который загораживал высокий рябой мужчина в стеганке и полосатых штанах, заправленных в матросские сапоги. Перед ним теснилась кучка людей. Сунув в горсть рябого несколько монет, люди по одному скрывались за полотнищем. Рябой кидал деньги в большое сито, позвякивал ими и хрипло выкрикивал:
– Ко мне, добрые люди! Ко мне! Собственными глазами увидите самое страшнейшее страшилище, какое только боги создали! Ужасть и страх! Живой василиск, ядовитое страховидло зерриканских пустынь, воплощение дьявола, ненасытный людоед! Такого чудовища вы еще не видели, люди! Только что пойманное, из-за моря на корабле привезенное! Взгляните, взгляните на живого, злострашного василиска собственными глазами! Последняя возможность! Здесь, у меня, всего за три пятака! Бабы с детьми – по два!
– Ха, – сказала Цири, отгоняя от груши ос. – Василиск? Живой? Надо обязательно взглянуть. До сих пор я видела только гравюры. Пошли, Фабио.
– У меня кончились деньги.
– У меня есть. Я заплачу. Пошли смело.
– Полагается шесть. – Рябой взглянул на брошенные в горсть медяки. – Три пятака с особы. Дешевше только бабы с детьми.
– Он, – Цири ткнула в Фабио грушей, – ребенок. А я – баба.
– Дешевше только бабы с детьми на руках, – заворчал рябой. – Ну, давай, добавляй еще два пятака, хитроумная девка, или валяй отседова и пропусти других. Поспешите, люди! Осталось всего три свободных места.
Пришлось добавить.
За выгородкой из полотнищ толпились горожане, плотным кольцом окружая сколоченное из досок возвышение, на котором стояла покрытая ковром клетка. Запустив недостающих до комплекта зрителей, рябой запрыгнул на помост, взял длинную палку и сдернул ковер. Понесло падалью и отвратительной вонью. Зрители зашептались и малость отступили.
– Осторожнее, добрые люди, – упредил рябой. – Не слишком близко, это опасно!
В клетке, явно ему тесной, свернувшись клубком, лежал ящер, покрытый темной чешуей со странным рисунком. Когда рябой стукнул по клетке палкой, гад зашевелился, зашуршал чешуйками по прутьям, вытянул длинную шею и пронзительно зашипел, демонстрируя острые белые конические зубы, резко контрастирующие с почти черной чешуей, обрамляющей пасть. Зрители охнули. Залился лаем кудлатый песик, которого держала на руках женщина с внешностью торговки.
– Смотрите внимательней, – крикнул рябой, – и радуйтесь, что в наших сторонах подобные чудища не обретаются! Вот чудовищный василиск из далекой Зеррикании! Не приближайтесь, не приближайтесь, потому как хоть он и заперт в клетке, но одним токмо своим дыханием может отравить!
Цири и Фабио наконец протолкались сквозь кольцо зрителей.
– Василиск, – продолжал с возвышения рябой, опираясь на палку, как страж на алебарду, – это самая что ни на есть ядовитая гадина на свете! Ибо василиск – царь всех змей! Если б василисков было больше, наш мир пропал бы бесследно! К огромному счастью, это чудовище редкое, ибо рождается из петушиного яйца. А сами знаете, люди, что яйца сносит не каждый петух, а только такой паршивец, который на манер квочки другому петуху гузку подставляет.
Зрители дружным смехом прореагировали на шутку. Не смеялась лишь Цири, все время внимательно рассматривавшая существо, которое, раздраженное шумом, извивалось, билось о прутья клетки и кусало их, тщетно пытаясь расправить в тесноте исковерканные крылья.
– Яйца, таким петухом снесенные, – тянул рябой, – должны сто и одна змея высиживать! А когда из яйца проклюнется василиск…
– Это не василиск, – заметила Цири, откусывая грушу. Рябой косо глянул на нее.
– …А когда выклюнется василиск, говорю, – продолжал он, – тогда он всех змей в гнезде пожрет, их яд поглотит. Но вреда ему от того никакого не будет. Сам же ядом так надуется, что не токмо зубом забить сумеет и не прикосновением даже, но дыхом одним! А ежели конный рыцарь возьмет и пикой василиска проткнет, то яд по древку вверх ударит и одновременно седока с конем на месте повалит.
– Это неправдивая неправда, – громко сказала Цири, выплевывая семечко.
– Самая наиправдивейшая правда! – возразил рябой. – Убьет. И коня, и седока убьет!
– Как же, жди!
– Тихо, мазелечка! – крикнула торговка с собачкой. – Не мешай! Хотца нам полюбопытствовать и послушать!
– Перестань, Цири, – шепнул Фабио, ткнув ее в бок.
Цири фыркнула на него и полезла в корзинку за очередной грушей.
– От василиска, – рябой повысил голос, перебивая нарастающий меж зрителей шум, – каждый зверь в тот же миг сбегает, как только его шипение услышит. Каждый зверь, даже дракон, да что там, коркодрил даже, а коркодрилы невозможно страшные, кто их видел, тот знает. Одно только единое животное не боится василиска – это куна. Куница значит. Куна, как только чудовище в пустыне узрит, тут же в лес как можно шибчей мчится, там только одной ей ведомое зелье выищет и съест. Тогда василисков яд уже куне не страшен, и она может его насмерть загрызть.
Цири хохотнула и издала губами протяжный, совершенно непристойный звук.
– Эй, мудрила! – не выдержал рябой. – Ежели тебе что не нравится, убирайся отседова. Нечего силком слушать и на василиска пялиться.
– Никакой это не василиск.
– Да? А что же оно такое, мазель мудрила?
– Выворотка, – заметила Цири, отбрасывая хвостик груши и облизывая пальцы. – Обычная выворотка. Молодая, маленькая, изголодавшаяся и грязная. Но выворотка, и все тут. На Старшей Речи – выверна.
– О, гляньте-ка! – воскликнул рябой. – Ишь какая умная да ученая к нам заявилась! Заткнись, не то я тебе…
– Эй-эй, – проговорил светловолосый юноша в бархатном берете и вамсе без герба, какие носят оруженосцы, держащий под руку тоненькую и бледненькую девушку в платьице абрикосового цвета. – Не так шибко, господин зверолов! Не угрожайте благородной девушке, не то я вас запросто своим мечом успокою. Кроме того, что-то тут шельмовством попахивает.
– Какое шульмовство, милсдарь юный рыцарь? – возмутился рябой. – Лгет эта соп… Я хотел сказать, эта благородная мазель ошибается! Это василиск.
– Это выворотка! – повторила Цири. – Тоже мне – василиск, ха!
– Какая еще «воротка»! Только гляньте, какой грозный, как шипит, как клетку кусает! Какие у него зубища-то! Зубища, говорю, как у…
– …как у выворотки, – поморщилась Цири.
– Ежели ты вовсе разуму лишилась, – рябой одарил ее взглядом, которого не устыдился бы настоящий василиск, – то подойди! Подойди, чтобы он на тебя дыхнул! Враз все узрят, как ты копыта откинешь, посинеешь от яда! Ну, подойди!
– Пожалуйста. – Цири вырвала руку у Фабио и сделала шаг вперед.
– Я этого не допущу! – крикнул светловолосый оруженосец, отпуская руку абрикосовой подружки и заграждая Цири дорогу. – Этого делать нельзя. Ты слишком рискуешь, милая дама.
Цири, которую еще никто не величал милой дамой, слегка зарумянилась, взглянула на юношу и затрепыхала ресницами тем самым способом, который не раз испробовала на писаре Ярре.
– Нет никакого риска, благородный рыцарь, – кокетливо улыбнулась она наперекор запретам Йеннифэр, которая достаточно часто напоминала ей присказку о дураке и сыре. – Ничего со мной не случится. Ее ядовитое дыхание – выдумка!
– И все же я хотел бы, – юноша положил руку на оголовье меча, – быть рядом с тобой. Для защиты и охраны… Позволишь?
– Позволю. – Цири не понимала, почему бешенство на лице абрикосовой девушки доставляет ей такое удовольствие.
– Она под моей охраной и защитой! – поднял голову Фабио, вызывающе взглянув на оруженосца. – Я тоже иду с ней!
– Милостивые государи. – Цири вскинула голову. – Больше выдержки. И не толкайтесь. Всем места хватит.
Кольцо зрителей заволновалось и загудело, когда она смело подошла к клетке, чуть ли не чувствуя дыхание обоих мальчиков на затылке. Выворотка яростно зашипела и заметалась, в ноздри зрителей ударил змеиный смрад. Фабио громко засопел, но Цири не отступила. Подошла еще ближе и протянула руку, почти коснувшись клетки. Чудовище бросилось на прутья, хватая их зубами. Толпа снова закачалась, кто-то ойкнул.
– Ну и что, – гордо подбоченилась Цири. – Умерла? Отравило меня это ядовитое чудовище? Это такой же василиск, как я…
Она осеклась, заметив неожиданную бледность, покрывшую лица оруженосца и Фабио. Мгновенно обернулась и увидела, что два прута клетки расходятся под напором разъяренного ящера, вырывая из рамы ржавые гвозди.
– Бегите! – крикнула она во весь голос. – Клетка ломается!
Зрители с ревом ринулись к выходу. Некоторые пытались пробиться через полотно, но запутались в нем сами и запутали других, повалили шесты, попадали друг на друга, образуя верещащий клубок. Оруженосец схватил Цири за руку в тот момент, когда она пыталась отскочить, в результате оба завертелись, споткнулись и упали, переворачивая Фабио. Кудлатый песик торговки принялся лаять, рябой – поносить всех святых, а совершенно запутавшаяся абрикосовая девушка – пронзительно визжать.
Прутья клетки с треском вылетели, выворотка выбралась наружу. Рябой соскочил с подиума и попытался удержать ее палкой, но чудовище одним ударом лапы выбило палку у него из рук, свернулось и хватило его шиповатым хвостом, превратив покрытую оспинами щеку в кровавое месиво. Шипя и расправляя покалеченные крылья, выворотка слетела с помоста и тут же кинулась на Цири, Фабио и оруженосца, пытавшихся подняться с земли. Абрикосовая девушка потеряла сознание и повалилась на спину. Цири напружинилась для прыжка, но поняла, что не успеет.
Ее спас кудлатый песик, который вырвался из рук торговки, запутавшейся в своих шести юбках. Тонко взлаивая, псина кинулась на чудовище. Выворотка зашипела, приподнялась, прижала собачонку когтями, взвилась невероятно быстрым змеиным движением и впилась ей зубами в шею. Песик дико взвыл.
Оруженосец поднялся на колени и потянулся за мечом, но не нашел рукояти, потому что Цири оказалась проворнее. Она молниеносно выхватила меч у него из ножен, подпрыгнула в полуобороте. Выворотка поднялась, оторванная голова собачки свисала у нее из зубастой пасти.
Все движения, которым Цири научилась в Каэр Морхене, проделались как бы сами собой, почти помимо ее воли и участия. Она рубанула не ожидавшую нападения выворотку по животу и тут же закружилась в вольте, а кинувшийся на нее ящер свалился на песок, исходя кровью. Цири перепрыгнула через него, ловко увернувшись от свистящего хвоста, уверенно, точно и сильно ударила чудовище в бок, отскочила, машинально проделала ненужный уже вольт и тут же ударила еще раз, перерубив позвонки. Выворотка свернулась и замерла, только змеиный хвост еще извивался и бил по земле, разбрасывая песок.
Цири осторожно сунула окровавленный меч в руку оруженосцу.
– Конец! – крикнула она собирающейся толпе и все еще выпутывающимся из полотен зрителям. – Чудовище убито! Этот мужественный рыцарь прикончил его…
Неожиданно она почувствовала спазм в горле и бурление в желудке, в глазах потемнело. Что-то со страшной силой ударило ее по ягодицам так, что аж клацнули зубы. Она осмотрелась дурным взглядом. Оказывается, никто ее не ударил, просто она упала.
– Цири, – шепнул опустившийся перед ней на колени Фабио. – Что с тобой? О боги, ты бледная как смерть…
– Жаль, – пробормотала девочка, – ты себя не видишь.
Вокруг толпились люди. Некоторые тыкали в тело выверны палками и головнями, другие приводили в себя рябого, остальные восхваляли героического оруженосца, бесстрашного изничтожителя драконов, единственного, кто сохранил спокойствие и предотвратил смертоубийство. Оруженосец успокаивал абрикосовую девушку, не переставая с некоторым одурением глядеть на клинок меча, покрытый размазанными полосами высыхающей крови.
– Мой герой… – Абрикосовая мазелька пришла наконец в себя и закинула оруженосцу руки на шею. – Мой спаситель! Мой любимый!
– Фабио, – слабым голосом сказала Цири, видя пробивающихся сквозь толпу городских стражников. – Помоги встать и забери меня отсюда поскорее.
– Бедные дети… – Полная горожанка в чепчике взглянула на них, когда они бочком пробирались сквозь толпу. – Ну досталось вам. Если б не храбрый рыцаренок, выплакали бы глазоньки ваши матери!
– Узнайте, у кого этот юноша в оруженосцах! – крикнул ремесленник в кожаном фартуке. – Он заслужил пояса и шпор!
– А зверолова – к позорному столбу! Палок ему, палок! Такое чудовище – да в город, да к людям…
– Воды, воды. Мазелька снова в обморок упала!
– Моя бедная Мушка! – вдруг взвыла торговка, склонившись над тем, что осталось от лохматого песика. – Моя несчастная собаченька! Люди, хватайте ту девку, ту шельму, которая дракона разозлила! Где она? Хватайте ее! Не зверолов, а она всему виной!
Городские стражники, поддерживаемые многочисленными добровольцами, принялись, крутя головами, проталкиваться сквозь толпу.
– Фабио, – шепнула Цири. – Разделимся. Встретимся на улочке, по которой пришли. Иди. Если тебя кто-нибудь задержит и спросит обо мне – ты меня не знаешь и понятия не имеешь, кто я такая.
– Но… Цири!
– Иди!
Она зажала в кулаке амулет Йеннифэр и пробормотала активирующее заклинание. Чары подействовали мгновенно и в самое время. Стражники, которые уже пробирались к ней, обескураженно остановились.
– Какого черта? – удивился один из них, глядя, казалось бы, прямо на Цири. – Где она? Ведь только что видел!
– Там, там! – крикнул второй, указывая в противоположную сторону.
Цири повернулась и ушла, все еще опьяненная азартом боя, ослабленная активизацией амулета. Амулет действовал так, как и должен был действовать, – ее не заметил никто, и никто не обращал на нее внимания. Абсолютно никто. В результате, пока она не выбралась из толпы, ее безбожно толкали, наступали на ноги и пинали. Она чудом избежала удара брошенной с воза крынки. Ей чуть не выбили глаз вилами. Заклятие, как оказалось, имело хорошие и дурные стороны – причем хороших не меньше, чем дурных.
Амулет действовал недолго. Цири недоставало сил овладеть им и продлить время действия заклинания. К счастью, чары прекратились в подходящий момент – когда она выбралась из толпы и увидела Фабио, ожидавшего на улочке.
– Ой-ей, – сказал мальчик. – Ой-ей, Цири. Пришла! Я беспокоился.
– Напрасно. Пошли скорее. Полдень уже миновал. Мне надо возвращаться.
– Недурно ты управилась с тем чудовищем, – уважительно взглянул на нее мальчик. – И крутилась быстро! Где научилась?
– Чему? Выверну убил оруженосец.
– Неправда. Я видел…
– Ничего ты не видел. Пожалуйста, прошу тебя, Фабио, ни слова никому. Никому. А особенно госпоже Йеннифэр. Ой-ей, задаст она мне, если узнает… – Цири замолчала. – Они, – она указала за спину, туда, где остался рынок, – были правы. Я раздразнила выверну… Все случилось из-за меня…
– Не из-за тебя, – убежденно возразил Фабио. – Клетка прогнила и была сколочена кое-как. Могла развалиться в любой момент, через час, завтра, послезавтра… Хорошо, что это случилось сейчас, потому что ты спасла…
– Оруженосец спас! – рявкнула Цири. – Оруженосец! Заруби себе на носу! Если только ты меня выдашь, я превращу тебя… во что-нибудь ужасное! Я знаю чары! Я заколдую тебя…
– Эй! – раздалось у них за спиной. – Хорошего понемногу!
У одной из следовавших за ними женщин были темные, гладко зачесанные назад волосы, блестящие глаза и тонкие губы. На плечах – короткий плащик из фиолетовой камки, отороченный мехом сони.
– Почему ты не в школе, воспитанница? – спросила она ледяным, звучным голосом, окидывая Цири проницательным взглядом.
– Подожди, Тиссая, – сказала вторая женщина помоложе, светловолосая и высокая, в зеленом платье с очень смелым декольте. – Я ее не знаю. Вряд ли она…
– Воспитанница, – прервала темноволосая. – Уверена, одна из твоих девочек. Ты же всех в лицо не знаешь. Она из тех, что сбежали из Локсии во время неразберихи при смене жилья. И сейчас она признается сама. Ну, воспитанница, слушаю.
– А? – поморщилась Цири.
Женщина сжала тонкие губы, поправила отвороты перчаток.
– У кого ты украла камуфлирующий амулет? Или тебе кто-то его дал?
– А?
– Не испытывай моего терпения, воспитанница. Как тебя зовут? Кто твоя наставница? Ну быстро!
– А?
– Прикидываешься дурочкой, воспитанница? Имя! Как тебя зовут?
Цири стиснула губы, в ее глазах заплясали зеленые огоньки.
– Анна Ингеборга Клопшток, – нагло процедила она.
Женщина подняла руку, и Цири тут же поняла всю величину своей промашки. Йеннифэр всего один раз, устав от ее затянувшихся капризов, продемонстрировала ей действие парализующих чар. Ощущение было исключительно мерзкое. Теперь это повторилось.
Фабио глухо вскрикнул и кинулся к Цири, но другая женщина, светловолосая, схватила его за воротник и осадила на месте. Мальчик рванулся, но рука женщины была как железо. Цири не могла даже дрогнуть. Ей казалось, что она понемногу врастает в землю. Темноволосая наклонилась и уставилась на нее блестящими глазами.
– Я не сторонница телесных наказаний, – сказала она холодно, снова поправляя отвороты перчаток, – но постараюсь, чтобы тебя вздули, воспитанница. Не за непослушание, не за кражу амулета и не за прогулы. Не за то, что ты носишь недозволенный наряд, ходишь с мальчиками и болтаешь с ними о делах, о которых тебе говорить не дозволено. Тебя выпорют за то, что ты не сумела распознать гроссмейстера.
– Нет! – крикнул Фабио. – Не наказывай ее, благородная госпожа! Я работаю клерком в банке господина Мольнара Джианкарди, а эта девушка…
– Заткнись! – взвизгнула Цири. – Зат…
Заклинание, лишившее ее способности говорить, было брошено резко и грубо. Она почувствовала на губах кровь.
– Ну, – подтолкнула Фабио светловолосая, отпуская и ласковым движением разглаживая помятый воротник мальчика, – говори. Кто эта мазелька?

Маргарита Ло-Антиль вынырнула из бассейна, с плеском разбрызгивая воду. Цири не могла удержаться и не посмотреть на нее. Она не раз видела Йеннифэр обнаженной и никак не думала, что у кого-то может быть более совершенная фигура. Она ошибалась. При виде обнаженной Маргариты Ло-Антиль от зависти покраснели бы даже мраморные статуи богинь и нимф.
Чародейка схватила ушат с холодной водой и опрокинула себе на бюст, при этом непристойно ругаясь и отряхиваясь.
– Эй, дева! – крикнула она Цири. – Подай-ка, пожалуйста, полотенце. Да перестань наконец на меня пялиться.
Все еще обиженная, Цири тихо фыркнула. Когда Фабио проговорился, кто она такая, чародейки, выставив Цири на посмешище, силой протащили ее через половину города. В банке Джианкарди все, разумеется, тут же выяснилось. Чародейки извинились перед Йеннифэр, объяснив свое поведение. Дело в том, что воспитанниц из Аретузы временно перевели в Локсию, так как помещения школы понадобились под жилища участникам и гостям Сбора чародеев. Воспользовавшись неразберихой при переезде, несколько воспитанниц сбежали с Танедда и отправились в город. Маргарита Ло-Антиль и Тиссая де Врие, встревоженные активизацией амулета Цири, приняли ее за одну из прогульщиц.
Обе чародейки извинились перед Йеннифэр, но ни та, ни другая и не подумали извиниться перед Цири. Йеннифэр, выслушивая извинения, глядела на нее, и Цири чувствовала, как горят у нее уши. А больше всего досталось Фабио – Мольнар Джианкарди отчитал его так, что у мальчика слезы стояли в глазах. Цири было его жалко, но она и гордилась им – Фабио сдержал слово и даже не заикнулся о выверне.
Выяснилось, что Йеннифэр прекрасно знает Тиссаю и Маргариту. Чародейки пригласили ее в «Серебряную цаплю», самую лучшую и самую дорогую гостиницу в Горс Велене, где Тиссая де Врие остановилась по приезде, по одной только ей известной причине оттягивая появление на острове. Маргарита Ло-Антиль, которая, оказывается, была ректором Аретузы, приняла приглашение старшей чародейки и временно делила с нею жилье. Гостиница действительно оказалась роскошная, в подвальных помещениях разместилась баня, которую Маргарита и Тиссая, выложив баснословные деньги, сняли в свое исключительное пользование. Йеннифэр и Цири, конечно, были приглашены и вот уже несколько часов то плавали в бассейне, то потели в парной, непрестанно сплетничая.
Цири подала чародейкам полотенце. Маргарита легонько ущипнула ее за щеку. Цири фыркнула и с плеском прыгнула в пахнущую розмарином воду бассейна.
– Плавает как маленький тюлень, – засмеялась Маргарита, растягиваясь рядом с Йеннифэр на деревянном лежаке. – А стройна как наяда. Дашь ее мне, Йенна?
– Для того и привезла.
– На который курс принять? Основы знает?
– Знает. Но пусть начнет, как все, с младшей группы. Не помешает.
– Разумно, – сказала Тиссая де Врие, занятая очередной перестановкой кубков на мраморном столике, покрытом капельками сконденсированного пара. – Умно, Йеннифэр. Девочке будет легче, если она начнет вместе с другими новичками.
Цири выбралась из бассейна, присела на край парапета, выжимая волосы и болтая ногами в воде. Йеннифэр и Маргарита лениво перебрасывались словами, то и дело протирая лица смоченными в холодной воде салфетками. Тиссая, целомудренно обмотавшаяся простыней, не вступала в разговор и, казалось, была полностью поглощена установлением надлежащего порядка на столике.
– Покорно просим прощения, благородные дамы! – раздался сверху голос невидимого хозяина гостиницы. – Соблаговолите простить за то, что посмел помешать, но… Какой-то офицер желает срочно видеть госпожу де Врие! Говорит, это не терпит отлагательства!
Маргарита Ло-Антиль хохотнула и подмигнула Йеннифэр. Обе одновременно скинули с бедер полотенца и расположились в нарочито изысканных и соблазнительных позах.
– Пусть офицер войдет! – крикнула Маргарита, сдерживая смех. – Приглашаем. Мы готовы!
– Ну дети и дети, – вздохнула Тиссая де Врие, покачав головой. – Накройся, Цири!
Офицер вошел, но оказалось, что чародейки старались напрасно. Офицер, увидев их, не смутился, не покраснел, не раскрыл рта, не вытаращил глаза. Ибо офицер был женщиной. Высокой, стройной женщиной с мечом на боку и толстой черной косой.
– Госпожа, – сухо проговорила женщина, слегка поклонившись Тиссае де Врие и звякнув звеньями кольчуги. – Докладываю о выполнении твоих приказаний. Прошу разрешения вернуться в гарнизон.
– Разрешаю, – кратко ответила Тиссая. – Благодарю за сопровождение и помощь. Счастливого пути.
Йеннифэр присела на лежанке, не отводя глаз от черно-красно-золотого банта на плече воительницы.
– Мы не знакомы?
Воительница сдержанно поклонилась, протерла вспотевшее лицо. В бане было жарко, а она стояла в кольчуге и кожаном камзоле.
– Я часто бывала в Венгерберге, – сказала она, – госпожа Йеннифэр. Меня зовут Райла.
– Судя по банту, ты служишь в спецподразделениях короля Демавенда?
– Да, госпожа.
– В чине?
– Капитана.
– Прекрасно, – рассмеялась Маргарита Ло-Антиль. – В армии Демавенда, отмечаю это с удовлетворением, наконец-то начали выдавать офицерские патенты солдатам независимо от того, есть у них, прости, Цири, яйца или нет.
– Разрешите идти?
– Я почувствовала неприязнь в твоем голосе, Йенна, – сказала Маргарита, подождав, пока Райла выйдет. – В чем дело?
Йеннифэр встала, взяла со столика два кубка.
– Ты видела столбы на развилках дорог? – спросила она. – Должна была видеть, должна была вдыхать вонь разлагающихся трупов. Эти столбы – их придумка и их дело. Капитана и ее подчиненных из спецподразделений. Банда садистов!
– Идет война, Йеннифэр. Райле не раз доводилось видеть товарищей по оружию, живыми попавших в лапы «белок». Повешенных за руки на деревьях в качестве мишеней для стрел. Ослепленных, кастрированных, с ногами, обгоравшими на кострах. Жестокостей, которые совершают скоя’таэли, не устыдилась бы сама Фалька.
– Методы спецподразделений тоже слишком живо напоминают методы Фальки. Но не о том речь, Рита. Я не лью слез над судьбой эльфов, я знаю, что такое война, и знаю, как выигрывают войны. Их выигрывают солдаты, которые убежденно и самоотверженно защищают свою страну, свой дом. Не такие наемники, как Райла, дерущиеся ради денег, не умеющие и не желающие жертвовать собой. Им вообще неведомо, что такое самопожертвование. А если и ведомо, то они презирают его.
– Хрен с ними, с их самопожертвованиями и их презрением. Нам-то какое дело? Цири, накинь что-нибудь и сбегай наверх за новым кувшином. Хочу сегодня надраться.
Тиссая де Врие вздохнула, покачав головой. Это не ушло от внимания Маргариты.
– К счастью, – хохотнула она, – мы уже не в школе, милая мэтресса. И можем позволить себе все, что захочется.
– Даже в присутствии будущей воспитанницы? – ехидно спросила Тиссая. – Когда ректором Аретузы была я…
– Помним, помним, – улыбнувшись, прервала Йеннифэр. – При всем желании не забудем. Отправляйся за кувшином, Цири.
Наверху в ожидании кувшина Цири стала свидетельницей отъезда воительницы и четырех ее солдат. С любопытством и удивлением она наблюдала за их поведением, выражением лиц, изучала одежду и оружие. Капитан Райла с мечом и черной косой препиралась с хозяином гостиницы:
– Не стану ждать до утра! И накласть мне на то, что ворота заперты! Хочу немедленно за стены! У гостиничных конюшен есть собственные потайные потерны. Приказываю открыть ход!
– Инструкции…
– Насрать мне на ваши инструкции! Я выполняю приказы гроссмейстера де Врие!
– Ну хорошо, хорошо, капитан, не кричите, сейчас открою…
Потерна оказалась узким, крепко запертым на засовы проходом, ведущим непосредственно за стены города. Прежде чем прислужник передал Цири кувшин, она увидела, как этот проход отворили и Райла с группой выехала наружу. В ночь.
Цири задумалась.

– Ну наконец-то, – обрадовалась Маргарита то ли Цири, то ли кувшину. Цири поставила кувшин на столик, видимо, неточно, потому что Тиссая де Врие тут же его подвинула. Наполняя кубки, Йеннифэр нарушила тщательно продуманное расположение сосудов, и Тиссае снова пришлось наводить порядок. Цири с ужасом представила себе Тиссаю в роли учительницы.
Йеннифэр и Маргарита вернулись к прерванному разговору, не забыв о кувшине. Цири задумалась, одновременно прислушиваясь к беседе чародеек.
– Нет, Йенна, – покачала головой Маргарита. – Похоже, это у тебя не временно. Я, например, порвала с Ларсом. С ним покончено. Elaine deireadh, как говорят эльфы.
– И поэтому хочешь надраться?
– В частности, – подтвердила Маргарита Ло-Антиль. – Грустно мне, не скрываю. Ведь мы были вместе четыре года. Но пришлось порвать. Я убедилась, что с ним в общем-то каши не сваришь.
– Тем более, – фыркнула Тиссая де Врие, разглядывая золотое вино в хрустальном кубке, – что Ларс женат.
– Как раз это-то, – пожала плечами чародейка, – не имеет никакого значения. Все приличные мужчины интересующего меня возраста женаты, тут уж ничего не попишешь. Ларс любил меня, да и мне какое-то время казалось… Ах, что говорить. Он слишком многого хотел. Угрожал моей свободе, а меня тошнит при одной мысли о моногамии. Впрочем, я взяла пример с тебя, Йенна. Помнишь наш разговор в Венгерберге? Когда ты решила порвать со своим ведьмаком? Тогда я советовала тебе подумать, говорила, что любовь на улице не валяется. И все же ты была права. Любовь любовью, а жизнь жизнью. Любовь проходит…
– Не слушай ее, Йеннифэр, – холодно сказала Тиссая. – Она огорчена и обижена. Знаешь, почему она не идет на банкет в Аретузу? Потому что ей неловко явиться одной, без мужчины, с которым ее связывали четыре года. Из-за которого ей завидовали. Которого она потеряла, потому что не сумела оценить его любви.
– А может, стоит поговорить о чем-нибудь другом? – предложила Йеннифэр вроде бы беспечным, но заметно изменившимся голосом. – Налей нам, Цири. Язви его, маловат кувшинчик-то. Будь другом, принеси еще один.
– Два, – засмеялась Маргарита. – В награду получишь глоточек и сядешь с нами, не надо будет прислушиваться издалека. Твое воспитание начнется здесь и сейчас, в бане, еще прежде, чем ты попадешь ко мне в Аретузу.
– Воспитание! – Тиссая возвела очи горе. – О боги!
– Тише, любезная мэтресса. – Маргарита шлепнула себя по мокрому бедру, изображая гнев. – Сейчас я – ректор школы! Тебе не удастся срезать меня на последнем экзамене!
– Очень жаль.
– Мне тоже, представь себе. Будь у меня сейчас частная практика, как у Йеннифэр, мне не приходилось бы мытариться с воспитанницами, вытирать носы плаксам и ругаться с гордячками. Послушай меня, Цири, учись. Чародейки всегда действуют. Хорошо ли, плохо ли – станет ясно позже. Но необходимо действовать, смело хватать жизнь за гриву. Поверь, малышка, я жалею исключительно о бездеятельности, нерешительности, колебаниях. О действиях и поступках, даже если они порой приносят печаль и тоску, по-настоящему не жалею никогда. Взгляни на даму, которая сидит вон там, делает строгие гримасы и педантично поправляет все что можно. Это Тиссая де Врие, гроссмейстер, воспитавшая десятки чародеек, вдалбливая им, что действовать следует всегда, что нерешительность…
– Перестань, Рита.
– Тиссая права, – сказала Йеннифэр, все еще глядя в угол бани. – Перестань. Знаю, ты грустишь из-за Ларса, но не делай из своей грусти науку жить. У девочки еще будет время научиться этому, к тому же не в школе. Иди, Цири, за кувшином.
Цири встала. Она уже была полностью одета.
И полна решимости.

– Что? – крикнула Йеннифэр. – Что такое? Как это – уехала?
– Приказала, – забормотал хозяин, бледнея и прижимаясь спиной к стене. – Приказала оседлать коня…
– И ты послушался? Вместо того чтобы кинуться к нам?
– Государыни! Откуда ж знать-то? Я был уверен, что она отправляется по вашему приказу… У меня и в мыслях не было…
– Дурак набитый…
– Спокойнее, Йеннифэр. – Тиссая приложила руку ко лбу. – Не поддавайся эмоциям. Сейчас ночь. Ее не выпустят за ворота.
– Она велела, – шепнул хозяин, – отворить потерну…
– И ей отворили?
– Из-за вашего Сбора, – опустил глаза хозяин, – в городе полно чародеев… Люди в страхе, боятся им перечить… Как я мог отказать? Она говорила точно как вы, госпожа, ну совсем таким же тоном… И глядела точно как вы. Никто не смел ей даже в глаза глянуть, не то что спрашивать… Она была ну точно такая же, как вы… Тютелька в тютельку… Велела подать перо и чернила… и написала записку.
– Давай сюда! – крикнула Йеннифэр.
Тиссая де Врие опередила ее и громко прочитала:

Госпожа Йеннифэр. Прости меня. Еду в Хирунд, потому что хочу видеть Геральта. Встретиться с ним, прежде чем пойду в школу. Прости мое непослушание, но я должна. Знаю, ты меня накажешь, но не хочу в будущем сожалеть о бездеятельности и колебаниях. Если и придется о чем-то жалеть, то пусть это будут действия и поступки. Я  – чародейка. Хватаю жизнь за гриву. Вернусь, как только смогу. 
Цири 

– Все?
– Есть еще приписка: «Скажи госпоже Рите, что в школе ей не придется вытирать мне нос».
Маргарита Ло-Антиль недоверчиво покачала головой, а Йеннифэр разразилась бранью. Хозяин гостиницы покраснел и раскрыл рот. Доводилось ему слышать проклятия, но такие он слышал впервые.

Ветер дул с суши. Волны туч затягивали висящую над лесом луну. Дорога в Хирунд тонула во мраке. Ехать галопом стало опасно. Цири сдержала лошадь, пошла рысью. О том, чтобы идти шагом, даже не подумала. Она торопилась.
Вдалеке было слышно ворчание надвигающейся бури, горизонт то и дело освещали вспышки молний, вырывающих из мрака зазубренную пилу вершин деревьев.
Она остановила коня на развилке – дорога расходилась на два рукава, оба выглядели одинаково.
«Почему Фабио ничего не сказал о развилке? Да что там, ведь я никогда не плутаю, я всегда знаю, в какую сторону идти или ехать. Почему же сейчас не могу решить, на какую дорогу свернуть?»
Огромная тень беззвучно пронеслась над головой. Цири почувствовала, как сердце подскакивает к горлу. Конь заржал, дернулся и помчался галопом, выбрав правую дорогу. Немного погодя она сдержала его.
– Это всего-навсего обыкновенная сова, – проговорила она, стараясь успокоить себя и коня. – Обычная птица… Бояться нечего…
Ветер усиливался, темные тучи целиком затянули луну. Но впереди, там, где в плотной стене леса угадывался разрыв, было светлее. Она поехала быстрее, песок полетел из-под копыт коня.
Вскоре пришлось остановиться. Перед ней был обрыв и дальше море, из которого вздымался знакомый черный конус острова. С того места, где она стояла, огней Гарштанга, Локсии и Аретузы видно не было. Маячила лишь одинокая, венчающая Танедд башня.
Тор Лара.
Загрохотало, и почти тут же ослепительная молния сшила затянутое тучами небо с вершиной башни. Тор Лара глянула на нее красными зрачками окон. Казалось, внутри башни на секунду загорелся огонь.
«Тор Лара… Башня Чайки… Почему это название вызывает во мне такой ужас?»
Вихрь рванул деревья, зашумели ветви. Цири зажмурилась, пыль и листья ударили ее по щеке. Она развернула фыркающего и оседающего на задние ноги коня. Сориентировалась. Остров Танедд указывал на север, а ей надо ехать на запад. Песчаная дорога лежала во мраке четкой белой полосой. Она пустила коня галопом.
Загрохотало снова, и при свете молнии Цири неожиданно увидела конных. Темные, размытые, подвижные силуэты по обеим сторонам дороги. Услышала окрик:
– Gar’ean!
Не раздумывая, она остановилась, натянула поводья, развернулась и послала коня в галоп. За ней – крик, свист, ржание, топот копыт.
– Gar’ean! Dh’oine!
Галоп, удары копыт, ветер. Тьма, в которой мелькают белые стволы придорожных берез. Грохот. Молния, в ее свете двое конных пытаются перегородить ей дорогу. Один протягивает руку, хочет схватить поводья. К шапке пристегнут беличий хвост. Цири ударяет коня плеткой, прижимается к конской шее, проносится рядом. За ней – крик, свист, грохот грома. Молния.
– Spar’le! Yaevinn!
«В карьер, в карьер! Быстрее, конь! Гром. Молния. Развилок. Влево! Я никогда не ошибаюсь! Снова развилок. Направо. В карьер, конек! Быстрее, быстрее!»
Дорога идет в гору, под копытами песок, конь, хоть она и подгоняет его, замедляет бег…
На вершине холма она оглянулась. Очередная молния осветила дорогу. Пусто. Она прислушалась, но слышала только шум ветра в листьях. Загрохотало.
«Здесь никого нет. «Белки» – всего лишь воспоминания, вынесенные из Каэдвена. Роза из Шаэрраведда… Мне привиделось. Тут нет ни единой живой души, никто за мной не гонится…»
В нее ударил ветер.
«Ветер дует с суши, – подумала она, – я чувствую его правой щекой… Я заблудилась».
Молния. В ее свете заискрилась поверхность моря, выплыл из мрака черный конус острова Танедд. И Тор Лара. Башня Чайки. Башня, которая притягивает как магнит… «Но я не хочу в эту башню… Я еду в Хирунд. Потому что должна увидеть Геральта».
Снова вспышка.
Между нею и обрывом возник черный конь. На нем – рыцарь в шлеме, украшенном крыльями хищной птицы. Крылья вдруг захлопали, птица ринулась в полет…
Цинтра!
Парализующий страх. Руки до боли стискивают ременные поводья. Молния. Черный рыцарь останавливает коня. Вместо лица у него жуткая маска. Крылья хлопают.
Конь без понукания рванулся в галоп. Тьма, освещенная молниями. Лес кончается. Под копытами плеск, чавканье грязи. Позади шум крыльев хищной птицы. Все ближе… Ближе…
Сумасшедший галоп, глаза слезятся от ветра. Молнии режут небо, в их свете Цири видит ольхи и вербы по обеим сторонам дороги. Но это не деревья. Это слуги Короля Ольх. Слуги Черного рыцаря, который мчится за ней, и крылья хищной птицы шумят на его шлеме. Диковинные чудовища по обеим сторонам дороги протягивают к ней узловатые руки, дико хохочут, разевая черные пасти дупел. Цири прижимается к шее коня. Ветки свистят, достают ее, цепляются за одежду. Покореженные стволы скрипят, дупла шамкают беззубыми ртами, заливаются ехидным смехом…
Львенок из Цинтры! Дитя Старшей Крови! 
Черный рыцарь уже совсем близко. Цири чувствует его руку, пытающуюся схватить ее за волосы на затылке. Подгоняемый криком конь рвется вперед, резким прыжком берет невидимую преграду, с треском ломает камыш, спотыкается…
Она натянула поводья, откинувшись в седле, завернула хрипящего коня. Крикнула, дико, яростно. Выхватила меч из ножен, завертела над головой.
«Это уже не Цинтра! Я уже не ребенок! Я не беззащитна. Не позволю…»
– Не позволю! Ты не прикоснешься ко мне! Никогда не прикоснешься ко мне!
Конь с плеском и хлюпаньем прыгнул в воду, доходящую ему до живота. Цири наклонилась, крикнула, ударила коня пятками, вырвалась на дамбу. «Пруды, – подумала она. – Фабио говорил о прудах, в которых разводят рыбу. Это Хирунд. Я на месте. Я никогда не блуждаю…»
Молния. Позади дамба, дальше черная стена леса, пилой режущая небо. И никого. Только стон ветра нарушает тишину. Где-то на болотах крякает испуганная утка.
«Никого. На дамбе никого. Никто за мной не гонится. Это был мираж, кошмар. Воспоминание о Цинтре. Мне все привиделось. Вдали огонек. Фонарик. Либо костер. Это ферма. Хирунд. Уже близко. Еще одно усилие…»
Молния. Одна, вторая, третья. Грома не слышно. Ветер неожиданно замирает. Конь ржет, мотает головой и встает на дыбы.
На черном небе появляется молочно-белая, быстро светлеющая полоса, извивающаяся змеей. Ветер снова ударяет в вербы, сбивает с дамбы облака листьев и сухой травы.
Далекий огонек исчезает. Тонет и растворяется в лавине голубых огоньков, которыми вдруг вспыхивает болото. Конь фыркает, ржет, мечется по дамбе. Цири с трудом удерживается в седле.
В движущейся по небу ленте возникают нечеткие силуэты всадников. Они все ближе, их видно все четче. Раскачиваются буйволиные рога и растрепанные султаны на шлемах, под шлемами белеют оскалившиеся черепа. Наездники сидят на лошадиных скелетах, покрытых лохмотьями попон. Бешеный ветер воет в вербах, острия молний одно за другим режут черное небо. Ветер воет все громче. Нет, это не ветер, это жуткое пение.
Кошмарная кавалькада заворачивает, мчится прямо на нее. Копыта призрачных лошадей вспарывают мерцание болотных огоньков. В голове кавалькады несется Король Гона. Проржавевший шишак колышется над черепом, зияющим провалами глазниц, горящих синеватым огнем. Развевается рваный плащ. О покрытый ржавчиной нагрудник грохочет ворот, пустой, как старый гороховый стручок. Некогда в нем сидели драгоценные камни. Но они вывалились во время дикой гонки по небу. И стали звездами…
«Неправда! Этого нет! Это кошмар, бред, призраки, миражи! Мне это только кажется!»
Король Гона сдерживает лошадь-скелет, разражается диким, жутким смехом.
Дитя Старшей Крови! Ты  – наша! Ты  – наша! Присоединяйся к кортежу, присоединяйся к нашему Гону! Мы будем мчаться, мчаться до конца, до скончания вечности, до пределов существования! Ты  – наша, звездоокая дщерь Хаоса! Присоединяйся, познай радость Гона! Ты  – наша, ты  – одна из нас! Твое место с нами, среди нас! 
– Нет! – кричит Цири. – Прочь! Вы – трупы!
Король Гона смеется, клацают гнилые зубы над заржавевшим воротом доспехов. Синим горят глазницы черепа.
Да, мы – трупы! Но смерть  – ты! 
Цири прижимается к шее коня. Подгонять его нет нужды. Чувствуя позади настигающие их призраки, конь сломя голову мчится вперед по дамбе.

Бернье Хофмайер, низушек, фермер из Хирунда, поднял кучерявую голову, прислушался к далеким раскатам грома.
– Опасная штука – этакая буря и без дождя. Ударит где-нибудь молния, и пожар…
– Малость дождя не помешала бы, – вздохнул Лютик, подкручивая колки лютни, – потому как воздух такой, что хоть ножом режь… Сорочка липнет к спине, комары жрут… Но, пожалуй, все кончится ничем. Кружила буря, кружила, но теперь уже сверкает где-то на севере. Скорее всего над морем.
– Бьет в Танедд, – сказал низушек. – Самая высокая точка в округе, Тор Лара, прям-таки притягивает молнии. При крепкой буре все выглядит так, будто она полыхает огнем. Аж диво берет, что не разваливается…
– Магия, – убежденно отметил трубадур. – На Танедде все – магическое, даже сама скала. А чародеи молний не боятся. Да что это я! Известно ли тебе, Бернье, что они умеют молнии ловить?
– Да ну тебя! Врешь все, Лютик!
– Чтоб меня гром… – Поэт осекся, тревожно глянул на небо. – Чтоб меня гусь клюнул, ежели лгу. Говорю тебе, Хофмайер, магики ловят молнии. Собственными глазами видел. Старый Горазд, тот, которого позже на Содденском Холме убили, однажды схватил молнию на моих глазах. Взял длиннющий кусок проволоки, один конец прикрепил к вершине своей башни, а другой…
– А другой надо было в бутылку сунуть, – пискнул вдруг бегающий по двору сын Хофмайера, маленький низушек с густой и курчавой словно руно шевелюрой. – В стеклянную бутыль, в какой папка вино гонит. Молния по проволоке в бутыль и шмыгнет…
– А ну домой, Франклин! – рявкнул фермер. – В постель, спать, быстро! Скоро полночь, а завтра с утра за работу! Ох, гляди, поймаю я тебя, ежели будешь во время бури с бутылями и проволокой мудрить. Пущу ремень в дело! Две недели на заднице не усидишь! Петунья, забери его отседова. А нам еще пивка принеси!
– Хватит, – гневно бросила Петунья Хофмайер, забирая сына со двора. – И без того вон сколько вылакали.
– Не ворчи. Того и гляди ведьмак вернется. Гостя попотчевать надобно.
– Когда вернется, тогда и принесу. Для него.
– Ну, скупа баба, – буркнул Хофмайер, но так, чтобы жена не услышала. – Прям как свояченица Бибервельтиха из Почечуева Лога. Все до одного там скряга на скряге и скрягой погоняют… А ведьмака что-то долго не видать. Как пошел на пруды, так и пропал. Странный человек. Видел, как вчера вечером на девочек глядел, на Цинию и Тангеринку, когда они во дворе играли? Странные у него были глаза. А теперь… Не могу отделаться от ощущения, что он пошел, чтобы побыть одному. Да и у меня гостит только потому, что моя ферма в стороне, вдали от других. Ты его лучше знаешь, Лютик, скажи…
– Знаю? Его-то? – Поэт прихлопнул комара на шее, потренькал на лютне, всматриваясь в черные силуэты верб над прудом. – Нет, Бернье. Не знаю. Думаю, никто его не знает. Но с ним явно что-то творится. Зачем он сюда приехал, в Хирунд? Чтоб поближе к Танедду? А когда вчера я предложил ему вместе проехаться в Горс Велен, откуда Танедд видно, он тут же отказался. Что его здесь держит? Может, вы сделали какое-нибудь выгодное предложение?
– Где там, – буркнул низушек. – Честно говоря, я вообще не верю, чтобы тут какое-никакое чудовище объявилось. Того паренька, что в пруду утоп, могли спазмы схватить. А все сразу в крик: мол, это дело рук топляка или кикиморы, и, дескать, надобно ведьмака призвать… А уж деньги-то ему такие никчемные пообещали, стыдобища, да и только. А он что? Три ночи по дамбам да прудам лазает, днем или спит, или сидит молча, копна копной, на детишек смотрит, на дом… Странно, я бы сказал – необыкновенно.
– И правильно бы сказал.
Сверкнула молния, осветив двор и постройки фермы. На мгновение глянули белым развалины эльфьего особнячка в конце дамбы. Через несколько секунд над садами прокатилась волна грома. Сорвался нежданный ветер, деревья и камыши над прудом зашумели и пригнулись, зеркало воды подернулось рябью и стало матовым, ощетинились вставшие торчком листья кувшинок.
– Все ж таки буря к нам идет, – глянул на небо фермер. – Может, магики чарами отогнали от острова? Их на Танедд съехалось больше двух сотен… Как думаешь, Лютик, о чем они там будут совещаться, на своем Сборе? Выйдет из того что-нибудь путное?
– Для нас? Сомневаюсь. – Трубадур провел большим пальцем по струнам лютни. – Их сборы – обычно показ мод, сплетни, повод для поклепов и внутренних разборок. Споры – распространять магию или, наоборот, предоставить элите. Склоки между теми, кто королям служит, и теми, кто предпочитает на королей давить, но при этом как бы оставаться в тени.
– Ох, – вздохнул Бернье Хофмайер, – что-то мне думается, во время ихнего Сбора будет на Танедде постоянно сверкать и греметь не хуже, чем во время бури.
– Возможно. А нам-то какое дело?
– Тебе – никакого, – грустно проговорил низушек. – Потому как ты только и знаешь, что на лютне бренчать да песенки распевать. Глядишь на окружающий тебя мир, а видишь одни стихи да ноты. А у нас тут за последнюю неделю конники дважды капусту и репу копытами пропахали. Армия гоняется за «белками», «белки» крутятся и удирают, а и тем, и другим дорога не иначе как через нашу капусту выпадает…
– Не время жалеть капусту, когда лес горит, – проговорил поэт.
– Ты, Лютик, – Бернье Хофмайер искоса глянул на него, – как чего скажешь, так неизвестно, плакать ли, смеяться ли или дать тебе под зад. Я серьезно говорю! И скажу тебе, паршивые времена пришли. На большаках колья, шибеницы, на полянах и по просекам – трупы, мать их. Эти края, пожалуй, так выглядели во времена Фальки. Ну и как тут жить? Днем заявляются люди короля и шумят, что за помощь «белкам» возьмут нас на дыбы. А ночью врываются эльфы, и попробуй откажи им в помощи! Они сразу же весьма поэтично обещают показать нам, как ночь обретает красное обличье. Такие, понимаешь, поэтичные, сукины дети, что выблевать невозможно. Так нас и взяли, как говорится, меж двух жерновов…
– Рассчитываешь на то, что чародейский Сбор что-то изменит?
– Ну да, рассчитываю. Ты сам сказал, что среди магиков два лагеря борются. Прежде уже бывало, что чародеи королей сдерживали, клали конец войнам и волнениям. Ведь именно магики мир заключили с Нильфгаардом три года тому. Так, может, и теперь…
Бернье Хофмайер замолчал, прислушался. Лютик ладонью приглушил звучащие струны.
Из мрака на дамбе показался медленно бредущий ведьмак. Снова сверкнула молния. Когда загрохотало, ведьмак был уже рядом, во дворе.
– Ну и как, Геральт? – спросил Лютик, чтобы прервать неловкое молчание. – Выследил уродину?
– Нет. Сегодня ночь неподходящая. Неспокойная ночь. Неспокойная… Устал я, Лютик.
– Сядь передохни.
– Я не о том.
– Верно, – буркнул низушек, глядя в небо и прислушиваясь. – Неспокойная ночь, что-то недоброе в воздухе висит… Животные маются в хлеве… А в ветре слышны крики…
– Дикий Гон, – тихо сказал ведьмак. – Замкните как следует ставни, господин Хофмайер.
– Дикий Гон? – изумился Бернье. – Призраки?
– Не бойтесь. Они пройдут высоко. Летом Гон всегда проходит высоко. Гон опасен во время зимней бури, особенно – путникам на перекрестке дорог. Но дети могут проснуться. Гон несет с собой ночные кошмары. Лучше закрыть ставни.
– Дикий Гон, – проговорил Лютик, беспокойно зыркая наверх, – к войне.
– Глупости и преувеличение.
– Нет! Незадолго до нильфгаардского нападения на Цинтру…
– Тише! – Ведьмак жестом прервал его, резко выпрямился, уставившись в темень.
– Что слу…
– Конники.
– Дьявольщина, – прошипел Хофмайер, соскакивая со скамьи. – Ночью могут быть только скоя’таэли. Опять капусту…
– Один конь, – прервал его ведьмак, поднимая со скамьи меч. – Один живой конь. Остальные – призраки из Гона… Черт возьми… Невероятно… Летом?
Лютик тоже вскочил, но убегать постыдился, потому что ни Геральт, ни Бернье бежать не собирались. Ведьмак выхватил меч из ножен и бросился в сторону дамбы, низушек, не раздумывая, поспешил за ним, вооружившись вилами. Опять сверкнуло, на дамбе появился мчащийся галопом конь. А за конем следовало нечто неопределенное, нечто сотканное из мрака и отсвета, какой-то клуб, вихрь, мираж. Что-то, вызывающее панический страх, отвращение, ужас, проникающий до мозга костей.
Ведьмак крикнул, поднимая меч. Наездник заметил его, пришпорил коня, оглянулся. Ведьмак крикнул еще раз. Громыхнул гром.
Сверкнуло, но теперь это была не молния. Лютик повалился на колени рядом со скамьей и подлез бы под нее, не будь скамья слишком низкой. Бернье уронил вилы. Петунья Хофмайер, выбежавшая из дома, крикнула.
Ослепительный блеск материализовался в прозрачную сферу, внутри которой замаячила фигура, мгновенно обретая контуры и форму. Лютик распознал ее тут же. Он знал эти черные, рассыпавшиеся локоны и обсидиановую звезду на бархотке. Тем, чего он не знал и никогда раньше не видел, было лицо. Лицо Фурии, лицо богини Мести, Гибели и Смерти.
Йеннифэр подняла руки и выкрикнула заклинание, из ее пальцев с шипением вырвались разбрасывающие искры спирали, разрывая ночное небо и тысячами звезд отражаясь в поверхности пруда. Спирали копьями врезались в преследующий одинокого всадника клуб. Клуб вскипел. Лютику показалось, что он слышит жуткие крики, видит кошмарные силуэты призрачных коней. Это продолжалось доли секунды, потому что клуб вдруг сжался, собрался в шар и взмыл в небо, удлиняясь на ходу и подобно комете волоча за собой хвост. Опустилась тьма, освещаемая только колеблющимся светом фонаря, который держала Петунья Хофмайер.
Наездник осадил коня перед домом, слетел с седла, покачнулся. Лютик сразу же сообразил, кто это. Никогда раньше он не видел этой худенькой пепельноволосой девочки, но узнал ее мгновенно.
– Геральт… – прошептала девочка. – Госпожа Йеннифэр… Простите… Мне надо было. Ты же знаешь…
– Цири, – сказал ведьмак. Йеннифэр сделала шаг к девочке, но тут же остановилась. Молчала.
«К кому она подойдет?» – подумал Лютик. Однако никто из них, ни ведьмак, ни чародейка, не сделал ни шага, ни жеста. «К кому она подойдет прежде? К нему? Или к ней?»
Цири не подошла ни к нему, ни к ней. Не в состоянии выбрать, она просто-напросто упала в обморок.

Дом был пуст, все семейство низушков чуть свет отправилось на работу. Цири притворялась, будто спит, но слышала, как Геральт и Йеннифэр вышли. Она соскользнула с постели, быстро оделась, тихонько выбралась из комнаты и следом за ними пошла в сад.
Геральт и Йеннифэр свернули на дамбу, разделяющую покрытые белыми водяными лилиями и желтыми кувшинками пруды. Спрятавшись за разрушенной стеной, Цири сквозь щель наблюдала за чародейкой и ведьмаком. Девочка думала, что Лютик, известный поэт, стихи которого она читала не раз, еще спит. Она ошибалась. Поэт не спал. И застал ее на месте преступления.
– Эй, – хихикнул он, неожиданно подходя. – Разве хорошо подслушивать и подглядывать? Побольше деликатности, малышка. Позволь им немного побыть одним.
Цири покраснела, но тут же сжала губы и гордо проговорила:
– Во-первых, я не малышка. А во-вторых, мне кажется, я им не мешаю, а?
Лютик немного посерьезнел.
– Пожалуй, верно. Мне даже кажется, помогаешь.
– Я? Чем?
– Не прикидывайся. Вчера все было разыграно очень хитро. Но меня не проведешь. Ты изобразила обморок. Да?
– Да, – отвела глаза Цири. – Госпожа Йеннифэр сразу разгадала, а Геральт – нет…
– Они вдвоем отнесли тебя в дом. Их руки соприкасались. Они сидели у твоей постели почти до утра, не произнеся ни слова. Только теперь решились поговорить. Здесь, на дамбе, у прудов. А ты решила подслушать, о чем они говорят… И подглядеть за ними через пролом в стене. Тебе до зарезу надо знать, что они там делают?
– Они там ничего не делают. – Цири слегка зарумянилась. – Беседуют, вот и все.
– А ты… – Лютик присел на траву под яблоней и оперся спиной о ствол, предварительно убедившись, что там нет ни муравьев, ни гусениц. – Тебе до смерти хочется знать, о чем беседуют, да?
– Да… Нет! А впрочем… Впрочем, я все равно ничего не слышу. Слишком далеко.
– Если хочешь, – засмеялся бард, – я тебе скажу.
– А ты-то откуда можешь знать?
– Ха-ха! Я, милая Цири, поэт. Поэты о таких вещах знают все. Поверь, поэты о таком знают больше, чем сами собеседники. Если их можно так назвать.
– Как же!
– Слово даю! Слово поэта.
– Да? Ну тогда… Тогда скажи, о чем они разговаривают? Объясни, что все это значит!
– Взгляни еще раз в пролом и посмотри, что они делают.
– Хм-м-м… – Цири закусила верхнюю губу, потом наклонилась к отверстию. – Госпожа Йеннифэр стоит у вербы… Обрывает листики и даже не смотрит на Геральта… А Геральт, опустив голову, стоит рядом. И что-то говорит. Нет, молчит. Ой, ну и рожица у него… Ну и странная же…
– Все по-детски просто. – Лютик отыскал в траве яблоко, вытер о брюки и критически осмотрел. – Сейчас он просит простить ему всякие глупые слова и поступки. Просит простить за нетерпение, за недостаток веры и надежды, за упрямство, за ожесточение. За капризы и позы, недостойные мужчины. Просит простить за то, что когда-то не понимал, за то, что не хотел понять…
– Все это неправдивая неправда! – Цири выпрямилась и резким движением откинула челку со лба. – Все ты выдумал!
– Просит простить за то, что понял лишь теперь, – продолжал Лютик, уставившись в небо, а в его голосе послышались ритмы, свойственные балладам. – Что хочет понять, но боится: а вдруг да не успеет… И может даже быть, что не поймет уже. Извиняется и просит прощения… Прощения… Хм… Значения… Сомнения… Предназначения. Все банально, холера…
– Неправда! – топнула ногой Цири. – Геральт вовсе так не говорит. Он… он вообще молчит. Я же видела. Он стоит там с ней и молчит…
– В том-то и состоит роль поэзии, Цири. Говорить о том, о чем другие молчат.
– Дурацкая она, твоя роль. Все ты выдумываешь!
– И в этом тоже состоит роль поэзии. Ой, я слышу у пруда возбужденные голоса. А ну выгляни быстренько, взгляни, что там деется.
– Геральт, – Цири снова заглянула в щель, – стоит опустив голову. А Йеннифэр страшно кричит на него. Кричит и размахивает руками. Ой-ей… Что бы это значило?
– Детский вопрос. – Лютик снова глянул на плывущие по небу облака. – Теперь она просит у него прощения.

Глава третья

Сим беру тебя, дабы владеть тобой и оберегать тебя, беру на долю хорошую и долю плохую, долю самую лучшую и долю самую худшую, днем и ночью, в болезни и здоровье, ибо люблю тебя всем сердцем своим и клянусь любить вечно, пока смерть не разлучит нас. 
Старинная венчальная формула

О любви мы знаем немного. Любовь – что груша. Она сладкая и имеет определенную форму. Но попробуйте дать определение формы груши! 
Лютик. Полвека поэзии

У Геральта были основания подозревать – и он действительно подозревал, – что банкеты чародеев отличаются от пиров и торжественных обедов простых смертных. Однако что различие окажется столь велико и принципиально – он не ожидал.
Предложение Йеннифэр сопровождать ее на предваряющем чародейский Сбор банкете оказалось для него неожиданным, но не ошарашило. Это было не первое предложение такого рода. Уже раньше, когда они жили вместе и их отношения складывались прекрасно, Йеннифэр хотелось присутствовать на сборах и дружеских пирушках в его обществе. Однако он решительно отказывался, полагая, что в компании чародеев в лучшем случае окажется диковинкой и сенсацией, а в худшем – нежелательным пришельцем и парией. Йеннифэр смеялась над его опасениями, но не настаивала. А поскольку в иных ситуациях она умела настаивать так, что весь дом сотрясался и сыпалось стекло, постольку Геральт утвердился в мнении, что его решения были правильными.
На этот раз он согласился. Не раздумывая. Предложение последовало после долгого, откровенного и эмоционального разговора. Разговора, который сблизил их вновь, отодвинул в тень и забытье давние конфликты, растопил лед обиды, гордыни и ожесточения. После разговора на дамбе в Хирунде Геральт согласился бы на любое, абсолютно любое предложение Йеннифэр. Не отказался бы даже от совместного посещения ада ради того, чтобы хлебнуть чашечку кипящей смолы в компании огненных демонов.
И еще была Цири, без которой ни этого разговора, ни этой встречи не было бы, Цири, которой, если верить Кодрингеру, интересовался какой-то чародей. Геральт рассчитывал на то, что его присутствие на Сборе спровоцирует чародея и заставит того действовать. Но Йеннифэр он не сказал об этом ни слова.
Из Хирунда он, она, Цири и Лютик поехали прямо на Танедд. Для начала остановились в огромном комплексе дворца Локсия, разместившемся у юго-восточного подножия горы. Дворец уже кишмя кишел гостями Сбора и сопровождающими их лицами, но для Йеннифэр сразу же нашлись покои. В Локсии они провели целый день. Весь этот день Геральт разговаривал с Цири, Лютик бегал, собирал и распространял слухи и сплетни, чародейка выбирала и примеривала наряды. А когда наступил вечер, ведьмак с Йеннифэр присоединились к многоцветной процессии, направлявшейся в Аретузу – дворец, в котором предстояло иметь место банкету. И теперь, в Аретузе, Геральт удивлялся и изумлялся, хоть и дал себе слово ничему не удивляться и не изумляться.
Огромная центральная зала дворца имела форму буквы «Т». Длинное плечо освещали окна, узкие и невероятно высокие, доходящие чуть ли не до поддерживаемого колоннами свода. Свод тоже был высокий. Такой высокий, что трудно было разглядеть детали украшающих его фресок, на которых основным мотивом было многократно повторенное изображение пяти обнаженных фигур. Оконные проемы были забраны чертовски дорогими витражами, и все же в зале явно ощущались сквозняки. Геральта удивляло, что свечи при этом не гаснут, но, присмотревшись внимательнее, он удивляться перестал. Канделябры были магические, а возможно, даже иллюзорные. Во всяком случае, света они давали много, несравненно больше, чем обычные свечи.
Когда они вошли, в зале уже находилось не меньше сотни людей. Зала, по оценке ведьмака, могла вместить как минимум в три раза больше, даже если посредине, как того требовала традиция, поставить столы подковой. Но традиционной подковы не оказалось. Похоже было на то, что пировать собрались стоя, прохаживаясь вдоль стен, украшенных гобеленами, гирляндами и колеблющимися на сквозняке знаменами. Под гобеленами и гирляндами стояли ряды длинных столов. На столах теснились замысловатые блюда среди замысловатых цветных композиций из замысловатых ледяных фигур. Вглядевшись внимательнее, Геральт констатировал, что замысловатости было значительно, то есть значительно больше, чем еды.
– Есть нечего, – грустно отметил он, разглаживая на себе короткий, черный, расшитый серебром и перехваченный в талии камзол, в который вырядила его Йеннифэр. Такой камзол – последний писк моды – почему-то называли дублетом. Откуда взялось такое название, ведьмак понятия не имел. И иметь не хотел. Йеннифэр на его замечание не отреагировала. Впрочем, Геральт и не ожидал реакции, хорошо зная, что чародейка не привыкла реагировать на подобные замечания. Но не отчаялся. Продолжал брюзжать. Просто ему хотелось побрюзжать.
– Музыки нет. Дует черт-те как. Присесть негде. Что, есть и пить будем стоя?
Чародейка одарила его волооким фиалковым взглядом и сказала неожиданно спокойно:
– Именно. Будем есть стоя. Кстати, тебе следует знать, что долго задерживаться у стола с блюдами бестактно.
– Постараюсь быть тактичным, – буркнул он. – Тем более что и задерживаться-то, похоже, негде.
– Пить большими глотками – очень бестактно, – продолжала поучать Йеннифэр, не обращая внимания на его ворчание. – Избегать беседы непростительно бестактно…
– А то, – прервал он, – что вон тот тощага в кретинских штанах указывает на меня пальцем двум своим подружкам, тоже бестактно?
– Да. Но не очень.
– Что будем делать, Йен?
– Фланировать по залу, здороваться, раздавать комплименты, беседовать… Перестань разглаживать дублет и поправлять волосы…
– Ты не разрешила мне надеть повязку…
– Твоя повязка слишком претенциозна. Ну, возьми меня под руку и пошли. Торчать вблизи входа – бестактно.
Они кружили по зале, постепенно наполняющейся гостями. Геральту зверски хотелось есть, но вскоре он понял, что Йеннифэр не шутила. Было видно, что обязывающий чародеев этикет и впрямь предполагает, что есть и пить надо мало и как бы с неохотой. Вдобавок ко всему каждая остановка у столика с яствами влекла за собой исполнение неких общественных обязанностей. Кто-то кого-то замечал, проявлял радость по сему случаю, подходил и приветствовал столь же многословно, сколь и фальшиво. После обязательной имитации взаимоцелования в щечку или до неприятности деликатного рукопожатия, неискренних улыбок и еще менее искренних, хоть и недурно замаскированных комплиментов следовала краткая и тоскливо банальная беседа ни о чем.
Ведьмак внимательно осматривался, пытаясь отыскать знакомые лица в надежде, что он тут все же не единственный, кто допущен к общению с чародейской братией. Йеннифэр заверяла его, что он, конечно же, не единственный, но что-то он не видел никого, кто не входил бы в Братство, а может, просто не мог никого узнать.
Пажи разносили на подносах вино, лавируя среди гостей. Йеннифэр не пила вообще. Ведьмак хотел, но не мог.
Ловко работая плечом, чародейка оттеснила его от стола и вывела в самый центр залы, в самый фокус всеобщего интереса. Сопротивление не помогло. Он понимал, в чем дело. Это была самая банальнейшая демонстрация.
Геральт знал, чего может ожидать, поэтому со стоическим спокойствием сносил полные нездорового любопытства взгляды чародеек и загадочные ухмылки чародеев. Хоть Йеннифэр и уверяла его, что правила хорошего тона и такта запрещают пользоваться на таких мероприятиях магией, он не верил, чтобы магики сумели удержаться, тем более что Йеннифэр провокационно выставляла его на всеобщее обозрение. И был прав. Несколько раз он почувствовал дрожание медальона и уколы чародейских импульсов. Некоторые мужчины, не говоря уже о дамах, пытались бесцеремонно читать его мысли. Он был к этому готов, знал, в чем дело, и знал, как реагировать. Глядел на идущую с ним под руку Йеннифэр, на бело-черно-бриллиантовую Йеннифэр с волосами цвета воронова крыла и фиалковыми глазами, а зондирующие его чародеи конфузились, смущались и, к его величайшему удовлетворению, явно теряли самоуверенность. Да, мысленно отвечал он им, да, вы не ошибаетесь. Существует только она. Она, рядом со мной, здесь и сейчас, и только это имеет значение. Здесь и сейчас. А кем она была раньше, где была раньше и с кем была раньше – ничего, абсолютно ничего не значит. Сейчас она со мной, здесь, среди вас. Со мной и ни с кем другим. Именно так я думаю, думаю постоянно о ней, неустанно думаю о ней, чувствую аромат ее духов, тепло ее тела. А вы хоть удавитесь от зависти.
Чародейка крепко сжала ему руку, прильнула к нему.
– Благодарю, – мурлыкнула она, снова направляясь к столам. – Но, пожалуйста, без чрезмерной демонстративности.
– А что, вы, чародеи, всегда принимаете искренность за демонстративность? Не потому ли, что не верите в искренность даже тогда, когда вычитаете ее в чужих мыслях?
– Да. Поэтому.
– И все-таки ты меня благодаришь?
– Потому что тебе верю. – Она еще сильнее сжала ему руку, потянулась к блюду. – Положи мне немного лосося, ведьмак. И крабов.
– Это крабы из Повисса. Их выловили месяц назад, не иначе. А стоит жара. Не боишься…
– Эти крабы, – прервала она, – еще сегодня ползали по морскому дну. Телепортация – чудесное изобретение.
– Верно, – согласился он. – Неплохо бы его распространить, не думаешь?
– Мы над этим работаем. Накладывай, накладывай, есть хочу.
– Я люблю тебя, Йен.
– Я же просила, без демонстративности… – Она осеклась, вскинула голову, отбросила со щеки черные локоны, широко раскрыла фиалковые глаза. – Геральт! Ты впервые признался мне в этом!
– Невероятно. Издеваешься!
– Ничего подобного. Раньше ты только думал, сегодня сказал.
– Неужто такая уж разница?
– Огромная.
– Йен…
– Не разговаривай с набитым ртом. Я тоже тебя люблю. Разве не говорила? О боги, ты же задохнешься! Подними руки, я постучу тебя по спине. Дыши глубже.
– Йен…
– Дыши, дыши, сейчас пройдет.
– Йен!
– Да. Откровенность за откровенность.
– Ты не заболела?
– Я ждала. – Она выжала на лосося лимон. – Не могла же я реагировать на признания, которые делают мысленно! Дождалась слов, смогла ответить, вот и отвечаю. Я чувствую себя изумительно.
– Что случилось?
– Расскажу позже. Ешь. Лосось прекрасный, клянусь Силой, он действительно прекрасный.
– Можно тебя поцеловать? Сейчас, здесь, при всех?
– Нет.
– Йеннифэр! – Проходящая мимо темноволосая чародейка высвободила руку из-под локтя сопровождающего ее мужчины, подошла. – Все-таки приехала? Это чудесно! Я не видела тебя тысячу лет!
– Сабрина! – Йеннифэр обрадовалась так искренне, что любой, кроме Геральта, позволил бы себя обмануть. – Дорогая! Какая радость!
Чародейки осторожно обнялись и взаимно расцеловали друг другу воздух около ушей и бриллиантово-ониксовых сережек. Сережки обеих чародеек, напоминающие миниатюрные кисти винограда, были одинаковые – в воздухе незамедлительно запахло дикой враждой.
– Геральт, позволь представить – моя школьная подружка, Сабрина Глевиссиг из Ард Каррайга.
Ведьмак поклонился, чмокнул высоко поданную руку. Он уже успел сообразить, что все чародейки при встрече ожидали целования руки. Это как бы уравнивало их по меньшей мере с княжнами. Сабрина Глевиссиг подняла голову, ее серьги дрогнули и зазвенели. Тихонько, но демонстративно и нахально.
– Я так хотела с тобой познакомиться, Геральт, – улыбнулась она. Как все чародейки, она не признавала «господ», «милостивых государей», даже в сокращенной до «милсдаря» форме, или иных, обязательных у знати форм. – Рада, страшно рада. Наконец-то ты, Йен, перестала скрывать его от нас. Откровенно говоря, странно, что так долго тянула. Абсолютно нечего стыдиться.
– Я тоже так думаю, – не замедлила ответить Йеннифэр, слегка прищурив глаза и демонстративно отбрасывая волосы с собственных серег. – Прелестная блузка, Сабрина. Просто дух захватывает. Правда, Геральт?
Ведьмак кивнул, сглотнул. Блузка Сабрины Глевиссиг, сшитая из черного шифона, являла миру абсолютно все, что можно было являть, а являть было что. Карминовая юбка, стянутая серебряным пояском с огромной пряжкой в форме розы, была на боку разрезана в соответствии с последней модой. Однако мода требовала носить юбки с разрезом до половины ляжки, а Сабрина сделала разрез до половины бедра. Очень привлекательного бедра.
– Что нового в Каэдвене? – спросила Йеннифэр, прикидываясь, будто не видит, куда смотрит Геральт. – Твой король Хенсельт по-прежнему растрачивает силы и средства на ловлю «белок» по лесам? И все еще мечтает о карательной экспедиции против эльфов в Доль Блатанна?
– Оставим в покое политику, – улыбнулась Сабрина. Немного длинноватый нос и хищные глаза делали ее похожей на классическое изображение ведьм. – Завтра на Совете наедимся этой политики по горлышко. И наслушаемся разных… моралей. О необходимости мирного сосуществования… О дружбе… О надобности согласованной позиции в отношении планов и намерений наших королей… Чего еще наслушаемся, Йеннифэр? Что еще готовят нам на утро Капитул и Вильгефорц?
– Оставим в покое политику.
Сабрина Глевиссиг серебристо рассмеялась под аккомпанемент тихого позвякивания сережек.
– Верно. Подождем до завтра. Завтра… Завтра все выяснится. Ах, эта политика, эти бесконечные совещания… Как же скверно они отражаются на коже! К счастью, у меня есть прекрасный крем, поверь, дорогая, морщинки исчезают как сон златой… Дать тебе рецепт?
– Спасибо, милая, но мне не нужно. Поверь.
– Знаю, знаю. В школе я всегда завидовала твоей коже. Господи, сколько лет-то прошло?
Йеннифэр сделала вид, будто кланяется кому-то из проходящих. Сабрина же улыбнулась ведьмаку и максимально выпятила то, чего не скрывал черный шифон. Геральт снова сглотнул, стараясь не глядеть чересчур нахально на ее розовые соски, слишком явно просматривающиеся под прозрачной тканью. Робко взглянул на Йеннифэр. Чародейка улыбнулась, но он знал ее достаточно хорошо. Она была в ярости.
– Ах, – сказала она вдруг. – Я вижу там Филиппу, мне обязательно надо с ней поговорить. Позволь, Геральт. Прости, Сабрина.
– Ну, ну… – Сабрина Глевиссиг заглянула ведьмаку в глаза. – А вкус у тебя… вполне… вполне.
– Благодарю. – Голос Йеннифэр был подозрительно холоден. – Спасибо, дорогая.
Филиппа Эйльхарт пребывала в обществе Дийкстры. Геральт, у которого когда-то случилась мимолетная встреча с реданским шпионом, в принципе должен был бы обрадоваться: наконец он напал на мало-мальски знакомого человека, который, как и он, не входил в Братство. Но он не обрадовался.
– Рада тебя видеть, Йенна. – Филиппа поцеловала воздух рядом с сережкой Йеннифэр. – Привет, Геральт. Оба вы знаете графа Дийкстру, не правда ли?
– Кто его не знает. – Йеннифэр наклонила голову и подала Дийкстре руку для поцелуя. – Рада вновь видеть вас, граф.
– Безмерно рад, – заверил шеф тайных служб короля Визимира, – вновь видеть тебя, Йеннифэр. Тем более в столь милом обществе. Господин Геральт, примите уверения в моем безмерном к вам почтении…
Геральт воздержался от заверений в том, что его почтение еще безмернее, пожал поданную руку, вернее, попытался это сделать, потому что размеры длани Дийкстры существенно превышали норму и делали рукопожатие практически невозможным. Гигантских габаритов шпион одет был в светло-бежевый дублет, весьма неформально расстегнутый. Было видно, что граф чувствует себя в нем свободно.
– Мне показалось, – бросила Филиппа, – вы беседовали с Сабриной?
– Беседовали, – фыркнула Йеннифэр. – Ты видела, что на ней? Надо не иметь ни вкуса, ни совести, чтобы… Она, язви ее, старше меня на… А, бог с ней. Хоть было бы что показывать! Отвратная обезьяна!
– Она пыталась вас выпотрошить? Всем известно, что она шпионит в пользу Хенсельта из Каэдвена.
– Серьезно? – Йеннифэр изобразила изумление, что справедливо было воспринято как превосходная шутка.
– А вы, милсдарь граф, хорошо себя чувствуете на нашем празднике? – спросила Йеннифэр, когда Филиппа и Дийкстра уже отсмеялись.
– Превосходно. – Шпион короля Визимира галантно поклонился.
– Если учесть, – улыбнулась Филиппа, – что граф здесь по службе, то такое заверение весьма лестно для нас. И как всякая лесть, малоискренне. Всего минуту назад он признался мне, что предпочел бы милый семейный полумрак, аромат чуть чадящего факела и слегка подгоревшего на вертеле мяса. Недостает ему также традиционного, залитого соусом и пивом стола, по которому он мог бы стучать кулаком в такт хамским пьяным песням и под который мог бы под утро изящно свалиться, чтобы уснуть среди обгладывающих кости гончих. А к моим аргументам, иллюстрирующим преимущества нашего способа увеселения, он остался, представь себе, глух.
– Серьезно? – Ведьмак взглянул на шпиона дружелюбнее. – И какие же это были аргументы, позвольте узнать?
На сей раз в качестве изысканной шутки был воспринят его вопрос, и обе чародейки рассмеялись одновременно.
– Ах, мужчины, мужчины, – сказала Филиппа. – Ничего-то вы не понимаете. Разве в полумраке и дыме, сидя за столом, можно щегольнуть платьем и фигурой?
Геральт, не найдя ответа, только поклонился. Йеннифэр незаметно пожала ему руку.
– Ах, я вижу там Трисс Меригольд. Мне обязательно надо с ней поговорить… Простите, я вас покину. Встретимся позже, Филиппа. Мы наверняка еще найдем сегодня случай поболтать. Не правда ли, граф?
– Несомненно. – Дийкстра улыбнулся и низко поклонился. – Всегда к твоим услугам, Йеннифэр. По первому зову.
Они подошли к Трисс, переливающейся бесчисленными оттенками голубого и салатового. Увидев их, Трисс прервала беседу с двумя чародеями, радостно засмеялась, обняла Йеннифэр, ритуал целования воздуха около ушей повторился. Геральт взял поданную ему руку, но решил поступить вопреки церемониалу – обнял рыжеволосую чародейку и поцеловал в мягкую, как персик покрытую пушком щеку. Трисс слегка зарумянилась.
Чародеи представились. Первый назвался Дрительмом из Понт Ваниса, второй – его братом Детмольдом. Оба служили королю Эстераду из Ковира. Оба оказались неразговорчивыми, оба отошли при первой же возможности.
– Вы беседовали с Филиппой и Дийкстрой из Третогора, – заметила Трисс, поигрывая висящим на шее, оправленным в серебро и бриллиантики сердечком из ляпис-лазури. – Конечно, знаете, кто такой Дийкстра.
– Знаем, – сказала Йеннифэр. – Он с тобой говорил? Пытался выспрашивать?
– Пытался. – Чародейка многозначительно улыбнулась и засмеялась. – Довольно осторожно. Но Филиппа мешала ему, как могла. А я-то думала, у них отношения получше.
– У них прекрасные отношения, – серьезно предупредила Йеннифэр. – Будь внимательна, Трисс. Не пикни ему ни словечка о… Знаешь, о ком.
– Знаю. Кстати… – Трисс понизила голос. – Что у нее слышно? Увидеть можно будет?
– Если ты наконец решишься сесть за парту в Аретузе, – усмехнулась Йеннифэр, – сможете встречаться очень часто.
– Ах, так. – Трисс широко раскрыла глаза. – Понимаю. А что, Цири…
– Тише, Трисс. Поговорим позже. Завтра. После совещания.
– Завтра? – странно улыбнулась Трисс.
Йеннифэр насупилась, но прежде чем успела что-то спросить, в зале возникло легкое движение.
– Пришли. Наконец-то. – Трисс закашлялась.
– Да, – подтвердила Йеннифэр, отрывая глаза от лица подруги. – Пришли. Геральт, теперь ты сможешь познакомиться с членами Капитула и Высшего Совета. Если удастся, представлю тебя, но не помешает знать заранее, кто есть кто.
Собравшиеся чародеи расступились, почтительно кланяясь входящим в залу персонам. Первым следовал немолодой, но крепкий мужчина в очень скромной шерстяной одежде. Рядом с ним шествовала высокая женщина с резкими чертами лица и темными, гладко зачесанными волосами.
– Герхард из Аэлле, известный под именем Хен Гедымгейт, самый старший из здравствующих ныне чародеев, – вполголоса сказала Йеннифэр. – Женщина рядом с ним – Тиссая де Врие. Она лишь немного моложе Хена, но активно применяет эликсиры.
За первой парой шла видная женщина с очень длинными темно-золотыми волосами, шелестя украшенным кружевами платьем цвета резеды.
– Францеска Финдабаир, именуемая Энид ан Глеанной, Маргариткой из Долин. Не таращись, ведьмак. Ее считают самой прелестной женщиной мира.
– Она член Капитула? – шепнул ведьмак. – Кажется очень юной. Тоже магические эликсиры?
– Не в ее случае. Францеска – эльфка чистых кровей. Обрати внимание на сопровождающего ее мужчину. Это Вильгефорц из Роггевеена. Вот он действительно молод. Но невероятно талантлив.
Определение «молод», как знал Геральт, охватывало у чародеев возраст до ста лет включительно. Вильгефорц выглядел на тридцать пять, был высок и прекрасно сложен, носил короткий камзол по рыцарской моде, но, разумеется, без герба. И смотрелся весьма пристойно. Это бросалось в глаза, несмотря на то, что рядом с ним плыла вся такая воздушная Францеска Финдабаир с огромными глазами лани и прямо-таки сказочно красивая.
– Вон тот невысокий мужчина рядом с Вильгефорцем – Артауд Терранова, – пояснила Трисс Меригольд. – Впятером они образуют Капитул…
– А девушка со странным лицом, которая идет за Вильгефорцем?
– Его ассистентка, Лидия ван Бредевоорт, – холодно сказала Йеннифэр. – Ничего не значащая особа, но всматриваться в ее лицо – грубейшая бестактность. Лучше обрати внимание на тех трех, что идут позади, это члены Совета. Феркарт из Цидариса, Радклифф из Оксенфурта и Кардуин из Лан Экстера.
– И это весь Совет? Полный состав? Я думал, их больше.
– В Капитуле пять членов, в Совете еще пять. Филиппа Эйльхарт тоже числится в Совете.
– По-прежнему не сходится, – покрутил он головой, а Трисс захохотала.
– Ты ему не сказала? Ты действительно ничего не знаешь, Геральт?
– О чем?
– Ведь Йеннифэр тоже член Совета. Со времен битвы под Содденом. Ты еще не похвасталась, дорогая?
– Нет, дорогая. – Чародейка взглянула подруге прямо в глаза. – Во-первых, я не люблю хвастаться. Во-вторых, на это не было времени. Я не видела Геральта очень давно, у нас масса хвостов. Набрался длинный список. Мы отщелкиваем их в соответствии с этим списком.
– Конечно… – неуверенно проговорила Трисс. – Хм-м-м… После такого долгого перерыва… Понимаю. Есть о чем поговорить…
– Разговоры, – двусмысленно улыбнулась Йеннифэр, одаряя ведьмака очередным томным взглядом, – числятся в конце списка. В самом конце, Трисс.
Золотоволосая чародейка явно смутилась, слегка покраснела.
– Конечно, – повторила она, играя сердечком из ляпис-лазури. – Понимаю.
– Приятно слышать. Геральт, принеси нам вина. Нет-нет, не от этого пажа. От того, который подальше.
Геральт так и поступил, четко уловив приказ в ее голосе. Беря фужеры с подноса, который нес паж, он незаметно наблюдал за обеими чародейками. Йеннифэр говорила быстро и тихо, Трисс Меригольд слушала, опустив голову. Когда он вернулся, Трисс уже не было. Йеннифэр не проявила никакого интереса к принесенному вину, поэтому он отставил два ненужных уже фужера на стол и холодно спросил:
– Надеюсь, ты не пересолила?
Глаза Йеннифэр полыхнули фиолетом.
– Не пытайся сделать из меня идиотку. Думал, я не знаю о ней и тебе?
– Если в этом дело…
– Именно в этом, – обрезала она. – Не делай глупых мин и удержись от комментариев. А прежде всего не пытайся лгать. Я знаю Трисс дольше, чем тебя, мы любим друг друга, прекрасно понимаем и будем понимать независимо от разных мелких… инцидентов. А сейчас мне показалось, что у нее возникли на этот счет некоторые сомнения. Я развеяла их, вот и все. Не будем возвращаться к этому.
Он и не собирался. Йеннифэр сдула локон со щеки.
– А теперь я ненадолго оставлю тебя: надо поговорить с Тиссаей и Францеской. Перекуси что-нибудь, у тебя в животе урчит. И будь внимателен. Несколько человек наверняка тебя зацепят. Не дай себя съесть с потрохами и не попорти мне репутации.
– Будь спокойна.
– Геральт?
– Да?
– Недавно ты выразил желание поцеловать меня здесь, при всех. Желание все еще в силе?
– И более того…
– Постарайся не размазать помаду.
Он краешком глаза зыркнул на собравшихся. Все наблюдали за поцелуем, но ненахально. Филиппа Эйльхарт, стоявшая неподалеку с группой молодых чародеев, подмигнула ему и сделала вид, что аплодирует.
Йеннифэр оторвала губы, вздохнула глубоко.
– Пустячок, а приятно, – проворчала она. – Ну иди. Я скоро вернусь. А потом, после банкета… Хм…
– Ну?
– Не ешь ничего с чесноком. Пожалуйста.
Когда она отошла, ведьмак, махнув рукой на церемонии, расстегнул дублет, выпил оба фужера и попытался всерьез заняться едой. Ничего из этого не получилось.
– Геральт?
– Господин граф?
– Давай без титулов, – поморщился Дийкстра. – Никакой я не граф. Визимир велел меня так титуловать, чтобы не раздражать дворян и магиков моей хамской родословной. Ну как у тебя идет демонстрация платья и фигуры? И показуха, будто ты от души веселишься?
– Мне незачем прикидываться. Я здесь, как говорится, не при исполнении.
– Интересно, – усмехнулся шпион. – Это еще раз подтверждает всеобщее мнение о тебе как о неповторимом и единственном в своем роде. Потому что все остальные здесь, как ты выразился, при исполнении.
– Этого-то я и опасался. – Геральт тоже счел нужным улыбнуться. – Чувствовал, что буду здесь неповторимым и единственным в своем роде. То есть не на месте.
Шпион исследовал ближайшие тарелки, с одной поднял и сунул в рот большой зеленый стручок неведомого Геральту растения.
– Пользуясь случаем, – сказал он, – благодарю за братьев Мишеле. Многие в Редании облегченно вздохнули после того, как ты зарубил всех четверых в оксенфуртском порту. Я смеялся до колик, когда вызванный на экспертизу университетский медик, осмотрев раны, авторитетно заявил, что кто-то использовал косу, насаженную торчком.
Геральт смолчал. Дийкстра взял второй стручок.
– Жаль, – продолжал он, с хрустом прожевывая стручок, – что, укокошив их, ты не обратился к ипату. Была назначена награда за живых или мертвых. Немалая.
– Слишком много хлопот с налоговой декларацией. – Ведьмак тоже решился попробовать зеленый стручок, который на вкус оказался вроде намыленного сельдерея. – Кроме того, мне надо было срочно выехать, потому как… Но тебе со мной, вероятно, скучно, Дийкстра, ты и так все знаешь.
– Где уж там, – усмехнулся шпик. – Всего не знаю. Да и откуда бы?
– Из сообщения Филиппы Эйльхарт, например.
– Сообщения, рассказики, сплетни… Приходится их выслушивать, такова моя профессия. Но моя профессия заставляет меня просеивать их через очень густое сито. Представь себе, недавно дошли до меня слухи, будто кто-то замочил знаменитого Профессора и двух его дружков. Случилось это у постоялого двора в Анхоре. Тот, кто это сделал, не очень-то спешил за наградой.
Геральт пожал плечами.
– Сплетни. Просей их через густое сито, посмотрим, что останется.
– Зачем? Я знаю, что останется. Обычно это бывает попытка сознательной дезинформации. Да, коли уж мы заговорили о дезинформации, как там чувствует себя малышка Цирилла? Нежная, болезненная девчушка, столь восприимчивая к дифтериту? Здорова ли?
– Остановись, Дийкстра, – холодно ответил ведьмак, глядя прямо в глаза шпиону. – Знаю, ты здесь по долгу службы, но не усердствуй чрезмерно.
Шпик захохотал. Две проходящие мимо чародейки удивленно и с любопытством взглянули на них.
– Король Визимир, – сказал Дийкстра, перестав хохотать, – платит мне повышенные премиальные за каждую раскрытую тайну. Чрезмерное усердие обеспечивает моей семье приличную жизнь. Ты усмеешься, но у меня есть жена и дети.
– Не вижу в этом ничего смешного. Продолжай зарабатывать на жизнь жене и детям, но, пожалуйста, не за мой счет. В этой зале, сдается, нет недостатка в секретах и загадках.
– Вот именно. Вся Аретуза – одна сплошная загадка. Думаю, ты заметил? Что-то тут висит в воздухе, Геральт. Чтобы было ясно: речь не о канделябрах.
– Не понимаю.
– Верю. Потому как и я не понимаю. А очень бы хотел понять. А ты б не хотел? Ах, прости. Ты тут и так, вероятнее всего, все знаешь? Через Йеннифэр из Венгерберга. Например. Подумать только, были времена, когда и мне доводилось узнавать то да се от прелестной Йеннифэр. Ах, где они, прошлогодние снега?
– Я и верно не понимаю, о чем ты, Дийкстра. Ты не мог бы выражаться пояснее? Попытайся. При условии, что это не будет в порядке служебного долга. Прости, но я не собираюсь работать на твои повышенные премиальные.
– Думаешь, я пытаюсь незаметно выспросить тебя? – скривился шпион. – Хитростью вытянуть информацию? Обижаешь, Геральт. Мне попросту интересно, замечаешь ли ты в этой зале те же закономерности, которые бросаются в глаза мне.
– И что же такое тебе бросается?
– Тебя не удивляет полное отсутствие коронованных особ?
– Нисколько. – Геральту наконец удалось заостренной палочкой подцепить маринованную оливку. – Вероятно, коронованные особы предпочитают традиционные пиры за столом, под который под утро можно изящно свалиться. Кроме того…
– Что кроме того? – Дийкстра положил в рот сразу четыре оливки, которые, не смущаясь, извлек из соусницы пальцами.
– Кроме того, – ведьмак взглянул на прохаживающиеся по зале группки, – королям не хотелось утруждать себя. Взамен они прислали армию шпионов. Из чародейской братии и вне ее. Наверное, для того, чтобы те вынюхивали, что тут висит в воздухе.
Дийкстра выплюнул на стол косточки оливок, снял с серебряной подставочки длинную вилку и начал копаться ею в глубокой хрустальной салатнице.
– А Вильгефорц, – сказал он, не прекращая своего занятия, – побеспокоился о том, чтобы не было недостатка в шпионах. Получил всех королевских нюхачей в одном котле. Зачем Вильгефорцу все королевские шпики в одном котле, ведьмак?
– Понятия не имею. И меня это мало интересует. Я же сказал: я здесь в частном порядке. Я тут – как бы это сказать? – не в котле.
Шпион короля Визимира выловил из салатницы маленькую осьминожку и с отвращением осмотрел ее.
– И они это едят, – сокрушенно покачал он головой с притворным сочувствием, потом повернулся к Геральту: – Слушай внимательно, ведьмак. Твоя уверенность в том, что ты присутствуешь здесь как частное лицо, убеждение в том, что все тут происходящее тебя не касается и касаться не может, возбуждают меня и вызывают желание рискнуть. Как у тебя с этим делом? С азартом то есть?
– Если можно, пояснее, пожалуйста.
– Предлагаю пари. – Дийкстра поднял вилку с насаженным на нее головоногим. – Я утверждаю, что не пройдет и часа, как Вильгефорц заведет с тобой долгий разговор. Утверждаю, что во время этого разговора он докажет тебе, что ты вовсе не частное лицо, а сидишь в его котле. Если я ошибусь, то у тебя на глазах съем это дерьмо вместе со щупальцами и всем содержимым. Принимаешь пари?
– А что должен буду съесть я, если проиграю?
– А ничего. – Дийкстра быстро осмотрелся. – Если проиграешь, изложишь мне содержание вашей беседы.
Ведьмак некоторое время молчал, спокойно глядя на шпиона, наконец сказал:
– До встречи, граф. Приятно было побеседовать. Поучительно.
Дийкстру передернуло.
– Даже так…
– Даже так, – перебил Геральт. – До встречи.
Шпион пожал плечами, бросил осьминога в салатницу вместе с вилкой, повернулся и отошел. Геральт, не глядя ему вслед, медленно направился к другому столу, где на серебряной патере вздымалась горка огромных бело-розовых креветок в обрамлении листиков салата и четвертушек лимона. Аппетит на креветки был велик, но, чувствуя на себе любопытные взгляды, он хотел полакомиться ракообразными элегантно, блюдя ритуал. Он нарочито медленно, сдержанно и с достоинством отведывал закуски с других блюд.
У соседнего стола стояла Сабрина Глевиссиг, погруженная в беседу с неизвестной ему огненно-рыжей чародейкой. На рыжей была белая юбка и блузка из белого жоржета, столь же прозрачная, как и у Сабрины, но отличавшаяся стратегически размещенными аппликациями и вышивкой. Геральт заметил, что у аппликаций было любопытное свойство: они и прикрывали, и в то же время подчеркивали соответствующие места.
Чародейки беседовали, попутно поедая кусочки лангуста в майонезе. Говорили они тихо и на Старшей Речи. И хотя не смотрели в его сторону, но разговаривали явно о нем. Он напряг свой чуткий ведьмачий слух, прикинувшись, будто занят исключительно креветками.
– …с Йеннифэр? – уточнила рыжеволосая, поигрывая жемчужным ожерельем, накрученным на шею так, что оно выглядело ошейником. – Ты серьезно, Сабрина?
– Совершенно, – ответила Сабрина Глевиссиг. – Не поверишь, но это тянется уже несколько лет. И как ему удается выдержать эту ядовитую змею, уму непостижимо.
– А что тут удивительного? Заговорила его, да так и держит. Ты сама, что ли, так не делала?
– Но это же ведьмак. Они не поддаются заговорам. Во всяком случае, не на такой срок.
– Значит, любовь, – вздохнула рыжеволосая. – А любовь слепа.
– Он слеп, – поморщилась Сабрина. – Поверишь, Марти, она осмелилась представить ему меня как свою школьную подружку. Bloede pest, она старше меня на… Ну не в этом дело. Говорю тебе, она ревнует своего ведьмака – слов не хватает. Малышка Меригольд только улыбнулась ему, а эта яга тут же отругала ее, не выбирая выражений, и прогнала. А сейчас… Ты только глянь. Стоит себе, разговаривает с Францеской, а сама с ведьмака глаз не сводит.
– Боится, – хихикнула рыжая, – что мы уведем его хотя бы на сегодняшнюю ночь. Что ты на это скажешь, Сабрина? Попробуем? Парень привлекательный, не то что наши дохляки с их комплексами и претензиями…
– Говори тише, Марти, – прошипела Сабрина. – Не гляди на него и не лыбься. Йеннифэр за нами наблюдает. И держи стиль. Хочешь его соблазнить? Это дурно попахивает.
– Хм, ты права, – подумав, согласилась Марти. – А если, например, он подойдет и предложит сам?
– Ну тогда, – Сабрина Глевиссиг глянула на ведьмака хищным черным глазом, – я б дала ему не раздумывая, хоть на голом камне.
– А я, – хохотнула Марти, – даже на еже.
Ведьмак, вперившись в скатерть, прикрылся креветкой и листиком салата, невероятно радуясь тому, что мутация кровеносных сосудов не позволяет ему покраснеть.
– Ведьмак Геральт?
Он проглотил креветку, повернулся. Чародей со знакомыми чертами лица улыбнулся, коснувшись вышитых лацканов фиолетового дублета.
– Доррегарай из Воле. Мы ведь знакомы. Встречались…
– Помню. Простите, не узнал сразу. Рад…
Чародей улыбнулся чуть значительнее, приняв два фужера с подставленного пажом подноса.
– Наблюдаю за тобой довольно долго, – сказал он, вручая один из фужеров Геральту. – Всем, кому Йеннифэр тебя представляет, ты сообщаешь, что рад. Лицемерие или некритичность?
– Вежливость.
– С ними-то? – Доррегарай широким жестом обвел пиршествующих. – Поверь мне, не стоит стараться. Эта спесивая, завистливая и лживая банда твоей вежливости не оценит, совсем наоборот – примет за издевку. С ними, ведьмак, надо обходиться по их собственным меркам – грубо, нагло, невежливо, вот тогда ты им, может быть, и понравишься. Выпьешь со мной вина?
– Разбавленного, которое здесь предлагают? – мило улыбнулся Геральт. – С величайшим… отвращением. Но ежели тебе нравится… Заставлю себя.
Сабрина и Марти, наставив ушки из-за своего стола, громко фыркнули. Доррегарай окинул обеих полным презрения взглядом, щелкнул пальцем по фужеру ведьмака, улыбнувшись, но на этот раз искренне.
– Один – ноль в твою пользу. Ты быстро осваиваешься. Черт возьми, где ты научился так шевелить мозгами? На большаках, по которым все еще выслеживаешь вымирающих существ? Твое здоровье. Ты не поверишь, но ты – один из немногих в этой зале, кому я хотел бы предложить такой тост.
– Правда? – Геральт отхлебнул вина, облизнулся, одобряя вкус. – Несмотря на то что я тружусь на ниве истребления вымирающих существ?
– Не лови меня на слове. – Чародей дружески хлопнул его по плечу. – Банкет только начался. Вероятно, тебя еще зацепят несколько персон, так что экономнее разбрасывайся ядовитыми замечаниями. Что же до твоей профессии… В тебе, Геральт, по крайней мере достаточно достоинства, чтобы не обвешиваться трофеями. А глянь вокруг. Ну смелее, брось условности, они любят, когда на них глазеют.
Ведьмак послушно уставился на бюст Сабрины Глевиссиг.
– Взгляни. – Доррегарай, схватив его за рукав, указал пальцем на проходящую мимо, окутанную развевающимся гипюром чародейку. – Туфельки из кожи рогатой агамы. Заметил?
Ведьмак кивнул. Неискренне, потому что видел исключительно то, что, по идее, должна была скрывать прозрачная гипюровая блузочка.
– Или вот, изволь, каменная кобра. – Чародей безошибочно распознал очередные прохаживающиеся по зале туфельки. Мода, которая укоротила платья на пятерню выше щиколоток, облегчала ему задачу. – А там… Белый легван. Саламандра. Выверна. Очковый кайман. Василиск. Все это гады, которым угрожает вымирание. Холера, неужели нельзя носить обувь из телячьей либо свиной кожи?
– Ты, как всегда, о кожах, Доррегарай? – вопросила Филиппа Эйльхарт, останавливаясь рядом. – О скорняжничестве и сапожничестве? До чего ж тривиальная и невкусная тема.
– На вкус и цвет… – презрительно скривился чародей. – У тебя чудесные аппликации на платье, Филиппа. Если не ошибаюсь, бриллиантовый горностай? Вкус – на высоте. Ты, я думаю, знаешь, что этот вид, учитывая его изумительный мех, полностью истребили двадцать лет назад?
– Тридцать, – поправила Филиппа, кладя в рот последнюю креветку из тех, которые Геральт так и не успел съесть. – Знаю, знаю, этот вид незамедлительно воскрес бы, прикажи я модистке оторочить платье очесами льняной пакли. Я подумывала об этом. Но пакля не подходила по цвету.
– Перейдем к столу на той стороне, – предложил ведьмак. – Я видел там большую тарелку черной икры. А поскольку лопатоносные осетры уже тоже почти истреблены, надо поспешить.
– Икра в твоем обществе? Всю жизнь мечтала. – Филиппа взмахнула ресницами, сунула ему руку под локоть, возбуждающе пахнула корицей и нардом. – Пошли немедленно. Поддержишь нашу компанию, Доррегарай? Нет? Ну тогда привет, веселись на здоровье.
Чародей фыркнул и отвернулся. Сабрина Глевиссиг и ее рыжая подруга проводили уходящих взглядами более ядовитыми, чем у вымирающих каменных кобр.
– Доррегарай, – буркнула Филиппа, бесцеремонно прижимаясь к Геральту, – шпионит в пользу короля Этайна из Цидариса. Будь внимателен. Все его змеи и кожи – не более чем вступление, которым он предваряет расспросы. А Сабрина Глевиссиг усиленно прислушивается…
– …потому что шпионит для Хенсельта из Каэдвена, – докончил Геральт. – Знаю. Ты говорила. А та рыжая, ее подружка…
– Не рыжая, а крашеная. У тебя что, глаз нет? Это Марти Содергрен.
– А она для кого шпионит?
– Марти? – Филиппа рассмеялась, сверкнув зубами из-за ярких карминовых губ. – Ни для кого, Марти политикой не интересуется.
– Волнительно, как вы любите говаривать. Я думал, тут все шпионят.
– Во-первых, не волнительно, а волнующе, а во-вторых, многие, но не все, – прищурилась чародейка. – Во всяком случае, не Марти Содергрен. Марти – целительница. И нимфоманка. Ах, гром меня порази, глянь. Выжрали всю икру! До последней икринки! Вылизали патеру! И что же теперь делать?
– Теперь, – невинно улыбнулся Геральт, – ты станешь мне рассказывать, что тут висит в воздухе. Скажешь, что я должен забыть о нейтралитете и сделать выбор. Предложишь пари. О том, что в этом пари может стать моей наградой, я даже мечтать не смею. Но зато знаю, что должен буду сделать, ежели проиграю.
Филиппа долго молчала, не опуская глаз, потом тихо сказала:
– Можно было догадаться. Дийкстра не удержался. Сделал тебе предложение. А ведь я его предупредила, что ты презираешь шпионов.
– Я презираю не шпионов. Презираю шпионство. И презираю презрение. Не предлагай мне никаких пари, Филиппа. Да, я тоже чувствую, что здесь что-то висит в воздухе. Ну и пусть себе висит на здоровье. Меня это не касается, и мне это безразлично.
– Когда-то ты мне это уже сказал. В Оксенфурте.
– Рад, что не забыла. Обстоятельства, надеюсь, тоже помнишь?
– В мельчайших подробностях. Я тогда не сказала тебе, кому служит Риенс, или как там его. Позволила ему бежать. Эх и зол же ты был на меня…
– Мягко говоря.
– Пришло время реабилитироваться. Завтра я отдам тебе Риенса. Не перебивай, не корчи рожи. Это вовсе не пари в стиле Дийкстры. Это обещание, а обещания я выполняю. Нет, пожалуйста, никаких вопросов. Подожди до завтра. А сейчас сосредоточимся на икре и банальных сплетнях.
– Нет икры.
– Минуточку.
Она быстро оглянулась, пошевелила рукой и пробормотала заклинание. Серебряный сосуд в форме изогнувшейся в прыжке рыбы тут же наполнился икрой уже совсем было вымершего лопатоносного осетра. Ведьмак усмехнулся.
– Иллюзией можно наесться?
– Нет. Но вкусовые железы сноба пощекотать можно. Попробуй.
– Хм. Действительно… Она даже кажется вкуснее натуральной…
– И от нее не полнеешь, – гордо проговорила чародейка, орошая лимонным соком очередную ложку икры. – Можно попросить рюмочку белого вина?
– Изволь. Филиппа?
– Слушаю.
– Кажется, правила приличия запрещают здесь произносить заклинания. Так, может, безопасней было бы вместо иллюзии икры наколдовать только ее вкус? Ведь ты смогла бы…
– Конечно. – Филиппа Эйльхарт взглянула на него сквозь хрусталь фужера. – Конструкция такого заклинания проще устройства цепа. Но получив только ощущение вкуса, мы потеряли бы удовольствие, которое доставляет действие. Процесс, сопровождающие его ритуальные движения, жесты… Сопутствующая этому процессу беседа, контакт глаз… Я потешу тебя шутливым сравнением, хочешь?
– Слушаю и тешусь авансом.
– Ощущение оргазма я тоже могла бы наколдовать.
Не успел ведьмак прийти в себя, как к ним подошла невысокая худощавая чародейка с длинными, прямыми, соломенного цвета волосами. Он узнал ее сразу – это была та самая дамочка в туфельках из кожи рогатой агамы и блузке из зеленого гипюра, не скрывающего даже столь мелкую деталь, как крохотное родимое пятнышко над левой грудью.
– Простите, – сказала она, – но я вынуждена прервать ваш флиртик. Филиппа, Радклифф и Детмольд приглашают тебя на краткую беседу. Срочно.
– Что делать, коли так, иду. Будь, Геральт. Пофлиртуем позже!
– Ах! – Блондинка окинула его взглядом. – Геральт. Ведьмак, из-за которого вконец спятила Йеннифэр? Я наблюдала за тобой и никак не могла сообразить, кто бы это мог быть. И ужасно мучилась!
– Мне знакомы такого рода муки, – ответил он, вежливо улыбаясь. – Как раз сейчас я чувствую подобное.
– Прости за бестактность. Я – Кейра Мец. О, икра!
– Осторожнее! Это иллюзия.
– Дьявольщина, ты прав! – Чародейка бросила ложку так, словно это был хвост черного скорпиона. – Какая наглость! Чья работа? Твоя? Ты умеешь создавать иллюзию черной икры? Ты?
– Я, – солгал он, не переставая улыбаться. – Я – мэтр магии, а ведьмаком прикидываюсь, чтобы сохранить инкогнито. Неужто ты думаешь, что Йеннифэр заинтересовалась бы банальным ведьмаком?
Кейра Мец посмотрела ему прямо в глаза, скривила губы. На шее у нее висел серебряный медальон в форме креста «анкх», усыпанного цирконами.
– Вина? – предложил Геральт, чтобы прервать неловкое молчание и опасаясь, что его предыдущая шутка была не совсем верно понята.
– Нет, благодарю… коллега мэтр, – ледяным голосом сказала Кейра. – Не пью. Не могу. Сегодня ночью собираюсь забеременеть.
– От кого? – спросила, подходя, рыжая крашеная подруга Сабрины Глевиссиг, одетая в прозрачную блузку из белого жоржета, украшенную продуманно размещенными аппликациями. – От кого? – повторила она, невинно взмахнув длинными ресницами.
Кейра повернулась и осмотрела ее всю от туфелек из белой игуаны до жемчужной диадемки.
– А тебе какое дело?
– Никакого. Профессиональное любопытство. Ты не представишь меня своему спутнику, известному Геральту из Ривии?
– Без особого желания. Но ведь от тебя не отделаешься. Геральт, это Марти Содергрен. Целительница. Ее специальность – афродизии.
– Обязательно говорить о делах? О, вы оставили мне немного икры? Как мило!
– Осторожней! – в два голоса сказали Кейра и ведьмак. – Иллюзия.
– И верно! – Марти Содергрен наклонилась, сморщила носик, потом взяла фужер, глянула на мазок карминовой помады. – Ясно. Филиппа Эйльхарт. Кто еще отважится на такую наглость? У, змейство! Знаешь, что она шпионка Визимира из Редании?
– И еще – нимфоманка? – рискнул ведьмак.
Марти и Кейра прыснули одновременно.
– Неужто ты на это рассчитывал, когда любезничал с ней и пытался флиртовать? – спросила целительница. – Если да, то учти: кто-то тебя здорово купил. Филиппа с некоторых пор перестала интересоваться мужчинами.
– Слушай, а может, ты – женщина? – Кейра Мец надула блестящие губки. – Может, только прикидываешься мужчиной, коллега мэтр магии? Чтобы соблюсти инкогнито? Знаешь, Марти, он минуту назад признался мне, что любит притворяться.
– Любит и умеет, – съязвила Марти. – Верно, Геральт? Я только что видела, как ты прикидывался, будто у тебя скверный слух и ты не знаешь Старшей Речи.
– У него уйма недостатков, – холодно бросила Йеннифэр, подходя и властно беря ведьмака за руку. – Практически он вообще состоит из одних недостатков. Вы напрасно теряете время, девочки.
– Похоже на то, – согласилась Марти Содергрен, не переставая ехидно ухмыляться. – Ну что ж, желаем приятных утех. Пошли, Кейра, выпьем чуточку… безалкогольного. Может, и я решусь на что-нибудь сегодня ночью?
– Ф-фу, – выдохнул Геральт, когда они отошли. – Ты подоспела в самое время, Йен. Благодарю.
– Благодаришь? Ох, притвора! Я тут насчитала одиннадцать баб, щеголяющих сиськами под прозрачными блузками. Стоило оставить тебя на полчаса, и ты тут же занялся трепом с двумя из них… – Йеннифэр осеклась, глянула на блюдо в форме рыбы и добавила: – …И поглощением иллюзий. Ох, Геральт, Геральт! Пошли. Выпал случай свести тебя с несколькими достойными знакомства особами.
– Одна из них – Вильгефорц?
– Интересно, – прищурилась чародейка, – что ты спрашиваешь именно о нем. Да, Вильгефорц хочет познакомиться с тобой и побеседовать. Предупреждаю, беседа может показаться банальной и поверхностной, но не обманись. Вильгефорц – опытный, невероятно ловкий и тонкий игрок. Не знаю, чего ему от тебя нужно, но будь внимателен.
– Буду внимателен, – вздохнул Геральт, – но не думаю, чтобы твой опытный игрок сумел застать меня врасплох. Во всяком случае, после того, что я тут испытал. На меня накинулись шпионы, посыпались вымирающие гады и горностаи. Меня кормили несуществующей икрой. Не любящие мужчин нимфоманки подвергали сомнению мою мужескость, грозили изнасилованием на еже, пугали беременностью, Господи, даже оргазмом, к тому же таким, который не требует ритуальных телодвижений. Бррр…
– Ты пил?
– Немного белого из Цидариса. Но скорее всего в нем были афродизии… Йен? После разговора с твоим Вильгефорцем мы вернемся в Локсию?
– Мы не вернемся в Локсию.
– Не понял.
– Я хочу провести эту ночь в Аретузе. С тобой. Так, говоришь, афродизии? В вине? Любопытно…

– О-хо-хо, – вздохнула Йеннифэр, потягиваясь и закидывая ногу ведьмаку на бедро. – О-хо-хонюшки-хо-хо! Как же давно я не занималась любовью… Ужасно давно.
Геральт выпростал пальцы из ее локонов и ничего не ответил. Во-первых, замечание Йен могло быть провокацией, он опасался скрытого в приманке крючка. Во-вторых, не хотел словами смазать вкус блаженства, которое все еще чувствовал на губах.
– Ужасно давно не занималась любовью с мужчиной, который признался мне в любви и которому в любви призналась я, – замурлыкала она минуту спустя, когда уже стало ясно, что ведьмак на приманку не позарится. – Даже забыла, как это бывает. О-хо-хо-хо-хо!
Она ухватилась руками за уголки подушки, напряглась, и ее залитые лунным светом груди приобрели такую форму, которая отозвалась у ведьмака мурашками пониже спины. Он обнял Йеннифэр, они лежали неподвижно, угасали, остывали.
За окном стрекотали цикады, слышались отдаленные тихие голоса и смех – банкет все еще продолжался, хотя было уже довольно поздно.
– Геральт?
– Да, Йен?
– Расскажи.
– О разговоре с Вильгефорцем? Сейчас? Давай лучше утром.
– Нет, сейчас. Прошу тебя.
Он посмотрел на секретерчик в углу комнатки. Там лежали книги, альбомы и другие предметы, которые временно переведенная в Локсию воспитанница не прихватила с собой. Сидела там, опершись о книги, полненькая тряпичная куколка в оборчатом платьице, помятом от частого прижимания. «Девочка не забрала куколку, – подумал он, – чтобы в Локсии, в общей спальне, не подвергаться насмешкам товарок. Она не забрала свою куколку и теперь, наверно, не может без нее уснуть».
Кукла смотрела на него глазками-пуговками. Он отвернулся.
Когда Йеннифэр представляла Геральта Капитулу, он внимательно наблюдал за чародейской элитой. Хен Гедымгейт удостоил его лишь кратким, утомленным взглядом – было видно, что банкет надоел старику. Артауд Терранова поклонился, двусмысленно улыбнувшись и переводя взгляд с него на Йеннифэр, но тут же посерьезнел под взглядами коллег. Голубые эльфьи глаза Францески Финдабаир были непроницаемы и жестки как стекло. Когда Геральта ей представляли, Маргаритка из Долин улыбнулась. Улыбка, хоть и сногсшибательно красивая, заставила ведьмака внутренне содрогнуться. Тиссая де Врие, которая, казалось, была целиком поглощена тем, что непрерывно поправляла манжеты и бижутерию, улыбнулась ему не столь сногсшибательно красиво, зато гораздо искреннее! И именно Тиссая тут же завела с ним разговор, напомнив одно из его благородных ведьмачьих деяний, которое он, надо сказать, запамятовал и подозревал, что таковое высосано из пальца.
И тогда в беседу включился Вильгефорц. Вильгефорц из Роггевеена, чародей с импозантной внешностью, благородными, правильными чертами лица, искренним и уважительным голосом. Геральт знал, что от таких типов можно ждать чего угодно.
Они беседовали долго, чувствуя на себе настороженные взгляды. На ведьмака смотрела Йеннифэр. На Вильгефорца – молодая чародейка с приятными глазами, все время прячущая нижнюю часть лица за веером. Они обменялись несколькими не обязательными фразами, затем Вильгефорц предложил продолжить беседу в более узком кругу. Геральту показалось, что Тиссая де Врие была единственной, кого это предложение удивило.
– Ты уснул, Геральт? – Ворчание Йеннифэр вырвало его из задумчивости. – Ты же собирался рассказать о вашем разговоре.
Куколка с секретера глядела на него пуговками глаз. Он не выдержал ее взгляда.
– Как только мы вышли на галерею, – начал он, немного помолчав, – девица со странным лицом…
– Лидия ван Бредевоорт. Ассистентка Вильгефорца.
– Да, верно, ты говорила. Ничего не значащая особа. Так вот, когда мы вышли на галерею, эта ничего не значащая особа остановилась, взглянула на него и о чем-то спросила. Телепатически.
– Это была не бестактность. Лидия не может пользоваться голосом.
– Я догадался. Потому что Вильгефорц ответил ей не телепатически.

– Да, Лидия, прекрасная мысль, – ответил Вильгефорц. – Мы прогуляемся по Галерее Славы. Ты сможешь кинуть взгляд на историю магии, Геральт из Ривии. Ты, конечно, знаком с историей магии, но сейчас тебе представится возможность ознакомиться с ее иллюстрированным вариантом. Если ты тонкий знаток искусства, не пугайся. Большинство картин – работы студенток-энтузиасток из Аретузы. Лидия, будь добра, дай чуточку света. Здесь темновато.
Лидия ван Бредевоорт повела в воздухе рукой, и в коридоре тут же стало чуть светлее.
На первой картине был изображен древний парусник, который буруны метали меж торчащих из кипени рифов. На носу корабля стоял мужчина в белом одеянии. Его голову окружал светящийся ореол.
– Первая высадка, – догадался ведьмак.
– Конечно, – подтвердил Вильгефорц. – Корабль Изгнанников. Йан Беккер овладевает Силой. Успокаивает волны, доказывая тем самым, что магия вовсе не обязательно должна быть злой и разрушительной, но может спасать жизнь.
– Это событие действительно имело место?
– Сомневаюсь, – усмехнулся чародей. – Гораздо вероятнее, что во время первого путешествия Беккера, вместе со спутниками перевесившегося через борт, выворачивало наизнанку. Силой удалось овладеть лишь после высадки, которая по странной случайности оказалась удачной. Пройдем дальше. Здесь ты опять видишь Йана Беккера, он заставляет воду брызнуть из камня в том месте, где было заложено первое поселение. А тут, взгляни, окруженный коленопреклоненными поселенцами Беккер разгоняет тучи и сдерживает ливень, чтобы спасти урожай.
– А какое событие изображает эта картина?
– Распознавание Избранных. Беккер и Джамбаттиста подвергают магическому испытанию прибывающих поселенцев, чтобы выявить Истоки. Этих детей отнимут у родителей и отправят в Мирту – первое пристанище магов. Ты видишь воистину исторический момент. Гляди – все дети напуганы, только вон та решительная брюнеточка протягивает руки к Джамбаттисте. Это прославившаяся впоследствии Агнесс из Гланвилля, первая женщина-чародейка. За ее спиной стоит мать. Грустная какая-то.
– А это что за массовая сцена?
– Новиградская Уния. Беккер, Джамбаттиста и Монк заключают соглашение с владыками, жрецами и друидами. Что-то вроде пакта о ненападении и отделении магии от государства. Страшный кич. Пройдем дальше. Здесь мы видим Джеоффрея Монка, отправляющегося в горы Понтара, тогда еще носившего название Aevon y Pont ar Gwennelen. Река Алебастровых Мостов. Монк плыл в Лок Муинну, чтобы склонить тамошних эльфов принять группу детей-Истоков, которых должны были обучать эльфьи маги. Возможно, тебе будет интересно узнать, что среди детей был мальчик, которого позже назвали Герхартом из Аэлле. Ты с ним только что познакомился. Теперь он – Хен Гедымгейт.
– Сейчас, – ведьмак взглянул на чародея, – самое время вспомнить, что спустя несколько лет после столь мирного и успешного похода Монка войска маршала Раупеннэка из Третогора учинили резню в Лок Муинне и Эст Хэмлете, перебив всех эльфов, невзирая на возраст и пол. И разразилась война, окончившаяся бойней у Шаэрраведда.
– При столь глубоком знакомстве с историей, – снова улыбнулся Вильгефорц, – ты не можешь не знать, что в этих войнах не участвовал ни один из ныне здравствующих чародеев. Потому-то ни одна воспитанница и не вдохновилась темой. Пошли дальше.
– Пошли. А что за событие отражено на этом полотне? А, знаю! Это Раффар Белый примиряет враждующих королей и кладет конец Шестилетней войне. А здесь мы видим Раффара, отказывающегося принять корону. Прекрасный, благородный жест.
– Ты так считаешь? – наклонил голову Вильгефорц. – Ну что ж, во всяком случае, это был жест со значением. Однако Раффар принял пост первого советника и фактически правил страной, ибо король был дебилом.
– Галерея Славы… – буркнул ведьмак, подходя к следующей картине. – А что у нас тут?
– Исторический момент создания первого Капитула и утверждения Ордена. Слева направо сидят Герберт Стаммельфорд, Аврора Хенсон, Иво Рише, Агнесс из Гланвилля, Джеоффрей Монк и Радмир из Тор Карнедда. Здесь, если быть честным, тоже так и просится дополнительная батальная картинка, потому что вскоре в жестокой войне прикончили тех, кто не хотел признавать Капитул и подчиниться Ордену. В частности, Раффара Белого. Но об этом факте исторические трактаты умалчивают, чтобы не замутить прекрасную легенду, сложенную о нем.
– А здесь… Хм… Да, это, пожалуй, писала очень юная воспитанница.
– Верно. Кстати, это аллегория. Я бы назвал ее «Аллегория триумфа женственности». Воздух. Вода. Земля. Огонь. И четыре известные чародейки, магистры, овладевшие силами этих стихий. Агнесс из Гланвилля, Аврора Хенсон, Нина Фиораванти и Клара Ларисса де Винтер. Взгляни на следующее очень удачное полотно. На нем тоже изображена Клара Ларисса, открывающая академию для девушек. В здании, в котором мы сейчас находимся. А портреты – прославленные выпускницы Аретузы. Вот длинная история триумфа женственности и постепенной феминизации профессии: Йянна из Мурривеля, Нора Вагнер, ее сестра Августа, Жейд Глевиссиг, Летисия Шарбоннэ, Илона Ло-Антиль, Карла Деметия Крест, Виолента Суарец, Эйприль Венхавер… И единственная из ныне живущих – Тиссая де Врие…
Пошли дальше. Шелковое платье Лидии ван Бредевоорт шелковисто шептало, и в этом шепоте слышалась опасная тайна.
– А это? – Геральт остановился. – Что за чудовищная сцена?
– Мученичество мага Радмира, с которого живьем содрали кожу во время восстания Фальки. На дальнем плане полыхает город Мирта, который Фалька приказала предать огню.
– За что вскоре спалили самое Фальку. На костре.
– Широко известный факт. Темерские и реданские дети до сих пор играют в сожжение Фальки в сочевник Саовинны. Давай вернемся. Осмотрим другую сторону Галереи… Хочешь о чем-то спросить? Слушаю…
– Меня удивляет хронология. Конечно, я знаю, как действуют эликсиры молодости, но одновременное изображение на полотнах ныне живущих и давно скончавшихся…
– Иначе говоря, ты удивлен, что встретил на банкете Хена Гедымгейта и Тиссаю де Врие, но не обнаружил ни Беккера, ни Агнесс из Гланвилля, ни Стаммельфорда, ни Нины Фиораванти?
– Нет. Я знаю, что вы не бессмертны…
– Что есть смерть? – прервал Вильгефорц. – Как ты думаешь?
– Конец.
– Конец чему?
– Существованию. Похоже, мы начинаем философствовать.
– Природа не знает такого понятия – философия, Геральт из Ривии. Философией принято называть предпринимаемые людьми жалкие и смешные потуги понять Природу. За философию сходят и результаты таких потуг. Это все равно как если б корень моркови пытался отыскать причины и следствия своего существования, называя результат обдумываний извечным и таинственным конфликтом Корня и Ботвы, а дождь считал бы Неразгаданной Созидающей Силой. Мы, чародеи, не теряем времени на отгадывание – что есть Природа. Мы знаем, что она есть, ибо сами являемся Природой. Ты меня понимаешь?
– Пытаюсь, но говори помедленнее, пожалуйста. Не забывай, ты разговариваешь с морковкой.
– Ты когда-нибудь задумывался над тем, что произошло, когда Беккер заставил воду брызнуть из камня? Говорится очень просто: Беккер овладел Силой. Принудил стихию к послушанию. Подчинил себе Природу… Как ты относишься к женщинам, Геральт?
– Не понял?
Лидия ван Бредевоорт отвернулась, шелестя шелком, и замерла в ожидании. Геральт увидел, что под мышкой она держит завернутую картину. Он понятия не имел, откуда эта картина взялась, ведь еще минуту назад у Лидии не было ничего. Амулет у него на шее легонько вздрогнул.
Вильгефорц усмехнулся.
– Я спросил о твоем мнении касательно отношений между мужчиной и женщиной, – напомнил он.
– Касательно какой стороны этих отношений?
– Ну, можно ли, по-твоему, принудить женщину к послушанию? Разумеется, я имею в виду истинных женщин, а не самочек. Можно ли подчинить себе настоящую женщину? Овладеть ею? Заставить покориться твоей воле? И если да, то каким образом? Ответь.

Тряпичная куколка не спускала с них своих пуговичек. Йеннифэр отвела глаза.
– Ты ответил?
– Ответил.
Чародейка стиснула левой рукой его локоть, а правой – лежащие на ее груди пальцы.
– Как?
– Ты же знаешь.

– Ты понял, – немного помолчав, сказал Вильгефорц. – И, вероятно, понимал всегда. А значит, поймешь и то, что только когда умрут и исчезнут понятия воли и подчинения, приказа и послушания, хозяина и подчиненного, будет достигнуто единение. Общность, слияние в единое целое. Взаимопроникновение. А когда такое наступит, смерть перестанет что-либо значить. Там, в банкетной зале, присутствует Йан Беккер, который был водой, брызнувшей из камня. Говорить, что Беккер умер, все равно что утверждать, будто умерла вода. Взгляни на это полотно.
– Изумительно, – сказал ведьмак после недолгого молчания. И тут же почувствовал легкое дрожание своего медальона.
– Лидия, – улыбнулся Вильгефорц, – благодарит тебя за одобрение. А я вижу – у тебя есть вкус. Поздравляю. Картина изображает встречу Грегеннана из Леда с Ларой Доррен аэп Шиадаль, легендарных любовников, разобщенных и уничтоженных часами презрения. Он был чародеем, она – эльфкой. Одной из элиты Aen Saevherne, то есть Ведающих. То, что могло стать началом объединения, обернулось трагедией.
– Я знаю эту легенду и всегда считал ее сказкой. А как было в действительности?
– Этого, – серьезно ответил чародей, – не знает никто. То есть почти никто. Лидия, повесь свою картину тут, рядом. Полюбуйся, Геральт, очередным произведением кисти Лидии. Это портрет Лары Доррен аэп Шиадаль, выполненный на основе древней миниатюры.
– Поздравляю. – Ведьмак поклонился Лидии ван Бредевоорт, и голос у него даже не дрогнул. – Истинный шедевр.
Голос у него не дрогнул, хотя Лара Доррен аэп Шиадаль смотрела на него с портрета глазами Цири.

– Что потом?
– Потом? Лидия осталась в Галерее. Мы с Вильгефорцем вышли на террасу. И он поездил на мне в свое удовольствие…

– Сюда, Геральт. Пожалуйста, наступай только на темные плитки.
Внизу шумело море, остров Танедд вздымался из белой пены прибоя. Волны разбивались о стены Локсии, лежавшей прямо под ними. Локсия, как и Аретуза, искрилась огнями. Вздымающийся над ними каменный горб Гарштанга был черен и мертв.
– Завтра, – чародей проследил за взглядом ведьмака, – члены Капитула и Совета облачатся в традиционные одежды, знакомые тебе по древним гравюрам: серые, ниспадающие до земли плащи и островерхие шапки, а также вооружатся длинными палочками и посохами, уподобляясь таким образом колдунам и ведьмам, которыми пугают детей. Традиция, ничего не поделаешь. В сопровождении нескольких делегатов мы отправимся наверх, в Гарштанг. Там, в специально подготовленной зале, будем совещаться. Остальные будут ждать нашего возвращения и решения в Аретузе.
– Совещание в Гарштанге в узком кругу – тоже традиция?
– Совершенно верно. Давняя и продиктованная практическими соображениями. Случалось, что совещания чародеев бывали бурными и оканчивались чрезмерно активным обменом мнениями. Во время одного из таких обменов шаровая молния повредила прическу и платье Нины Фиораванти. Нина, посвятив этому год работы, обложила стены Гарштанга чрезвычайно мощной аурой и антимагической блокадой. С тех пор в Гарштанге не действует ни одно заклинание, а дискуссии протекают спокойно. Особенно если предварительно отобрать у дискутантов ножи.
– Понимаю. А башня, что повыше Гарштанга, на самой макушке, это что? Какое-то важное здание?
– Tor Lara. Башня Чайки. Руины. Важное? Пожалуй, да.
– Пожалуй?
Чародей оперся о перила.
– Предания эльфов говорят, что Tor Lara якобы связана телепортом с таинственной, до сих пор не обнаруженной Tor Ziriael, Башней Ласточки.
– Якобы? Вам не удалось обнаружить этот телепортал? Не верю.
– И правильно делаешь. Мы обнаружили портал, но его пришлось заблокировать. Многие протестовали, все жаждали экспериментов, каждый хотел прославиться в качестве разведчика Башни Ласточки, мифического пристанища эльфьих магов и мудрецов. Однако портал был испорчен вконец и действовал хаотично. Были жертвы, поэтому его и заблокировали. Пошли, Геральт, холодает. Осторожнее. Ступай только по темным плиткам.
– Почему только по темным?
– Эти строения разрушены. Влага, эрозия, сильные ветры, соленый воздух – все роковым образом сказывается на стенах. Ремонт обошелся бы слишком дорого, поэтому мы пользуемся иллюзией. Престиж. Понимаешь?
– Не совсем.
Чародей пошевелил рукой, и терраса исчезла. Под ними была пропасть, бездна, утыканная внизу торчащими из пены морской каменными зубьями. Они стояли на узенькой ленточке из темных плит, цирковым мостиком протянувшимся от дворика Аретузы к поддерживающей иллюзорную террасу колонне.
Геральт с трудом сохранил равновесие. Будь он нормальным человеком, не ведьмаком, ему б не удержаться. Но даже он был захвачен врасплох. Чародей, конечно, заметил его резкое движение, да и выражение лица, несомненно, как-то изменилось. Ветер покачнул его на узкой дорожке, пропасть взвыла зловещим шумом волн.
– А ведь ты боишься смерти, – ухмыльнулся Вильгефорц. – Все-таки ты ее боишься.

Тряпичная куколка глядела на них глазками-пуговками.
– Он тебя обманул, – проворчала Йеннифэр, прижимаясь к ведьмаку. – Никакой опасности не было, он наверняка страховал тебя и себя левитационным полем. Рисковать он не стал бы. Что дальше?
– Мы перешли в другое крыло Аретузы. Он провел меня в большую комнату, скорее всего – кабинет одной из учительниц, а то и ректорши. Мы присели за стол, на котором стояли песочные часы. Я уловил аромат духов Лидии и понял, что она побывала в комнате до нас…
– А Вильгефорц?
– Вильгефорц спросил…

– Почему ты не стал чародеем, Геральт? Тебя никогда не прельщало Искусство? Только откровенно.
– Откровенно? Прельщало.
– Так почему же ты не внял гласу влечения?
– Решил, что разумнее внимать гласу рассудка.
– То есть?
– Годы ведьмачества научили меня соизмерять силы с намерениями. Знаешь, Вильгефорц, когда-то я знавал краснолюда, который в детстве мечтал стать эльфом. Как думаешь, стал бы, если б последовал гласу влечения?
– Это что же, сравнение? Параллель? Если да, то совершенно неудачная. Краснолюд не мог стать эльфом. Ибо у него не было матери-эльфки.
Геральт долго молчал. Наконец сказал:
– Ну конечно. Можно было догадаться. Ты немного покопался в моей биографии. Можешь сказать зачем?
– Может, мне привиделась такая картина в Галерее Славы: мы двое за столом, а на латунной табличке надпись: «Вильгефорц из Роггевеена заключает пакт с Геральтом из Ривии».
– Это была бы аллегория, – сказал ведьмак, – под названием «Знание торжествует над невежеством». Я предпочел бы картину более реалистическую: «Вильгефорц объясняет Геральту, в чем дело».
Вильгефорц сложил пальцы рук на уровне рта.
– Разве не ясно?
– Нет.
– Ты забыл? Картина-то, которая мне привиделась, висит в Галерее Славы, на нее глядят люди будущих поколений, которые прекрасно знают, в чем дело, какие события отражены на полотне. Изображенные там Вильгефорц и Геральт договариваются и заключают пакт о взаимопонимании, в результате чего Геральт, внемля гласу не какой-то там тяги или влечения, а истинного призвания, вступил наконец в ряды магов, положив конец тому не очень осмысленному и лишенному будущего существованию, которое вел до сих пор.
– Подумать только, – сказал ведьмак после очень долгого молчания, – еще совсем недавно я считал, будто уже ничто не в состоянии меня удивить. Поверь, Вильгефорц, долго я буду вспоминать этот банкет и здешнюю феерию событий. Воистину, это достойно картины под названием «Геральт покидает остров Танедд, лопаясь от смеха».
– Не понял. – Чародей слегка наклонился. – Я запутался в вычурностях твоей речи, густо пересыпанной изысканнейшими оборотами.
– Причины непонимания мне ясны. Мы слишком различны, чтобы понять. Ты – могущественнейший маг из Капитула, достигший единения с Природой. Я – бродяга, ведьмак, мутант, болтающийся по миру и за деньги уничтожающий чудовищ…
– Вычурность, – прервал чародей, – сменилась баналом…
– Мы слишком различны. – Геральт не позволил себя прервать. – А тот пустячок, что моя мать была, совершенно случайно, чародейкой, этого различия стереть не может. Кстати, из чистого любопытства: кем была твоя мать?
– Понятия не имею, – спокойно сказал Вильгефорц.
Ведьмак тут же умолк.
– Друиды из Ковирского Круга, – продолжил чародей, – нашли меня в канаве в Лан Экстере. Приютили, воспитали и выучили. На друида, разумеется. Знаешь, кто такие друиды? Это такие мутанты, бродяги, которые болтаются по миру и поклоняются священным дубам.
Ведьмак молчал.
– А потом, – продолжал Вильгефорц, – в ходе некоторых друидских ритуалов вылезли наружу мои способности. Способности, которые определенно и неоспоримо позволяли установить мою родословную. Породили меня, конечно, случайно, два человека, из коих по меньшей мере один был чародеем.
Геральт молчал.
– Тот, кто мои скромные способности обнаружил, был, само собой, случайно встретившимся чародеем, – спокойно продолжал Вильгефорц. – И он же решил оказать мне колоссальную услугу: предложил обучаться и совершенствоваться, а в перспективе – вступить в Братство магов.
– И ты, – глухо проговорил Геральт, – принял предложение.
– Нет. – Голос Вильгефорца становился все холоднее и неприятнее. – Отказался в крайне невежливой, даже просто в хамской форме. Вывалил на дедуню всю злобу. Хотел, чтобы он почувствовал себя виноватым, он и вся его магическая кодла. Виноватым, конечно, из-за канавы в Лан Экстере, виноватым в том, что один или два прощелыги-магика, лишенные сердца и человеческих чувств поганцы, кинули меня в канаву после рождения, а не до него. Чародей, конечно, и не понял меня, и не возмутился тем, что я ему тогда сказал. Пожал плечами и пошел прочь, заклеймив тем самым себя и своих соратников печатью бесчувственных, невежественных, заслуживающих величайшего презрения подлецов.
Геральт молчал.
– Друидами я пресытился, – продолжал Вильгефорц. – Поэтому покинул священные дубравы и ринулся в мир. Хватался за все, многого стыжусь до сих пор. В конце концов стал наемником. Моя дальнейшая жизнь потекла, как ты, вероятно, догадываешься, по известному руслу: солдат героический, солдат побежденный, мародер, грабитель, насильник, убийца, наконец – беглец, удирающий на край света от веревки. Ну драпанул я на край света. И там, на краю света, познал женщину. Чародейку.
– Осторожнее, – шепнул ведьмак, прищурившись. – Осторожнее, Вильгефорц, смотри, чтобы притягиваемые за хвост подобия не завели тебя слишком далеко.
– Подобия уже кончились. – Чародей не опустил глаз. – Потому что я не справился с чувствами, которые испытывал к той женщине. Ее чувств я не понял, а она и не пыталась мне помочь. Я ее бросил. Потому как она была, выражаясь научно, промискуитична, а проще говоря, хотела всегда, с кем угодно, где угодно и как угодно, а ко всему прочему была воплощением невежественности, злобности, бесчувственности и холодности. Подчинить ее себе было невозможно, а подчиняться ей – унизительно. Я бросил ее, так как понял, что она интересовалась мною только потому, что мой интеллект, личность и завораживающая таинственность как бы отводили на второй план тот факт, что я не был чародеем, она же только чародеям позволяла любить себя больше чем одну ночь. Что, впрочем, не противоречит тому факту, что она хотела всегда… ну и так далее. Я бросил ее, потому что… Потому что она была вроде как бы моей матерью. Я вдруг понял, что мое чувство к ней вовсе не любовь, а нечто гораздо более сложное, сильное, но трудноопределяемое. Этакая смесь страха, обиды, бешенства, угрызений совести, потребности в искуплении, чувства вины, урона и ущербности, извращенной потребности страдать и каяться. То, что я чувствовал к этой женщине, было… ненавистью.
Геральт молчал.
Вильгефорц смотрел в сторону.
– Я бросил ее, – начал он снова. – И не смог жить с той пустотой в сердце, которая во мне возникла. И неожиданно понял, что причина этой пустоты – не отсутствие женщины, а отсутствие того, что я тогда ощущал. Парадокс, правда? Я думаю, доканчивать нет нужды, ты догадываешься о продолжении. Я стал чародеем. Из ненависти. И лишь тогда понял, сколь был глуп. Я путал небо со звездами, отраженными ночью в поверхности пруда.
– Как ты справедливо заметил, параллели между нами не вполне параллельны, – буркнул Геральт. – Вопреки видимости между нами мало общего, Вильгефорц. Что ты хотел доказать, рассказывая свою историю? Что путь к вершинам чародейства крут и труден, но доступен всем? Даже, прости за параллели, незаконнорожденным и подкидышам, бродягам и ведьмакам…
– Нет, – прервал чародей. – Я не собирался доказывать, что такой путь доступен каждому. Это очевидно и давно доказано. Не было нужды доказывать и то, что для определенного рода людей другого пути попросту не существует.
– Итак, – усмехнулся ведьмак, – выбора у меня нет? Придется заключить с тобой пакт, которому предстоит быть темой картины, и стать чародеем? Только из-за генетики? Ну-ну! Мне немного знакома теория наследственности. Мой отец, до чего я дошел с немалым трудом, был бродягой, невеждой, грубияном, авантюристом и рубакой. У меня может оказаться избыток генов от папочки, а не от мамули. То, что я тоже неплохо умею рубить и колоть, вроде бы подтверждает сказанное.
– И верно, – ухмыльнулся чародей. – Слушай, песок почти весь просыпался, а я, Вильгефорц из Роггевеена, магистр магии, член Капитула, все еще не без приятственности треплюсь с невеждой, рубакой и бродягой, сыном невежды, рубаки и бродяги. Мы обсуждаем вопросы и проблемы, которые, как известно, обычно обсуждают, сидя у костров, невежды, рубаки и бродяги. Например, генетику. Откуда ты вообще знаешь это слово, друг мой рубака? Из храмовой школы в Элландере, в которой учат читать по слогам и писать двадцать четыре руны? Что заставило тебя читать книги, в которых можно найти эти и подобные слова? Где ты оттачивал риторику и красноречие? И зачем? Чтобы общаться с вампирами? Ах, друг мой, генетический бродяга, которому улыбается Тиссая де Врие. Друг ты мой, ведьмак, рубака, привлекающий Филиппу Эйльхарт так, что у нее аж руки трясутся. Невежда, при одной мысли о котором Трисс Меригольд становится краснее мака. О Йеннифэр и не говорю.
– Может, и хорошо, что не говоришь. В часах действительно осталось совсем мало песку, можно песчинки пересчитать. Не пиши больше картин, Вильгефорц. Говори, в чем дело. Скажи просто и доходчиво. Представь себе, будто мы сидим у костра, два бродяги, запекаем на вертеле поросенка, которого только что сперли, и тщетно пытаемся упиться березовым соком. Я задаю простой вопрос. А ты отвечаешь. Как бродяга бродяге.
– И как же он звучит, твой простой вопрос?
– Что за договор ты мне предлагаешь? Какой пакт мы должны заключить? Зачем я понадобился тебе в твоем котле, Вильгефорц? В котле, в котором, сдается, уже начинает бурлить. Что здесь, кроме канделябров, висит в воздухе?
– Хм. – Чародей задумался или сделал вид, будто задумался. – Вопрос не прост, но попытаюсь ответить. Только не как бродяга бродяге. Отвечу… как один наемный рубака другому. Себе подобному.
– Ну что ж.
– Так слушай, друг-рубака. Намечается солидная драчка. Битва не на жизнь, а на смерть, поблажек не будет. Одни победят, других расклюют вороны. Говорю тебе, друг, присоединяйся к тем, у кого больше шансов. К нам. Других можешь бросить и наплевать на них. Им ничего не светит, так зачем же погибать вместе с ними? Нет, нет, друг, не кривись, я знаю, что ты хочешь сказать. Мол, ты – нейтрален. Мол, тебе до свечки и те, и другие, ты просто переждешь заварушку в горах, в Каэр Морхене. Скверная идейка, дружок. У нас будет все, что тебе любо. Если же не присоединишься, потеряешь все. И поглотит тебя пустота, тщета и ненависть. Уничтожит наступающий Час Презрения. Будь же благоразумен и примкни к соответствующей стороне, когда придется выбирать. А выбирать придется. Можешь поверить.
– Поразительно, – паскудно ухмыльнулся ведьмак. – Как будоражит всех мой нейтралитет. Всем не терпится заключать со мной пакты и союзы, предлагать сотрудничество, втолковывать, что необходимо делать выбор и присоединяться к соответствующей стороне. Вильгефорц, ты напрасно теряешь время. В этой игре я тебе партнер не равный. Не вижу возможности оказаться вместе на одном полотне в Галерее Славы. Тем более – на батальном.
Чародей молчал.
– Расставляй, – продолжал Геральт, – на своей доске королей, ферзей, слонов и пешек, не обращая на меня внимания, потому что я на этой шахматной доске значу не больше, чем покрывающая ее пыль. Это не моя игра. Ты утверждаешь, что мне придется выбирать. Ошибаешься. Я не стану выбирать. Я подлажусь к событиям. Подлажусь к тому, что выберут другие. Я всегда так поступал.
– Ты фаталист.
– Да. Хоть это и еще одно слово, которого я знать не должен. Повторяю: это не моя игра.
– Неужто? – Вильгефорц перегнулся через стол. – В этой партии, ведьмак, на шахматной доске уже стоит черная ладья, намертво связанная с тобой узами Предназначения. Ты знаешь, о ком я, верно? Думаю, ты не хочешь ее потерять?
Глаза ведьмака превратились в щелочки.
– Что вам нужно от ребенка?
– Есть только один способ узнать.
– Предупреждаю: я не допущу, чтобы ее обидели…
– Есть только один способ сделать это. Я предложил тебе его, Геральт из Ривии. Обдумай мое предложение. У тебя впереди целая ночь. Думай, глядя на небо. На звезды. И не перепутай их с теми, которые отражаются в поверхности пруда. Песок в часах пересыпался.

– Я боюсь за Цири, Йен.
– Напрасно.
– Но…
– Поверь мне. – Она обняла его. – Поверь, прошу тебя. Не обращай внимания на Вильгефорца. Он – игрок. Он хотел тебя обмануть, спровоцировать. И частично ему это удалось. Но это не имеет значения. Цири – под моей опекой, а в Аретузе она будет в безопасности, сможет развить свои способности, и никто ей не помешает. Никто. Однако о том, чтобы она стала ведьмачкой, забудь. У нее иной дар. И иным свершениям она предназначена. Можешь мне поверить.
– Я верю тебе.
– Какой прогресс! А о Вильгефорце не думай. Грядущий день прояснит многое и разрешит массу проблем.
«Грядущий день, – подумал он. – Она что-то от меня скрывает. А я боюсь спросить. Кодрингер был прав. Я попал в дикую кабалу. Но теперь у меня нет выхода. Приходится ждать, что принесет грядущий день, который якобы прояснит многое. Приходится ей верить. Я знаю: что-то должно случиться. Подожду. И подлажусь к ситуации».
Он взглянул на секретер.
– Йен?
– Я здесь.
– Когда ты училась в Аретузе… Когда спала в такой же комнате, как эта… У тебя была куколка, без которой ты не могла уснуть? Которую днем усаживала на секретер?
– Нет. – Йеннифэр резко пошевелилась. – У меня вообще не было кукол. Не спрашивай об этом. Пожалуйста, не спрашивай.
– Аретуза, – шепнул он, осматриваясь. – Аретуза на острове Танедд. Ее дом. На многие годы… Когда она отсюда выйдет, будет зрелой женщиной…
– Прекрати. Не думай и не говори об этом… Лучше…
– Что, Йен?
– Люби меня.
Он обнял ее. Прикоснулся. Нашел. Йеннифэр, невероятно мягкая и жесткая одновременно, громко вздохнула. Слова, которые они произносили, обрывались, тонули во вздохах и ускоренном дыхании, переставали что-либо значить, рассеивались. Они умолкали, сосредоточивались на поисках самих себя, на поисках истины. Они искали долго, нежно и тщательно, боясь неуместной поспешности, легкомысленности и развязности. Они искали сильно и самозабвенно, боясь святотатственного сомнения и нерешительности. Они искали осторожно, боясь кощунственной грубости.
Они отыскали друг друга, преодолели страх, а минуту спустя нашли истину, которая вспыхнула у них под веками поражающей, ослепительной очевидностью, стоном разорвала сжатые в отчаянии губы. И тогда время спазматически дрогнуло и замерло, все исчезло, а единственным живым чувством было прикосновение. Минула вечность, вернулась реальность, а время опять дрогнуло и снова сдвинулось с места, медленно, тяжело, словно огромный перегруженный воз. Геральт взглянул в окно. Луна по-прежнему висела на небе, хотя то, что случилось мгновение назад, в принципе должно было бы сбросить ее на землю.
– Ой-ей-ей, ой-ей, – после долгого молчания проговорила Йеннифэр, медленным движением стирая со щеки слезинку.
Они лежали неподвижно на разбросанной постели, под шум дождя, среди исходящего паром тепла и угасающего счастья, в молчании, а вокруг них клубилась бесформенная тьма, перенасыщенная ароматами ночи и голосами цикад. Геральт знал, что в такие моменты телепатические способности чародейки обостряются и усиливаются. Поэтому старался думать только о прекрасном. О том, что могло принести ей радость. О взрывной яркости восходящего солнца. О тумане, стелющемся на рассвете над горным озером. О хрустальных водопадах, в которых резвятся лососи, такие блестящие, словно они отлиты из серебра. О теплых каплях дождя, барабанящих по тяжелым от росы листьям лопухов.
Он думал для нее. Йеннифэр улыбалась, слушая его мысли. Улыбка дрожала на ее щеке лунными тенями ресниц.

– Дом? – вдруг спросила Йеннифэр. – Какой дом? У тебя есть дом? Ты хочешь построить дом? Ах… Прости. Я не должна…
Он молчал. Он был зол на себя. Думая для нее, он против своего желания позволил ей прочесть мысль о ней.
– Прекрасная мечта. – Йеннифэр нежно погладила его по руке. – Дом. Собственноручно построенный дом, в этом доме ты и я. Ты бы разводил лошадей и овец, я занималась бы огородом, варила еду и чесала шерсть, которую мы возили бы на торг. На денежки, вырученные за шерсть и дары земли, мы покупали бы все необходимое, ну, скажем, медные казанки и железные грабли. Время от времени нас навещала бы Цири с мужем и тройкой детей, иногда на несколько деньков заглядывала бы Трисс Меригольд. Мы бы красиво и благолепно старели. А если б я начинала скучать, ты вечерами насвистывал бы мне на собственноручно изготовленной свирели. Всем известно: игра на свирели – лучшее лекарство от хандры.
Ведьмак молчал.
Чародейка тихонько кашлянула и сказала:
– Прости.
Он приподнялся на локте, наклонился, поцеловал ее. Она резко пошевелилась, обняла его.
– Скажи что-нибудь.
– Я не хочу тебя потерять, Йен.
– Но я же твоя.
– Эта ночь кончится.
– Всему на свете приходит конец…
«Нет, – подумал он. – Не хочу так. Я устал. Я слишком устал, чтобы спокойно принять перспективу концов, становящихся началами, с которых надо все начинать заново. Я хотел бы…»
– Помолчи. – Она быстро положила пальцы ему на губы. – Не говори, чего бы ты хотел и о чем мечтаешь. Ведь может оказаться, что я не сумею исполнить твоих желаний. А это причинит мне боль.
– А чего хочешь ты, Йен? О чем мечтаешь?
– Только о досягаемом.
– А как же я?
– Ты уже мой.
Он долго молчал. И дождался той минуты, когда она прервала молчание.
– Геральт?
– Ммм?..
– Люби меня. Ну пожалуйста…
Когда Геральт пришел в себя, луна по-прежнему была на своем месте. Яростно бренчали цикады, словно и они безумием и исступленностью стремились перебороть беспокойство и страх. Из ближайшего окна в левом крыле Аретузы кто-то, кто не мог уснуть, кричал и бранился, требуя тишины. Из окна с другой стороны какой-то обладатель артистической души бурно аплодировал и поздравлял с успехом…
– Ох, Йен… – укоризненно шепнул ведьмак.
– Была причина… – Она поцеловала его, потом прижалась щекой к подушке. – У меня был повод кричать. Вот я и кричала. Этого нельзя глушить в себе, это нездорово и противоестественно. Обними меня, если можешь.

Глава четвертая

Телепорт Лара, или Портал Бенавента, названный так по имени обнаружившего его чародея, расположен на верхнем этаже Башни Чайки на острове Танедд. Стационарный, спорадически активный. Принципы функционирования – неизвестны. Назначение – неизвестно, вероятнее всего, искажено в результате самораспада; при активации не исключены многочисленные разветвления либо разбросы. 
ВНИМАНИЕ: телепорт действует хаотично и смертельно опасен. Эксперименты категорически запрещены. В Башне Чайки и вблизи нее не разрешается применять магию. В особенности телепортационную. В виде исключения Капитул рассматривает запросы на вход в Тор Лара и осмотр телепортала. Заявления надлежит обосновать началом исследовательских работ и специализацией в соответствующей области. 
Библиография: Джеоффрей Монк. Магия Старшего Народа; Иммануэль Бенавент. Портал в Тор Лара; Нина Фиораванти. Теория и практика телепортации; Рансант Альваро. Врата тайны. Перечень запрещенных артефактов. 
Ars Magica, изд. LVIII

В начале был только пульсирующий, мерцающий хаос и каскад образов, вихрь, полная звуков и голосов бездна. Цири видела уходящую в небо башню, на крыше которой плясали молнии. Слышала крик хищной птицы и сама была этой птицей, мчащейся с огромной скоростью, а под нею бушевало море. Она видела маленькую тряпичную куколку и неожиданно сама становилась этой куколкой, а вокруг клубилась тьма, гудящая, звенящая стрекотом цикад. Цири видела гигантского черно-белого кота и тут же становилась этим котом, а вокруг нее был мрачный дом, потемневшие панели, аромат свечей и старых книг. Она слышала, как несколько раз произнесли ее имя, видела серебряных лососей, перепрыгивающих через водопады, слышала шум дождя, барабанящего по листьям. А потом услышала странный, протяжный крик Йеннифэр. Этот-то крик и разбудил ее, вырвал из бездны безвременья и хаоса.
Теперь, тщетно пытаясь вспомнить сон, она уже слышала только тихие звуки лютни и флейты, гул тамбурина, пение и смех. Лютик и несколько случайно встретившихся вагантов все еще веселились в комнате в конце коридора.
В окно проник лунный лучик, развеяв мрак, и комнатка в Локсии сразу стала походить на место из сна. Цири откинула простыню. Она вспотела, волосы прилипли ко лбу. Вечером она долго не могла уснуть – не хватало воздуха, хоть окно было отворено настежь. Она знала почему. Выходя с Геральтом, Йеннифэр укрыла комнату магической защитой. Якобы для того, чтобы никто не мог войти, но Цири подозревала, что скорее всего Йеннифэр не хотела, чтобы выходила она. Ее попросту арестовали. Йеннифэр, хоть и явно радовалась встрече с Геральтом, еще не забыла и не простила ей самовольную и дурацкую эскападу в Хирунд, благодаря которой, вообще-то говоря, их встреча и состоялась.
Самое ее встреча с Геральтом разочаровала и наполнила грустью. Ведьмак был немногословен, сдержан, неспокоен и явно неоткровенен. Их беседы обрывались, увязали в неоконченных, прерванных на полуслове фразах и вопросах. Глаза и мысли ведьмака убегали от нее и уходили далеко-далеко. Цири знала, куда именно.
Из комнатки в конце коридора долетало одинокое тихое пение Лютика, музыка лютни, шуршащая как ручеек по камням. Она узнала мелодию, которую бард слагал несколько дней. Баллада – Лютик хвастался этим не раз – носила название «Неуловимая» и должна была принести автору победу на ежегодном турнире бардов, проходившем поздней осенью в замке Вартбург. Цири вслушалась в слова:

Ты плывешь над мокрыми крышами –
С мятным дождиком заодно.
Меж кувшинками светло-рыжими
Ты ныряешь, ныряешь… Но
(Не шути над мечтой моею)
Я пойму тебя все равно,
О, конечно, если успею…

Цокали копыта, наездники распарывали галопом ночь, на горизонте небо полыхало заревами пожаров. Хищная птица заскрипела и раскинула крылья, устремляясь в полет. Цири снова погрузилась в сон, слыша, как кто-то произносит ее имя. То это был Геральт, то Йеннифэр, то Трисс Меригольд, наконец – причем несколько раз, – незнакомая худощавая светловолосая грустная девушка, смотрящая с оправленной в рог и латунь миниатюры.
Потом она увидела черно-белого кота, а мгновение спустя уже опять была этим котом, смотрела его глазами. Кругом – чужой, мрачный дом. Она видела большие шкафы, забитые книгами, освещенный несколькими свечами пюпитр, около него двух склонившихся над свитками мужчин. Один кашлял и вытирал губы платком. Другой, карлик с огромной головой, сидел в кресле на колесах. У него не было обеих ног.

– Невероятно… – вздохнул Фэнн, пробегая глазами истлевший пергамент. – Где ты взял эти документы?
– Не поверишь, если скажу, – раскашлялся Кодрингер. – Теперь ты понял, кто такая в действительности Цирилла, княжна Цинтры? Дитя Старшей Крови… Последний отпрыск этого проклятого древа ненависти! Последняя ветвь, а на ней последнее отравленное яблочко…
– Старшая Кровь… Так далеко вспять… Паветта, Калантэ, Адалия, Элен, Фиона…
– И Фалька.
– О Господи! Невозможно! Во-первых, у Фальки не было детей! Во-вторых, Фалька была законной дочерью…
– Во-первых, о юности Фальки нам не известно ничего. Во-вторых, не смеши меня, Фэнн. Ты же знаешь, что при слове «законный» у меня начинаются колики. Я верю в этот документ, потому что он кажется мне подлинным и говорит правду. Фиона, прапрабабка Паветты, была дочерью Фальки, чудовища в человеческом обличье. Черт возьми, я не верю в идиотские вещания, пророчества и прочую чепуху, но как только вспомню пророчества Итлины…
– Порченая кровь?
– Порченая, отравленная, проклятая – понимать можно по-разному. Но по легенде, если помнишь, именно Фалька была проклята, потому что Лара Доррен аэп Шиадаль навела порчу на ее мать…
– Сказки, Кодрингер.
– Верно, сказки. Но знаешь, когда сказки перестают быть сказками? Как только в них начинают верить. А в сказку о Старшей Крови кое-кто верит. Особенно в ту ее часть, где говорится, что кровь Фальки породит Мстителя, который до основания разрушит старый мир, а затем на его руинах построит новый.
– И этот Мститель – Цирилла?
– Нет. Не Цирилла. Ее сын.
– А Цириллу разыскивает…
– Эмгыр вар Эмрейс, император Нильфгаарда, – холодно докончил Кодрингер. – Теперь понимаешь? Цирилла независимо от ее воли должна стать матерью наследника трона. Великого князя, которому предстоит быть Князем Тьмы, потомком дьяволицы Фальки. Мстителем. Гибель, а потом обновление мира должны, мне сдается, протекать управляемо, контролируемо.
Калека долго молчал.
– А тебе не кажется, – спросил он наконец, – что следовало бы известить Геральта?
– Геральта? – Кодрингер скривил рот. – Это еще кто такой? Уж не тот ли наивный тип, который недавно втолковывал мне, будто действует совершенно бескорыстно? Конечно, верю, он действует не ради собственной выгоды. Он действует ради чужой. Впрочем, неосознанно. Он преследует бегающего на поводке Риенса, но при этом не чувствует ошейника на собственной вые. И я должен его информировать? Помогать тем, кто хочет сам завладеть курочкой, несущей золотые яйца, чтобы шантажировать Эмгыра или влезть к нему в доверие? Нет, Фэнн, я глуп, но не настолько же.
– Ведьмак тоже бегает на поводке? На чьем?
– Подумай.
– Дьявольщина!
– Точно сказано. Единственная, кто имеет на него влияние. Которой он доверяет. Но я ей не доверяю. И никогда не доверял. Я лично включусь в эту игру.
– Опасная игра, Кодрингер.
– Безопасных игр не бывает. Есть только игры стоящие и не стоящие свеч. Фэнн, брат, ты не понимаешь, что попалось нам в руки. Золотая курочка, которая не кому-то, а нам снесет огромное яйцо, все из желтенького золотца…
Кодрингер раскашлялся. Когда отнял платок ото рта, на нем были пятна крови.
– Золотом этого не излечишь, – сказал Фэнн, глядя на платок в руке компаньона. – А мне не вернешь ног…
– Как знать?
В дверь постучали. Фэнн беспокойно завертелся в кресле на колесах.
– Ты кого-то ждешь, Кодрингер?
– Да. Людей, которых посылаю на Танедд. За золотой курочкой.

– Не отворяй! – крикнула Цири. – Не отворяй дверей! За ними смерть! Не отворяй этих дверей!

– Открываю, открываю! – крикнул Кодрингер, отодвигая засов, потом повернулся к мяукающему коту: – Да сиди ты тихо, чудо в перьях…
И осекся. В дверях стояли не те, кого он ожидал. В дверях стояли трое, которых он не знал.
– Милсдарь Кодрингер?
– Хозяин выехал по делам. – «Юрист» изобразил глупейшую мину и поменял голос на слегка писклявый. – Я – камердинер хозяина, меня зовут Гломб. Микаэль Гломб. Чем могу служить?
– Ничем, – сказал один из троих, высокий полуэльф. – Коли хозяина нет, мы только оставим письмо и сообщение. Вот письмо.
– Передам незамедлительно. – Кодрингер, вживаясь в роль нерасторопного лакея, униженно поклонился, протянул руку за перевязанным красным шнурком свитком пергамента. – А сообщение?
Оплетающий рулон шнурок развернулся, как нападающая змея, рванулся вперед и туго охватил ему запястье. Высокий сильно дернул. Кодрингер потерял равновесие, качнулся вперед, чтобы не упасть на полуэльфа, инстинктивно уперся левой рукой ему в грудь. В таком положении он не мог уклониться от кинжала, которым его ткнули в живот. Он глухо застонал и хотел откачнуться назад, но закрученный на запястье магический шнур не пустил. Полуэльф снова притянул его к себе и ударил опять. Кодрингер повис на клинке.
– Вот сообщение и поздравление от Риенса, – просипел высокий полуэльф, сильно рванув кинжал кверху и потроша «юриста», как рыбу. – Отправляйся в пекло, Кодрингер, прямиком в пекло.
Кодрингер захрипел, чувствуя, как острие клинка скрипит на ребрах и грудной кости. Осел на пол, свернувшись в клубок. Хотел крикнуть, предостеречь Фэнна, но успел лишь захрипеть, и хрип тут же задушила волна крови.
Высокий полуэльф перешагнул через безвольное тело, вслед за ним в комнату вошли двое других. Люди.
Фэнн не дал застать себя врасплох.
Щелкнула тетива – один из бандитов рухнул навзничь, получив стальным шариком посередине лба. Фэнн отъехал к пюпитру, дрожащими руками попытался перезарядить арбалет.
Высокий подскочил к нему, сильным ударом перевернул кресло. Карлик покатился между раскиданными по полу бумагами. Бессильно перебирая маленькими ручками и культями ног, он напоминал покалеченного паука.
Полуэльф пнул арбалет, выбил его из поля досягаемости Фэнна. Не обращая внимания на пытающегося ползти калеку, быстро просмотрел лежащие на пюпитре документы. Его внимание привлекла небольшая оправленная в рог и латунь миниатюра, изображающая светловолосую девочку. Он поднял миниатюру вместе с прикрепленным к ней листком.
Другой бандит бросил убитого дружка, приблизился. Полуэльф вопросительно поднял брови. Бандит отрицательно покрутил головой.
Полуэльф спрятал за пазуху миниатюру и несколько прихваченных с пюпитра документов. Потом вынул из бокала пучок перьев и зажег их от свечи. Медленно вращая, чтобы получившаяся кисть как следует разгорелась, бросил на пюпитр, в свитки, которые тут же занялись огнем.
Фэнн вскрикнул.
Высокий полуэльф снял с уже горящего стола бутыль с жидкостью для вытравливания чернил, встал над мечущимся карликом и вылил на него все содержимое. Фэнн протяжно завыл. Второй бандит стащил со стеллажа полную охапку свитков и привалил ими калеку.
Огонь с пюпитра взвился к потолку. Вторая бутыль, поменьше, с жидкостью для проявления текста, с грохотом взорвалась, пламя лизнуло стеллаж. Свитки, рулоны и папки начали темнеть, сворачиваться и как бы оживать. Фэнн выл. Высокий отступил от горящего пюпитра, свернул из бумаг трубку и зажег ее. Другой бандит накинул на калеку еще одну охапку свитков.
Фэнн выл.
Полуэльф стоял над ним, держа в руке пылающий факел.
Черно-белый кот Кодрингера уселся на ближайшем заборчике. В его желтых глазах плясало отражение пожара, превращающего дружественную ночь в жуткую пародию дня. Вокруг кричали: «Горит! Горит! Воры!» К дому сбегались люди. Кот замер, глядя на них с удивлением и презрением. Эти глупцы явно стремились туда, к огненному аду, из которого ему едва удалось выбраться.
Равнодушно отвернувшись, кот Кодрингера принялся вылизывать лапку, вымазанную кровью.

Цири проснулась вся в поту, до боли стискивая руками простыню. Кругом стояла тишина и мягкий сумрак, словно кинжалом пронзенный лучом лунного света.
Пожар. Огонь. Кровь. Кошмар… Не помню, ничего не помню… 
Она глубоко вдохнула свежий ночной воздух. Ощущение духоты исчезло. Она знала почему.
Защитные заклинания больше не действовали.
Что-то случилось, подумала Цири, вскочила с кровати и быстро оделась. Прицепила кордик. Меча у нее не было, Йеннифэр отняла его и передала на хранение Лютику. Поэт уже наверняка спал, а в Локсии стояла тишина. Цири подумала было, не пойти ли и не разбудить, но тут почувствовала в ушах сильную пульсацию и шум крови.
Вливающаяся через окно струя лунного света превратилась в дорогу. На конце дороги, очень далеко, были двери. Двери раскрылись, в них стояла Йеннифэр.
Иди. 
За спиной чародейки раскрывались новые двери. Одна за другой. Бесконечное множество. Во мраке туманно проступали черные столбы колонн. А может, статуй. Я сплю, подумала Цири, сама не веря в это. Я сплю. Никакая это не дорога, это свет, полоса света. По ней невозможно идти.
Иди. 
Цири пошла.

Если б не дурацкие принципы ведьмака, не его нежизненная щепетильность, многие дальнейшие события протекали бы совершенно иначе. Многое вообще не случилось бы. И тогда история мира покатилась бы по-другому.
Но история мира покатилась так, как покатилась, – и исключительной тому причиной был тот факт, что у ведьмака были принципы. Проснувшись утром и почувствовав потребность сделать то, что на его месте сделал бы каждый, то есть выйти на балкончик и помочиться в цветочницу с настурциями, Геральт поступил иначе. Он был щепетилен и принципиален. Он тихонько оделся, не будя крепко спящую Йеннифэр, которая лежала неподвижно и, казалось, не дышала. Да, он оделся и вышел из комнатки в сад.
Банкет еще продолжался, но, судя по звукам, подходил к концу. Алхимики бы сказали – это были следы банкета. В окнах бальной залы все еще горели огни, свет заливал атриум и клумбы с пионами. Поэтому ведьмак прошел немного дальше, к самым густым кустам, и там загляделся на светлеющее небо, уже разгорающееся на горизонте пурпурной полосой утренней зари.
Когда он неспешно возвращался, размышляя о важных проблемах, его медальон сильно дернулся. Ведьмак придержал его ладонью, чувствуя пронизывающую тело вибрацию. Было ясно – в Аретузе кто-то выкрикивал заклинания. Геральт навострил уши и услышал приглушенные крики, грохот и гул, доносящиеся с галереи в левом крыле дворца.
Любой другой на его месте немедленно бы развернулся и отправился в противоположную сторону, сделав вид, будто ничего не слышал. И тогда история мира, возможно, покатилась бы иначе. Но ведьмак был щепетилен и привык поступать в соответствии с дурацкими, нежизненными принципами.
Когда он вбежал на галерею, а затем в коридор, там уже шел бой. Несколько бандитов в серых куртках пытались заковать поваленного на пол невысокого ростом чародея. Операцией командовал Дийкстра, шеф разведки Визимира, короля Редании. Прежде чем Геральт успел что-либо предпринять, двое бандитов приперли его к стене, а третий приставил к груди трехзубый наконечник корсеки.
На всех бандитах были медальоны с реданским орлом.
– Это называется «попал в дерьмо и не чирикай», – тихо пояснил Дийкстра, приближаясь. – А у тебя, ведьмак, похоже, врожденный талант попадать куда не надо. Стой спокойно и постарайся не привлекать к себе внимания.
Реданцы наконец осилили невысокого чародея и подняли его с пола, держа за руки. Это был Артауд Терранова, член Капитула.
Позволявший видеть подробности свет источался из шара, висящего над головой Кейры Мец, чародейки, с которой Геральт вечером болтал на банкете. Он едва узнал ее – она сменила воздушный гипюр на строгий мужской наряд, а на боку у нее висел кинжал.
– Заковать его! – кратко приказала она. В ее руке звякнули наручники, изготовленные из голубоватого металла.
– Не смей! – крикнул Терранова. – Не смей, Мец! Я – член Капитула.
– Был. Теперь ты обыкновенный предатель. И поступят с тобой как с предателем. Обыкновенным.
– А ты – паршивая, продажная девка, которая…
Кейра отступила на шаг, развернулась в бедрах и изо всей силы ударила его кулаком по лицу. Голова чародея отлетела назад, и на какое-то мгновение Геральту показалось, что она вот-вот оторвется от туловища. Терранова обмяк в руках державших его людей, из носа и рта потекла кровь. Второй раз чародейка не ударила, хотя уже занесла руку. Ведьмак заметил латунный высверк кастета на ее пальцах. И не удивился. Кейра была щупловата, такой удар не мог быть нанесен голой рукой.
Он не пошевелился. Бандиты держали его крепко, а острия корсеки продолжали упираться в грудь. Неизвестно, кстати, стал ли бы он шевелиться, если б был свободен, да и знал ли бы, как поступить.
Реданцы защелкнули наручники на вывернутых за спину руках чародея. Терранова закричал, задергался, согнулся, захрипел в позыве рвоты. Геральт уже понял, из чего сделаны наручники. Это был сплав железа и двимерита, редкого минерала, обладающего свойством глушить магические способности. Такое глушение сопровождалось довольно неприятными для магиков побочными явлениями.
Кейра Мец подняла голову, откинула волосы со лба. И тут увидела Геральта.
– А он что тут делает, черт побери? Как он-то сюда попал?
– Да вот – попал, – равнодушно ответил Дийкстра. – Хобби у него такое – попадать куда не следует. Что с ним делать?
Кейра помрачнела, несколько раз топнула каблуком сапожка.
– Стереги. У меня сейчас нет времени.
Она быстро ушла, за ней последовали реданцы, волоча Терранову. Светящийся шар поплыл следом за чародейкой, но уже наступало утро, быстро светлело. По знаку Дийкстры наемные убийцы отпустили Геральта. Шпион подошел и заглянул ведьмаку в глаза.
– Сохраняй полное спокойствие.
– Что тут происходит? Что это…
– И полное молчание.
Кейра Мец вернулась очень скоро и не одна. Сопровождал ее чародей с льняными волосами, которого вчера представили Геральту как Детмольда из Бан Арда. Увидев ведьмака, он выругался, стукнул кулаком по ладони:
– Дьявольщина! Это тот самый, который так нравится Йеннифэр?
– Он, – подтвердила Кейра. – Геральт из Ривии. Проблема в том, что я не знаю, как обстоят дела у Йеннифэр…
– Я тоже не знаю, – пожал плечами Детмольд. – Во всяком случае, он уже впутался. Слишком много видел. Отведите его к Филиппе, она решит. Наденьте на него наручники.
– В этом нет необходимости, – медленно проговорил Дийкстра. – Я за него ручаюсь. Отведу куда следует.
– Все складывается прекрасно, – кивнул Детмольд. – У нас со временем туго. Пошли, Кейра, наверху все осложняется…
– Ну и горячатся, – буркнул реданский шпион, глядя вслед уходящим. – Нет опыта, вот в чем дело. А путчи и перевороты – это как окрошка. Ее положено есть холодной. Пошли, Геральт. И помни: спокойно, с достоинством, без фокусов. Не заставляй меня сожалеть о том, что я не дал тебя заковать или связать.
– Что тут творится, Дийкстра?
– Ты еще не догадался? – Шпион шел рядом, трое реданцев держались позади. – Ну скажи честно, ведьмак, как получилось, что ты сюда заявился?
– Боялся, настурции завянут.
– Геральт, – криво взглянул на него Дийкстра. – Ты вляпался в дерьмо по самую макушку. Сейчас вынырнул и держишь рот над поверхностью, но ногами все еще не достал дна выгребной ямы. Тебе подают руку помощи, рискуя свалиться туда же и испоганиться. Перестань строить из себя идиота. Прийти сюда тебе велела Йеннифэр, верно?
– Нет. Йеннифэр спит в тепленькой постельке. Успокоился?
Тучный шпик резко отвернулся, схватил ведьмака за плечи и припер к стене коридора.
– Нет, не успокоился, ты, идиотский кретин, – зашипел он. – Неужели все еще не понял, дурень, что порядочные, верные королям чародеи сегодня ночью не спят? Что они вообще не ложились в постельки? В теплых постельках спят подкупленные Нильфгаардом предательницы. Предательницы, которые сами готовили путч, но не на сегодня. Они не знали, что их планы и намерения раскрыты. И именно сейчас их вытаскивают из теплых постелек, бьют кастетами по зубам, надевают наручники из двимерита. С предателями покончено, понимаешь? Если не хочешь отправляться на дно вместе с ними, перестань прикидываться идиотом! Вчера вечером Вильгефорц привлек тебя на свою сторону? Или, может, еще раньше это сделала Йеннифэр? Говори! Быстро, потому что дерьмо уже начинает заливать тебе рот!
– Окрошка, Дийкстра, – напомнил Геральт. – Проводи меня к Филиппе. Спокойно, с достоинством и без фокусов.
Шпион отпустил его, отступил на шаг.
– Идем, – сказал он холодно. – По этой лестнице наверх. Но нашу беседу мы еще закончим. Это я тебе обещаю.

Там, где сходились четыре коридора, у поддерживающей свод колонны было светло от фонарей и магических шаров. Здесь толпились реданцы и чародеи. В числе последних – члены Совета: Радклифф и Сабрина Глевиссиг. Сабрина, как и Кейра Мец, была в черном мужском костюме. Геральт понял, что в происходящем у него на глазах путче стороны можно различать по одежде.
На полу, склонившись над телом, лежащим в луже крови, стояла на коленях Трисс Меригольд. Геральт узнал Лидию ван Бредевоорт. По волосам и шелковому платью. По лицу бы не узнал, потому что лица у нее уже не было, а был чудовищно жуткий череп с приоткрытыми до половины щек зубами и деформированной, запавшей, скверно сросшейся челюстью.
– Прикройте ее, – сухо сказала Сабрина Глевиссиг. – Когда она скончалась, фантом развеялся. Черт побери, да закройте же ее чем-нибудь!
– Как это случилось, Радклифф? – спросила Трисс, отдергивая руку от позолоченной рукояти стилета, торчавшего пониже грудины Лидии. – Как это могло случиться? Ведь трупов не должно было быть!
– Она напала на нас, – буркнул чародей, опуская голову. – Когда выводили Вильгефорца, она кинулась на нас. В неразберихе… Я и сам не знаю, как получилось… Это ее собственный стилет.
– Закройте ей лицо! – Сабрина быстро отвернулась. Увидела Геральта, ее хищные, антрацитово-черные глаза полыхнули пламенем. – А этот откуда взялся?
Трисс мгновенно вскочила, прильнула к ведьмаку. Геральт увидел перед глазами ее ладонь, потом вспышку и медленно погрузился в темноту. Почувствовал руку на воротнике и резкий рывок.
– Держите его, а то упадет. – Голос Трисс был неестественным, в нем звучал притворный гнев. Она снова дернула его так, чтобы он на мгновение оказался рядом с ней.
– Прости, – услышал он быстрый шепот. – Так надо.
Люди Дийкстры поддержали его.
Он пошевелил головой и переключился со зрения на другие органы чувств. В коридорах царило оживление, воздух колебался, приносил ароматы. И голоса. Сабрина Глевиссиг ругалась. Трисс уговаривала ее. Воняющие казармой реданцы тащили по полу бессильное тело, шепчущее шелком платья. Кровь. Запах крови. И запах озона. Запах магии. Возбужденные голоса. Шаги, нервный стук каблуков.
– Поспешите! Дело затягивается! Мы уже должны быть в Гарштанге! – Филиппа Эйльхарт. Нервничает. – Сабрина, быстро отыщи Марти Содергрен. Если понадобится, вытащи ее из постели. Гедымгейту плохо. Скорее всего сердце. Пусть Марти займется. Но ничего не говори ни ей, ни тому, с кем она спит. Трисс, найди и доставь в Гарштанг Доррегарая, Дрительма и Кардуина.
– Зачем?
– Они представляют здесь королей. Пусть проинформируют Этайна и Эстерада о нашей акции и ее результатах. Отведешь их… Трисс, у тебя на руке кровь! Кто?
– Лидия.
– Дьявольщина! Когда? Как?
– Разве важно как? – Холодный, спокойный голос. Тиссая де Врие. Шелест платья. Тиссая была в бальном платье. Не в реданской униформе. Геральт прислушался, но не услышал звона оков из двимерита.
– Прикидываешься взволнованной? – повторила Тиссая. – Отчаявшейся? Когда организуют мятежи, когда ночью приводят вооруженных убийц, следует считаться с возможными жертвами. Лидия мертва. Хен Гедымгейт при смерти. Я только что видела Терранову с изуродованным лицом. Сколько еще будет жертв, я тебя спрашиваю, Филиппа Эйльхарт?
– Не знаю, – жестко ответила Филиппа. – Но я не отступлю.
– Конечно. Ты не отступаешь никогда и ни перед чем.
Дрогнул воздух, каблуки застучали по полу в знакомом ритме. Филиппа шла к нему. Он запомнил нервный постук ее каблуков, когда вчера они вместе проходили через залу Аретузы, чтобы полакомиться икрой. Запомнил аромат корицы и нарда. Сейчас этот аромат смешивался с запахом соды. Геральт категорически исключал возможность своего участия в каком-либо перевороте или путче, но подумал: а стал бы он сначала чистить зубы, а уж потом поднимать мятеж?
– Он тебя не видит, Филь, – спокойно сказал Дийкстра. – Он ничего не видит и ничего не видел. Вон та красотка с прекрасными волосами ослепила его.
Геральт слышал дыхание Филиппы и фиксировал каждое ее движение, но растерянно пошевелил головой, изображая беспомощность. Чародейка не дала себя обмануть.
– Не прикидывайся, Геральт. Трисс затмила тебе взор, но ведь не лишила разума. Каким чудом ты тут оказался?
– Меня прихватили случайно. Где Йеннифэр?
– Блажен неведающий. – В голосе Филиппы не было насмешки. – Ибо проживет дольше. Благодари Трисс. Это было мягкое заклинание, слепота скоро пройдет. Зато ты не видел того, чего тебе видеть нельзя. Присмотри за ним, Дийкстра. Я сейчас вернусь.
Снова движение. Голоса. Звучное сопрано Кейры Мец, немного гундосый бас Радклиффа. Стук реданских сапожищ. И возбужденный голос Тиссаи де Врие:
– Отпустите ее! Как вы смели? Как вы смели так с ней поступить?
– Это предательница! – Радклифф. С прононсом.
– Ни за что не поверю!
– Кровь – не водица. – Холодно. Филиппа Эйльхарт. – А император Эмгыр обещал эльфам свободу. И собственное независимое государство. Здесь, на этих землях. Разумеется, после того, как будут вырезаны люди. И этого хватило, чтобы она тут же нас предала.
– Ответь! – Тиссая де Врие. Возбужденно. – Ответь ей, Энид!
– Ответь, Францеска!
Звон кандалов из двимерита. И певучий эльфский акцент Францески Финдабаир, Маргаритки из Долин, самой красивой женщины мира:
– Va vort a me, Dh’oine. N’aen te a dice’n.
– Тебе этого достаточно, Тиссая? – Голос Филиппы словно лай. – Теперь поверишь? Ты, я, все мы есть и всегда были для нее Dh’oine, людьми, которым ей, Aen Seidhe, нечего сказать. А ты, Феркарт? Что тебе пообещали Вильгефорц и Эмгыр, коли ты решился на предательство?
– Иди ты к дьяволу, спятившая проститутка!
Геральт затаил дыхание, но не услышал удара кастетом по челюсти. Филиппа была гораздо сдержаннее Кейры. Или же у нее не было кастета.
– Радклифф, забирай предателей в Гарштанг! Детмольд, подай руку гроссмейстеру де Врие. Идите. Я сейчас присоединюсь.
Шаги. Аромат корицы и нарда.
– Дийкстра?
– Слушаю, Филь.
– Твои подчиненные больше не нужны. Пусть возвращаются в Локсию.
– Я верно понял?
– В Локсию, Дийкстра!
– Слушаюсь, милостивая государыня. – В голосе шпиона прозвучала насмешка. – Лакеи сделали свое дело, лакеи могут уходить. Теперь это уже забота исключительно одних чародеев. А посему я незамедлительно исчезаю с прекрасных глаз вашего высочества. Благодарности за помощь и соучастие в путче не ожидаю, но уверен, что ваше высочество сохранит меня в своей благодарной памяти.
– Прости, Сигизмунд. Благодарю за помощь.
– Не за что. Было чрезвычайно приятно. Эй, Воймир, собирай людей! Пятеро останутся со мной. Остальных отведи вниз и посади на «Шпагу». Только тихонько, на цыпочках, без шума, без фортелей. Боковыми коридорами. В Локсии и в порту – ни-ни! Выполняй!
– Ты ничего не видел, Геральт, – шепотом сказала Филиппа Эйльхарт, пахнув на ведьмака корицей, нардом и содой. – Ничего не слышал. С Вильгефорцем никогда не беседовал. Сейчас Дийкстра заберет тебя в Локсию. Я постараюсь отыскать тебя там, когда… Когда все кончится. Я кое-что обещала тебе вчера и свое слово сдержу.
– Что с Йеннифэр?
– У него, кажется, заскок. – Дийкстра вернулся, шаркая ногами. – Йеннифэр, Йеннифэр… Йеннифэр – и ничего больше! Оскомину набило. Не обращай на него внимания, Филь. Есть дела поважнее. У Вильгефорца нашли что-нибудь?
– Да. Пожалуйста, это тебе.
– Ого! – Шелест разворачиваемой бумаги. – Ого! Ого! Ого! Прекрасно! Герцог Нитерт. Отлично! Барон…
– Пожалуйста, без имен! И очень тебя прошу: вернувшись в Третогор, не начинай сразу с экзекуций. Не вызывай скандалов прежде времени.
– Не бойся. Парни из этого списка, столь падкие на нильфгаардское золото, в безопасности. Пока. Это будут мои любимейшие марионеточки. Для начала подвяжу им ниточки к ручкам и ножкам. А позже накину шнурочки на шейки… А что, были и другие письма? Предатели из Каэдвена, из Темерии, из Аэдирна? Рад был бы взглянуть на них. Хотя бы одним глазком…
– Знаю, что был бы рад. Но это не моя работа. Те письма добыли Радклифф и Сабрина Глевиссиг, уж эти-то знают, как с ними поступить. А теперь – прощай. Я спешу.
– Филь…
– Слушаю?
– Верни ведьмаку зрение. Чтобы не спотыкался на лестнице.

* * *

В бальной зале Аретузы банкет все еще продолжался, но сменил характер на более традиционный и непринужденный. Столы передвинули, чародейки и чародеи натаскали в залу где-то раздобытые стулья, кресла и табуретки, расселись и предались разнообразным увеселениям, большинство которых не отличалось особой тактичностью. Многочисленная группа, окружив большущий бочонок первача, болтала и время от времени разражалась безудержным смехом. Те, кто еще совсем недавно деликатно покалывал изысканные закуски серебряными вилками, теперь бесцеремонно обгладывали бараньи ребрышки, ухватив их обеими руками. Несколько магиков резались в карты, наплевав на окружающих, многие спали. В углу какая-то парочка бурно целовалась, и азарт, с которым это делалось, указывал на то, что поцелуями дело не ограничится.
– Ты только взгляни на них, ведьмак, – перегнулся Дийкстра через поручень галереи, рассматривая чародеев сверху. – Как они самозабвенно веселятся. А тем временем их Совет скрутил чуть ли не весь Капитул и судит за измену и кумовство с Нильфгаардом. Глянь на эту парочку. Сейчас они кинутся искать укромный уголок и еще не успеют натрахаться вдосыть, как Вильгефорц будет висеть. Нет, удивителен все-таки этот мир…
– Заткнись, Дийкстра.

Дорога, ведущая в Локсию, вгрызалась зигзагом ступеней в склон горы. Ступени соединяли террасы, украшенные запущенными теперь живыми изгородями, клумбами и увядшими агавами в горшках. На одной из террас Дийкстра остановился, подошел к стене, к ряду каменных химерьих голов, из пастей которых сочилась вода. Наклонился и долго пил.
Ведьмак подошел к балюстраде. Море искрилось золотом, небо выглядело еще более кичовым, чем на картинах в Галерее Славы. Внизу виднелся отряд отосланных из Аретузы реданцев, строем направляющихся в порт. Сейчас они как раз переходили мостик, стягивающий берега каменного ущелья.
Неожиданно внимание Геральта привлекла одинокая яркая фигура, бросавшаяся в глаза потому, что она быстро двигалась в сторону, противоположную реданцам. В Аретузу.
– Ну, – кашлянув, поторопил его Дийкстра. – Пора в путь-дорогу…
– Если тебе невтерпеж, можешь идти один.
– Как же, – поморщился шпион. – А ты вернешься наверх спасать свою ненаглядную Йеннифэр. И набезобразничаешь не хуже перепившего гнома. Пошли в Локсию, ведьмак. Или у тебя галлюцинации, или еще что-то в том же роде? Ты думаешь, я вытащил тебя из Аретузы из чувства долго скрываемой любви? Как бы не так. Я вытащил тебя потому, что ты мне нужен.
– Зачем?
– Прикидываешься? В Аретузе учатся двенадцать девиц из самых знатных семей Редании. Я не могу конфликтовать с глубокоуважаемой ректоршей Маргаритой Ло-Антиль. Ректорша не выдаст мне Цириллу, княжну Цинтры, которую Йеннифэр привезла на Танедд. А тебе выдаст. Если попросишь.
– Откуда такое смехотворное предположение, что я попрошу?
– Из смехотворного предположения, что ты захочешь обеспечить Цирилле безопасность. Под моим присмотром, под опекой короля Визимира она будет в безопасности. В Третогоре. На Танедде этого нет и не будет. Воздержись от ехидных замечаний. Да, я знаю, вначале планы королей относительно девочки не отличались особым вкусом. Но все изменилось. Сейчас стало ясно, что живая, здоровая и находящаяся в безопасности Цирилла может сыграть в надвигающейся бойне роль гораздо более существенную, нежели десять полков тяжелой конницы. Мертвая же она и гроша ломаного не стоит.
– Филиппа Эйльхарт знает о твоих планах?
– Нет. Она не знает даже, что мне известно о том, что девочка находится в Локсии. Моя некогда столь обожаемая Филь высоко задирает нос, но пока еще в Редании правит король Визимир. Я выполняю приказы Визимира, интриги чародеев меня мало волнуют. Цири сядет на «Шпагу» и отправится в Новиград, а оттуда – в Третогор. И будет в безопасности. Ты мне веришь?
Ведьмак наклонился к одной из химер, отпил воды, льющейся из чудовищной пасти.
– Веришь? – повторил Дийкстра, стоя над ним.
Геральт выпрямился, вытер губы и изо всей силы двинул его по щеке. Шпион покачнулся, но не упал. Ближайший из реданцев подскочил и хотел схватить ведьмака, но схватил воздух и тут же сел, выплевывая кровь и зуб. На Геральта сразу накинулись остальные, возникла толкучка, беспорядок, хаос и сутолока. А как раз это-то ведьмаку и было надо.
Один реданец с грохотом врезался в каменную морду химеры. Струящаяся из пасти вода мгновенно стала красной. Другой получил костяшками кулака по кадыку, согнулся, словно у него вырвали гениталии. Третий, отхватив локтем в глаз, со стоном отскочил. Дийкстра облапал ведьмака медвежьей хваткой, Геральт сильно ударил его каблуком по ступне, шпион взвыл и смешно заплясал на одной ноге.
Очередной бандюга хотел рубануть ведьмака кордом, но только рассек воздух. Геральт схватил его одной рукой за локоть, другой – за запястье, завертел, повалив на землю двух других, пытавшихся встать. Бандюга был силен и не подумал выпустить из рук корд. Геральт нажал сильнее и с хрустом сломал ему руку.
Дийкстра, продолжая прыгать на одной ноге, поднял с земли корсеку и собирался пригвоздить ведьмака к стене трехзубым острием. Геральт уклонился, схватил древко обеими руками и использовал хорошо знакомый ученым принцип рычага. Шпион, видя растущие на глазах кирпичи и щели стены, отпустил корсеку, но было поздно: избежать удара промежностью по истекающей водой морде химеры ему не удалось.
Геральт воспользовался корсекой, чтобы свалить с ног очередного убийцу, потом уперся древком в пол и ударом сапога переломил его, сократив до размеров меча. Для начала испытал палку, хлобыстнув по шее Дийкстру, все еще сидящего верхом на химерьей голове, и тут же утихомирил дылду со сломанной рукой. Швы дублета давно разошлись под обеими подмышками, и ведьмак чувствовал себя гораздо свободнее.
Последний, еще державшийся на ногах парень тоже налетел на ведьмака с корсекой, думая, что ее длина дает ему преимущество. Геральт ударил его по переносице. Парень с разгону уселся на горшок с агавой. Другой реданец, слишком уж упрямый, вцепился зубами в ляжку ведьмаку и больно укусил. Ведьмак разозлился не на шутку и сильным пинком лишил грызуна возможности грызть вообще что-либо и когда-либо.
На ступени вбежал запыхавшийся Лютик, увидел, что творится, и побледнел как бумага.
– Геральт! – завопил он спустя секунду. – Цири исчезла! Нету ее.
– Так я и думал. – Ведьмак наградил палкой очередного реданца, не желавшего лежать спокойно. – Заставляешь себя ждать, Лютик. Я тебе еще вчера сказал: если что-то случится – мчись со всех ног в Аретузу. Меч принес?
– Оба!
– Второй – Цирин, идиот. – Геральт походя треснул детину, пытавшегося выбраться из горшка с агавой.
– Я в мечах не разбираюсь, – просипел поэт. – Слушай, да перестань ты их лупцевать! Не видишь реданских орлов, что ли? Они – люди короля Визимира! Твои действия означают бунт и измену, за это можно угодить в узилище…
– На эшафот, – с трудом ворочая языком, проговорил Дийкстра, выхватывая кинжал и приближаясь нетвердыми шагами. – Оба пойдете на эшафот…
Больше он ничего сказать не успел, потому что упал на четвереньки, получив в висок обломком древка корсеки.
– Колесование, – угрюмо оценил Лютик. – А предварительно – раскаленные клещи…
Ведьмак пнул шпиона по ребрам. Дийкстра перевернулся на бок, как прибитый лось.
– Четвертование, – вынес приговор поэт.
– Прекрати, Лютик. Давай сюда оба меча. И уматывай, да побыстрее. Беги с острова. Беги как можно дальше!
– А ты?
– Возвращаюсь наверх. Надо спасать Цири… и Йеннифэр. Дийкстра, лежи смирненько и оставь в покое кинжал!
– Это тебе даром не пройдет, – выдохнул шпион. – Я приведу своих. Я пойду за тобой…
– Не пойдешь.
– Пойду. У меня на борту «Шпаги» пятьдесят человек…
– А цирюльника среди них нет?
– Чево-о-о?!
Геральт зашел шпику за спину, наклонился, схватил его за ногу, дернул, резко и очень сильно крутанул. Хрустнуло. Дийкстра взвыл и потерял сознание. Лютик вскрикнул так, словно это был его собственный сустав.
– То, что с моими останками сделают после четвертования, – буркнул ведьмак, – меня уже мало волнует.

В Аретузе стояла тишина. В Бальной Зале остались одни слабаки, которым уже недоставало сил шуметь. Геральт не стал туда заходить, не хотел, чтобы его видели.
Не без труда отыскал комнату, в которой провел ночь с Йеннифэр. Коридоры дворца составляли самый настоящий лабиринт и все выглядели одинаково.
Тряпичная куколка глядела на него глазками-пуговками.
Он присел на кровать, крепко обхватил голову руками. На полу крови не было. Но на спинке стула висело черное платье. Йеннифэр переоделась. В мужскую одежду, униформу заговорщиков?
Либо ее вытащили в исподнем. В кандалах из двимерита?

В оконной нише сидела Марти Содергрен, целительница. Услышав шаги, подняла голову. Щеки у нее были мокрыми от слез.
– Хен Гедымгейт скончался, – сказала она ломким голосом. – Сердце. Я ничего не могла сделать… Почему меня вызвали так поздно? Сабрина ударила меня. По лицу. Почему? Что случилось?
– Ты Йеннифэр видела?
– Нет. Оставь меня. Я хочу побыть одна.
– Покажи мне кратчайший путь в Гарштанг. Пожалуйста.

* * *

Выше Аретузы были три зарешеченные террасы, дальше склон горы становился обрывистым и недоступным. Над обрывом возносился Гарштанг. У основания дворец был темным, гладким, прилепившимся к скалам каменным блоком. Лишь самый высокий уровень поблескивал мрамором и витражами окон, да золотилась на солнце облицовка куполов.
Мощенная булыжником дорога, ведущая в Гарштанг и дальше на вершину, змеей обвивала гору. Однако была еще одна дорога, более короткая, – лестницы, соединяющие террасы, под самым Гарштангом уходящие в черную пасть туннеля. Именно на них указала ведьмаку Марти Содергрен.
Туннель оканчивался мостом, связывающим края пропасти. За мостом лестница шла круто вверх и сворачивала, скрываясь за каменным изломом. Ведьмак пошел быстрее.
Перила лестницы украшали фигурки фавнов и нимф. Фигурки словно шевелились и казались живыми. Медальон ведьмака начал сильно дрожать.
Геральт протер глаза. Кажущееся движение фигурок объяснялось тем, что камень, из которого они были вытесаны, со временем местами выветрился, был изъеден морской солью и стал пористым. К тому же, когда он проходил мимо, его глазам являлись другие участки камня.
Маскирующая Танедд иллюзия колебалась, исчезала. Мостик тоже частично был иллюзорным. Сквозь дырявый как решето камуфляж проглядывала пропасть и грохочущий на дне водопад.
Здесь не было темных плит, указывающих безопасный путь. Геральт перешел мостик медленно, проверяя каждый шаг, проклиная в душе потерю времени. Оказавшись по другую сторону пропасти, он услышал шаги человека и узнал его сразу.
Сверху по лестнице сбегал Доррегарай, чародей, состоящий на службе у короля Этайна из Цидариса. Геральт помнил слова Филиппы Эйльхарт. Чародеев – представителей нейтральных королей пригласили в Гарштанг в качестве наблюдателей. Но Доррегарай мчался по лестнице с такой скоростью, что было ясно: приглашение внезапно отменили.
– Доррегарай!
– Геральт? – засопел чародей. – Ты что тут делаешь? Не стой, беги! Быстрее вниз, в Аретузу!
– Что случилось?
– Предательство.
– Что?!
Доррегарай неожиданно вздрогнул, как-то странно кашлянул, сразу же наклонился и упал прямо на ведьмака. Прежде чем Геральт успел подхватить его, он заметил стержень серо-перистой стрелы, торчащей у чародея из спины. Схватив чародея, он покачнулся, и это спасло ему жизнь, потому что вторая такая же стрела, вместо того чтобы пробить ему горло, ударила в слащаво ухмыляющуюся физиономию каменного фавна, отколов тому нос и часть щеки. Ведьмак отпустил Доррегарая и спрятался за балюстрадой лестницы. Чародей повалился на него.
Стрелков было двое. Их шапки украшали беличьи хвосты. Один остался наверху лестницы, натянув тетиву лука, второй выхватил из ножен меч и помчался вниз, перепрыгивая сразу через несколько ступенек. Геральт скинул с себя Доррегарая, вскочил, вытащил меч. Запела стрела, ведьмак прервал ее пение, отразив наконечник быстрым ударом клинка. Второй эльф был уже близко, но, увидев отбитую стрелу, на мгновение остановился. Только на мгновение – и тут же кинулся на ведьмака, замахнувшись мечом. Геральт парировал удар быстро, коротко, укосом, так, чтобы клинок эльфа скользнул по клинку его меча. Эльф потерял равновесие, ведьмак медленно развернулся и рубанул его по шее, под ухо. Только один раз. Этого было достаточно.
Стрелок на верхней ступени лестницы снова натянул лук, но тетиву отпустить не успел. Что-то сверкнуло, эльф крикнул, раскинул руки, плашмя повалился на лестницу, а огненная молния с шипением пролетела над ним, обратив в пыль фигурку фавна.
– Прекрати! – крикнул Геральт. – Это я, ведьмак!
– Черт побери, – выдохнул подбежавший чародей. Геральт не видел его на банкете. – Я принял тебя за одного из эльфьих бандюг… Что с Доррегараем? Жив?
– Кажется, да…
– Быстрее. На ту сторону моста.
Они перетащили Доррегарая, к счастью, удачно, потому что в спешке не обращали внимания на раскачивающуюся и исчезающую иллюзию. Никто за ними не гнался, несмотря на это, чародей вытянул руку, проговорил заклинание, и очередная молния развалила мост. По стенам пропасти загрохотали камни.
– Это должно их задержать, – проговорил он.
Ведьмак отер струйку крови, текущую изо рта Доррегарая.
– У него пробито легкое. Помочь сможешь?
– Я могу, – сказала Марти Содергрен, с трудом взбираясь по лестнице со стороны Аретузы, от туннеля. – Что тут происходит, Кардуин? Кто его подстрелил?
– Скоя’таэль. – Чародей отер лоб рукавом. – В Гарштанге продолжается бой. Треклятая банда, одни лучше других! Филиппа ночью заковывает в кандалы Вильгефорца, Вильгефорц и Францеска Финдабаир вызывают на остров «белок»! А Тиссая де Врие… Дьявольщина, эта натворила дел!
– Говори понятнее, Кардуин!
– Не до болтовни сейчас! Я бегу в Локсию, оттуда немедленно телепортируюсь в Ковир. А эти тут, в Гарштанге, пусть перебьют друг дружку! Все это уже потеряло всякий смысл! Война! Здешнюю драчку затеяла Филиппа, чтобы дать королям повод начать войну с Нильфгаардом! Мэва из Лирии и Демавенд из Аэдирна спровоцировали Нильфгаард! Вы это понимаете?
– Нет, – сказал Геральт. – И не хотим понимать. Где Йеннифэр?
– Прекратите! – крикнула Марти Содергрен, наклонившись над Доррегараем. – Помогите мне! Поддержите его. Я не могу вытащить стрелу.
Они помогли. Доррегарай стонал и дергался, ступени лестницы тоже дрожали. Геральт вначале думал, что это результат магических заклинаний целительницы, но это был Гарштанг. Неожиданно разлетелись витражи, в окнах дворца замерцал огонь, заклубился дым.
– Продолжают драться, – скрежетнул зубами Кардуин. – Там все кипит, заклинание на заклинании…
– Заклинания? В Гарштанге? Там же антимагическая аура!
– Тиссаина работа! Она наконец выбрала, на чью сторону встать. Сняла блокаду, рассеяла ауру и нейтрализовала двимерит. Тогда все кинулись друг на друга. Вильгефорц и Терранова с одной стороны, Филиппа и Сабрина – с другой… Треснули колонны и обвалился потолок… А Францеска отворила входы в подземелья, оттуда вдруг выскочили эти чертовы эльфы… Мы кричали им, что мы нейтральны, но Вильгефорц только рассмеялся. Не успели мы организовать заслон, как Дрительм получил стрелу в глаз, Рейеана превратили в утыканного стрелами ежа… Дальше я ждать не стал. Марти, долго еще? Надо сматываться.
– Доррегарай не сможет идти. – Целительница отерла окровавленные руки о белое бальное платье. – Телепортируй нас, Кардуин.
– Отсюда? Да ты никак спятила. Слишком близко Тор Лара. Портал Лара эмитирует и искривит любую телепортировку. Отсюда нельзя телепортироваться!
– Он не может идти! Я должна остаться с ним…
– Так оставайся, – встал Кардуин. – И ликуй! Мне моя жизнь дороже! Я возвращаюсь в Ковир. Ковир – нейтрален!
– Блеск! – Ведьмак плюнул вслед исчезающему в туннеле чародею. – Дружба и солидарность! Но и я не могу с тобой остаться, Марти. Я должен идти в Гарштанг. Твой нейтральный собрат развалил мост. Другая дорога есть?
Марти Содергрен шмыгнула носом. Потом подняла голову и утвердительно кивнула.

Он был уже у стены Гарштанга, когда на голову ему свалилась Кейра Мец.
Указанная целительницей дорога вела через висячие сады, соединенные серпантинами лестниц. Лестницы густо заросли плющом и душистой жимолостью. Растения усложняли подъем, зато давали укрытие. Геральту удалось незамеченным пробраться к самой стене дворца. Кейра свалилась на него в тот момент, когда он искал вход. Оба упали в кусты терновника.
– Я выбила себе зуб, – угрюмо заметила чародейка, слегка шепелявя. Она была взъерошена, растрепана, грязна, измазана штукатуркой и сажей, на щеке сиял кровоподтек. – И, кажется, сломала ногу, – добавила она, отплевываясь кровью. – Это ты, ведьмак, что ли? Я свалилась на тебя? Каким чудом?
– Вот и я тоже спрашиваю.
– Меня выкинул в окно Терранова.
– Встать можешь?
– Нет.
– Я хочу пробраться внутрь. Незаметно. Как?
– Слушай, – Кейра снова сплюнула, застонала, пытаясь приподняться на локте, – а что, все ведьмаки такие психи? В Гарштанге идет бой! Там творится такое, что аж штукатурка сыплется со стен. Тебе обязательно надо набить себе шишки? Без них ты не можешь?
– Нет. Я ищу Йеннифэр.
– Ха! – Кейра отказалась от попыток привстать. Легла. – Хотелось бы, чтобы и меня хоть кто-нибудь так любил. Возьми меня на руки.
– Может, в другой раз. Я маленько тороплюсь.
– Возьми меня на руки, говорю! Покажу дорогу в Гарштанг. Мне необходимо добраться до этой суки Террановы. Ну чего ждешь? Сам ты входа не найдешь, а если и найдешь, тебя тут же пришьют подлецы эльфы… Я не могу идти, но еще в состоянии бросить парочку заклинаний. Тот, кто встанет у нас на пути, пожалеет.
Она охнула, когда он ее поднимал.
– Прости.
– Пустое. – Она обхватила руками его шею. – Нога, понимаешь. А от тебя все еще несет духами. Нет, не сюда. Вернись и иди наверх. Есть другой вход, со стороны Тор Лара. Может, там нет эльфов… О-о-о! Осторожнее, черт…
– Прости. Откуда тут взялись скоя’таэли?
– Ждали в подземельях. Танедд пуст как выеденное яйцо, там есть огромная каверна, туда можно заплыть на корабле, если знать откуда. Кто-то им выдал… О-ой! Осторожнее. Не тряси так!
– Прости. Значит, «белки» приплыли морем? Когда?
– Черт их знает когда. Может, вчера, может, неделю назад. Мы охотились на Вильгефорца, а Вильгефорц – на нас. Вильгефорц. Францеска. Терранова и Феркарт… Здорово они нас уделали… Филиппа-то думала, что они собирались постепенно перехватить власть в Капитуле, чтобы влиять на королей… А они, оказывается, надумали прикончить нас во время Большого Сбора… Геральт, мне не выдержать… Нога… Положи меня на минутку… Ау-у-у-у…
– Кейра, у тебя открытый перелом. Кровь течет через голенище.
– Заткнись и слушай. Речь о твоей Йеннифэр. Мы вошли в Гарштанг, в зал совещаний. Там – антимагическая блокада, но она на двимерит не действует, мы чувствовали себя в безопасности. Началась склока, ругань. Тиссая и нейтралы кричали на нас, мы орали на них. А Вильгефорц молчал и усмехался…

– Повторяю: Вильгефорц – предатель! Он стакнулся с Эмгыром из Нильфгаарда, втянул в заговор других. Предал Орден. Изменил нам и королям…
– Помаленьку, Филиппа. Я знаю, благосклонность Визимира тебе важнее солидарности Братства. То же относится и к тебе, Сабрина, ибо такую же роль ты играешь при дворе в Каэдвене. Кейра Мец и Трисс Меригольд представляют интересы Фольтеста из Темерии, Радклифф – орудие Демавенда Аэдирнского…
– Какое это имеет отношение, Тиссая, к…
– Интересы королей не обязательно должны совпадать с нашими. Я точно знаю, в чем дело. Короли начали истреблять эльфов и других нелюдей. Может быть, ты, Филиппа, считаешь это справедливым. Может быть, ты, Радклифф, считаешь правильным помогать армии Демавенда устраивать облавы на скоя’таэлей? Но я-то против! И не удивлюсь, если Энид Финдабаир против. Однако это еще не предательство. Не прерывай! Я прекрасно знаю, что удумали ваши короли, знаю, что они хотят развязать войну. Действия, которые направлены на то, чтобы помешать этой войне, возможно, и являются изменой в глазах твоего Визимира, но в моих – нет. Ежели ты хочешь судить Вильгефорца и Францеску, суди и меня тоже!
– О какой войне тут шумят? Мой король, Эстерад из Ковира, не поддержит агрессивных действий против империи Нильфгаард! Ковир есть и будет нейтральным!
– Ты – член Совета, Кардуин, а не посол своего короля!
– И кто это говорит? Сабрина!
– Довольно! – хлопнула ладонью по столу Филиппа. – Я удовлетворю твое любопытство, Кардуин. Тебя интересует, кто готовит войну? Ее готовит Нильфгаард, который намерен напасть на нас и уничтожить. Но Эмгыр вар Эмрейс не забыл Содденский Холм и на этот раз решил оградить себя, выключив чародеев из игры. Для этого он установил контакт с Вильгефорцем из Роггевеена. Купил его, пообещав власть и почести. Да, Тиссая, Вильгефорцу, герою Соддена, светило стать наместником и хозяином всех завоеванных стран Севера. Именно Вильгефорц при поддержке Террановы и Феркарта должен был бы управлять провинциями, которые будут созданы на месте захваченных королевств, именно ему досталась бы честь хлестать бичом спины заселяющих эти страны невольников, вкалывающих, прости за грубое слово, на Империю. А Францеска Финдабаир, Энид ан Глеанна, надеялась стать королевой государства Свободных Эльфов. Конечно, под нильфгаардским протекторатом, но эльфов это устроило бы, если только император Эмгыр позволит им уничтожать людей. А эльфам не надо ничего больше, как только истреблять Dh’oine.
– Тяжкое обвинение. Поэтому и доказательства должны быть столь же весомыми. Но прежде чем ты, Филиппа, положишь на чашу весов свои доказательства, тебе следует знать мою позицию. Доказательства можно сфабриковать, действия и их мотивы можно интерпретировать. Но существующих фактов не изменит ничто. Ты разрушила единство и солидарность Братства, Филиппа Эйльхарт. Ты заковала членов Капитула в кандалы, словно бандитов. Поэтому не смей предлагать мне место в новом Капитуле, который намеревается сколотить продавшаяся королям шайка путчистов. Между нами – смерть и кровь. Смерть Хена Гедымгейта. И кровь Лидии ван Бредевоорт. Эту кровь ты пролила с презрением. Ты была моей лучшей ученицей, Филиппа Эйльхарт. Я всегда гордилась тобой. Но теперь я тебя презираю.

Кейра Мец была бледной как пергамент.
– С некоторого времени, – шепнула она, – в Гарштанге вроде бы стало потише. Кончается… Гоняют по дворцу. Там пять этажей. Семьдесят шесть комнат и залов. Есть где побегать…
– Я спросил о Йеннифэр. Поспеши. Боюсь, ты потеряешь сознание.
– Йеннифэр? Ах да… Все шло по нашей задумке, когда неожиданно появилась Йеннифэр. И привела в зал медиума…
– Кого?
– Девочку. Лет, пожалуй, четырнадцати. Пепельные волосы, огромные зеленые глаза… Не успели мы ее толком рассмотреть, как она начала вещать. Рассказала о событиях в Доль Ангре. Никто не сомневался, что она говорит правду. Она была в трансе, а в трансе не лгут.

– Вчера ночью, – проговорила девочка, – войска со знаками Лиры и штандартами Аэдирна напали на империю Нильфгаард. Штурмовали Глевициген, пограничный форт в Доль Ангре. Герольды от имени короля Демавенда огласили по окрестным деревням, что с сего дня Аэдирн принимает на себя власть над всей страной. Население призвали к вооруженному восстанию против Нильфгаарда…
– Невероятно! Чудовищная провокация!
– Гладко у тебя это получается, Филиппа Эйльхарт, – спокойно сказала Тиссая де Врие. – Не обольщайся, твои всхлипывания не прервут транса. Продолжай, дитя мое…
– Император Эмгыр вар Эмрейс отдал приказ ответить ударом на удар. Нильфгаардские войска сегодня на рассвете вошли в Лирию и Аэдирн.
– Вот так, – усмехнулась Тиссая, – ваши короли доказали, какие они разумные, просвещенные, прогрессивные и миролюбивые владыки. А некоторые из чародеев показали, чьему делу в действительности служат. Тех, кто мог бы противодействовать агрессивной войне, предусмотрительно заковали в двимерит и против них выдвинули нелепые обвинения…
– Все это отъявленная ложь!
– Да идите вы все в жопу! – неожиданно взорвалась Сабрина Глевиссиг. – Филиппа! Что все это значит? Что означает драчка в Доль Ангре? Разве мы не договорились не начинать раньше времени? Почему трахнутый Демавенд не сдержался? Почему потаскуха Мэва…
– Замолкни, Сабрина!
– Нет, нет, пусть говорит, – подняла голову Тиссая де Врие. – Пусть расскажет о концентрации на границе армии Хенсельта из Каэдвена. Пусть расскажет о войсках Фольтеста из Темерии, которые скорее всего уже спускают на воду лодки, укрытые до той поры в зарослях над Яругой. Пусть скажет об экспедиционном корпусе под командованием Визимира из Редании, стоящем на берегах Понтара. Или ты думала, Филиппа, мы слепы и глухи?
– Все это чудовищная провокация! Король Визимир…
– Король Визимир, – прервала бесстрастным голосом пепельноволосая девочка, – убит вчера ночью. Убит кинжалом. В Редании больше нет короля.
– В Редании уже давно не было короля. – Тиссая де Врие встала. – В Редании правила всемилостивейшая государыня Филиппа Эйльхарт, достойная воспреемница Раффара Белого. Готовая ради власти пожертвовать тысячами жизней.
– Не слушайте ее! – взвизгнула Филиппа. – Не слушайте эту девчонку! Она – орудие, бездумное орудие… Кому ты служишь, Йеннифэр? Кто приказал тебе привести сюда это чудовище?
– Я, – сказала Тиссая де Врие.

– Что дальше? Что сталось с девочкой? С Йеннифэр?
– Не знаю. – Кейра закрыла глаза. – Тиссая вдруг сняла блокаду. Одним заклинанием. В жизни не видела ничего подобного… Одурманила нас и заблокировала, потом освободила Вильгефорца и других. А Францеска отворила входы в подземелья, и в Гарштанге сразу стало полным-полно скоя’таэлей. Ими командовал тип в латах и крылатом нильфгаардском шлеме. В этом ему помогал субъект с меткой на лице. Этот умел выкрикивать заклинания. И прикрываться магией…
– Риенс.
– Возможно, не знаю. Было горячо… Рухнул потолок. Заклинания и стрелы… Бойня… У них убит Феркарт, у нас – Дрительм, Радклифф, Марквар, Рейеан и Бианка д’Эст… Контужена Трисс Меригольд, ранена Сабрина… Увидев трупы, Тиссая спохватилась, пыталась нас защищать, уговаривала Вильгефорца и Терранову… Вильгефорц отругал ее и поднял на смех. Тогда она убежала. Ох, Тиссая… Столько трупов…
– Что с девочкой и Йеннифэр?
– Не знаю. – Чародейка зашлась кашлем, сплюнула кровью. Дыхание было поверхностным и явно затрудненным. – После какого-то очередного взрыва я на мгновение потеряла сознание. Тот тип с меткой и его эльфы парализовали меня. Терранова сначала ударил меня ногой, а потом выкинул в окно.
– У тебя не только нога, Кейра. Сломаны ребра.
– Не бросай меня.
– Вынужден. Я за тобой вернусь.
– Как же…

Вначале был только мерцающий хаос, мигание теней, мешанина тьмы и света, хор неразборчивых, доносящихся из пучины голосов. Неожиданно голоса набрали силы, поднялся крик и гул. Свет превратился в огонь, пожирающий гобелены и ковры, обернулся снопами искр, брызнувшими, казалось, со стен, с балюстрад и с колонн, поддерживающих свод.
Цири задохнулась дымом и поняла, что это уже не сон.
Попыталась встать, опираясь на руки. Наткнулась ладонью на влагу, взглянула вниз. Она стояла на коленях в луже крови. Тут же лежало неподвижное тело эльфа.
– Встань.
Рядом стояла Йеннифэр, держа в руке кинжал.
– Госпожа Йеннифэр… где мы? Я ничего не помню…
Чародейка быстро схватила ее за руку.
– Я с тобой, Цири.
– Где мы? Почему все горит? Кто этот… ну, мертвец?
– Когда-то, столетия назад, я сказала тебе, что Хаос протягивает к тебе руки. Помнишь? Нет, вероятно, не помнишь. Этот эльф протянул к тебе руку. Пришлось убить его, потому что его хозяева только того и ждали, чтобы одна из нас выдала себя, воспользовавшись магией. И они дождутся, но не сейчас… Ты уже пришла в себя?
– Эти чародеи… – шепнула Цири. – В большой зале… Что я им говорила? И почему говорила? Я вовсе не хотела… Но вынуждена была говорить! Почему? Зачем, госпожа Йеннифэр?
– Тише, утенок. Я совершила ошибку. Идеальных людей не бывает.
Снизу донесся гул и ужасающий крик.
– Пошли. Быстрее. У нас нет времени.
Они побежали по коридору. Дым густел, душил, давил, слепил. Стены дрожали от взрывов.
– Цири. – Йеннифэр остановилась на перекрестье коридоров, сильнее сжала руку девочки. – Теперь послушай меня внимательно. Я должна здесь остаться. Видишь лестницу? Спустишься по ней…
– Нет! Не оставляй меня одну!
– Вынуждена. Повторяю: спустишься по этой лестнице. На самый низ. Там будут двери, за ними длинный коридор. В конце коридора конюшня, в ней стоит оседланный конь. Один. Только один. Выведешь его и сядешь. Это обученный конь, он служит гонцам, ездящим в Локсию. Знает дорогу, достаточно его подстегнуть. Когда будешь в Локсии, отыщешь Маргариту и отдашься под ее защиту. Не отходи от нее ни на шаг.
– Госпожа Йеннифэр! Нет! Я не хочу оставаться одна!
– Цири, – тихо сказала чародейка. – Когда-то я уже сказала тебе, что все, что я делаю, делается ради твоего блага. Поверь мне. Пожалуйста, поверь. Беги.
Цири уже была на лестнице, когда снова услышала голос Йеннифэр. Чародейка стояла около колонны, упершись в нее лбом.
– Я люблю тебя, доченька, – еле слышно шепнула она. – Беги.
Ее окружили на середине лестницы. Снизу два эльфа с беличьими хвостами на шапках, сверху человек в черной одежде. Цири не раздумывая перескочила через поручни и бросилась в боковой коридор. Они последовали за ней. Она была быстрее и запросто убежала бы, если б коридор не оканчивался оконным проемом.
Она выглянула. Вдоль стены шел каменный выступ шириной не больше двух ладоней. Цири перебросила ноги через подоконник и вышла. Отодвинулась от окна, прижалась спиной к стене. Вдалеке блестело море.
Из окна высунулся эльф. У него были светлые волосы и зеленые глаза, на шее – шелковый платок. Цири быстро отодвинулась, перемещаясь к другому окну. Но в него выглянул человек в черной одежде. У этого глаза были темные и отвратные, на щеке красовалось пятно.
– Ну вот и конец, девка!
Она глянула вниз. Под собой, очень далеко, увидела двор. А над двором, в каких-нибудь десяти футах ниже выступа, на котором она стояла, был мостик, соединяющий две галерейки. Только дело в том, что это не был мостик. Это были жалкие остатки мостика. Узкая каменная кладка с остатками разбитых поручней.
– Ну чего ждете? – крикнул человек с пятном. – Вылезайте и хватайте ее!
Светловолосый эльф осторожно поставил ноги на выступ, прижался спиной к стене. Протянул руку. Он был совсем близко.
Цири сглотнула. Каменная кладка, остатки мостика, была не уже балансира в Каэр Морхене, а она десятки раз прыгала на балансир, умела амортизировать прыжок и удерживать равновесие. Но ведьмачий балансир отделяли от земли четыре фута, а под каменным мостиком зияла пропасть настолько глубокая, что плиты двора казались меньше ладони.
Она прыгнула, опустилась, покачнулась, удержала равновесие, ухватилась за остатки поручней. Уверенным шагом достигла галереи. Не могла удержаться, обернулась и показала преследователям согнутую в локте руку, жест, которому ее научил краснолюд Ярпен Зигрин. Человек с отметиной громко выругался.
– Прыгай! – крикнул он светловолосому эльфу, стоящему на выступе. – Прыгай за ней!
– Да ты никак рехнулся, Риенс, – холодно сказал эльф. – Прыгай сам, если хочется.

Удача, как водится, недолго сопутствовала ей. Когда она сбежала с галереи и выбралась за стену, в кусты терновника, ее схватили. Схватил ее и сжал чертовски сильно невысокий полноватый мужчина с припухшим носом и разбитой губой.
– Ну и готово, – прошипел он. – Готово, пташечка!
Цири дернулась и взвыла, потому что руки, сжимавшие ей плечи, причинили дикую, лишающую силы боль. Мужчина захохотал.
– Не трепыхайся, серая пташка, не то подпалю тебе перышки. Ну-ка дай взглянуть на птенчика, столь милого сердцу Эмгыра вар Эмрейса, императора Нильфгаарда. И Вильгефорца тоже.
Цири перестала вырываться. Невысокий мужчина облизнул разбитую губу.
– Интересно, – снова зашипел он, наклоняясь к ней. – Вроде бы такая ценность, а я, понимаешь, не дал бы за тебя и ломаного гроша. Глянь ты, до чего ж обманчива бывает внешность. Ха! Ну-с, сокровище мое! А если б, к примеру, подарочек Эмгыру преподнесет не Вильгефорц, не Риенс, не тот модник в шлеме с перьями, а старый Терранова? Как отблагодарит Эмгыр старого Терранову? Что скажешь, пташечка? Ты же мастерица пророчествовать!
Его дыхание смердило невыносимо. Цири отвернулась, скривилась. Он понял ее неверно.
– Не щелкай на меня клювиком, пташечка. Я не боюсь птичек. Или надо бояться? Что скажешь, фальшивая ворожейка? Подставная прорицательница? Должен я бояться пташек?
– Должен, – шепнула Цири, чувствуя головокружение и неожиданно охвативший ее холод.
Терранова засмеялся, откинув голову назад. Смех перешел в вопль боли. Сверху опустилась большая серая сова и впилась ему когтями в глаза. Чародей выпустил Цири, резким движением сбросил с себя сову и тут же рухнул на колени, схватившись за лицо. Меж пальцев хлынула кровь. Цири вскрикнула, попятилась. Терранова отнял от лица окровавленные руки, диким, рвущимся голосом принялся было выкрикивать заклинания, но не успел. За его спиной возникла размытая фигура, ведьмачий клинок просвистел в воздухе и перерубил ему шею под самым затылком.

– Геральт!
– Цири!
– Отложите нежности на потом! – крикнула с каменной стены сова, оборачиваясь темноволосой женщиной. – Уходите! Сюда бегут «белки»!
Цири высвободилась из рук Геральта, глянула недоуменно. На сидящую на стене женщину-сову было страшно смотреть. Обожженная, обшарпанная, измазанная пеплом и кровью, она выглядела ужасно.
– Ты, маленькое чудовище, – сказала женщина-сова, глядя на нее сверху. – За твое несвоевременное прорицание тебя надо было бы… Но я кое-что обещала твоему ведьмаку, а я всегда держу слово. Я не смогла дать тебе Риенса, Геральт. Взамен даю ее. Живую. Бегите.

* * *

Кагыр Маур Дыффин аэп Кеаллах был взбешен. Девчонку, которую ему приказали схватить, он видел всего минуту, но не успел ничего предпринять, потому что эти чертовы чародеи распалили в Гарштанге такое пекло, что невозможно было что-либо сделать. Кагыр заплутал в дыме и пожаре, вслепую кружил по коридорам, метаясь по лестницам и галереям, проклиная Вильгефорца, Риенса, себя и весь мир.
От встреченного эльфа он узнал, что девчонку видели за стенами дворца, бегущей по дороге на Аретузу. И тут счастье улыбнулось Кагыру. Скоя’таэли обнаружили в конюшне оседланного коня.

– Беги быстрее, Цири. Они близко. Я задержу, а ты беги. Беги что есть мочи. Как на Мучильне!
– Ты тоже оставляешь меня одну?
– Я – следом. Только не оглядывайся!
– Дай мой меч, Геральт.
Он взглянул на нее. Цири невольно попятилась. Таких глаз у него она не видела никогда.
– Получив меч, ты вынуждена будешь убивать. Сможешь?
– Не знаю. Дай меч.
– Беги. И не оглядывайся.

На дороге зацокали копыта. Цири обернулась. И замерла, парализованная страхом.
Ее догонял черный рыцарь в шлеме, украшенном крыльями хищной птицы. Крылья шумели, развевался черный плащ, конские подковы выбивали искры из булыжников дороги.
Цири не могла пошевелиться.
Черный конь прорвался сквозь придорожные кусты, рыцарь громко крикнул. В крике этом была Цинтра. Ночь, смерть, кровь и пожар. Цири переборола обессиливающий страх и бросилась бежать. С разбегу перепрыгнула живую изгородь и упала на каменные плиты маленького дворика с бассейном и фонтаном. Отсюда не было выхода, дворик окружали высокие и гладкие стены. Конь захрипел у нее за спиной. Она попятилась, споткнулась и вздрогнула, уткнувшись спиной в твердую и податливую стену. Ловушка.
Хищная птица захлопала крыльями, срываясь в полет. Черный рыцарь рванул коня, перескочил через живую изгородь, отделяющую его от двора. Копыта зазвенели по плитам, конь поскользнулся, проехал, осев на зад. Рыцарь покачнулся в седле, наклонился. Конь вскочил, сбросив рыцаря. Латы загудели о камни. Однако рыцарь тут же поднялся, загородив Цири, втиснувшуюся в угол.
– Ты не прикоснешься ко мне! Никогда не прикоснешься ко мне! – крикнула она голосом, глухим от угрозы, припертая спиной к каменной стене.
– Должен. Я выполняю приказ.
Когда он протянул к ней руку, страх вдруг исчез, его место заняла дикая ярость. Напряженные, застывшие в предплечье мышцы заработали как пружины, все выученные в Каэр Морхене движения исполнились сами собою, гладко и плавно. Цири прыгнула, рыцарь кинулся на нее, но он не был готов к пируэту, с помощью которого она запросто вывернулась за пределы его рук. Меч взвыл и укусил, безошибочно попав между пластинами лат. Рыцарь покачнулся, упал на одно колено, из-под наплечника брызнула светло-красная струйка крови. Яростно вереща, Цири снова обошла его пируэтом, снова ударила, на этот раз прямо в купол шлема, повалив рыцаря на другое колено. Бешенство и злоба совершенно ослепили ее, она не видела ничего, кроме ненавистных крыльев. Посыпались черные перья, одно крыло отлетело, второе упало на окровавленный наплечник. Рыцарь, все еще тщетно пытаясь подняться, попробовал остановить клинок, схватив его железной перчаткой, но ведьмачье острие разрубило кольчугу и поранило руку. После очередного удара упал шлем. Цири отскочила, чтобы набрать инерции для последнего, смертельного удара.
И не ударила.
Не было черного шлема, не было крыльев хищной птицы, шум которых преследовал ее в ночных кошмарах. Больше не было черного рыцаря из Цинтры. Перед ней в луже крови стоял на коленях бледный темноволосый юноша с ничего не понимающими голубыми глазами и губами, искривленными гримасой ужаса. Черный рыцарь из Цинтры пал под ударами ее меча, перестал существовать, от жутких крыльев остались обрубленные перья. Изумленный, сжавшийся, истекающий кровью парнишка был никем. Она никогда раньше не видела его и не знала. Он был ей безразличен. В ней не было ни страха, ни ненависти. И она не хотела убивать.
Она бросила меч на плиты двора.
Повернулась, слыша крики скоя’таэлей, приближающихся со стороны Гарштанга. Поняла, что еще мгновение – и они окружат ее во дворе. Поняла, что нагонят на дороге. Необходимо было опередить их. Она подбежала к вороному коню, перебирающему подковами на плитах двора, криком послала его в галоп, на бегу заскакивая в седло.

– Оставьте меня… – простонал Кагыр Маур Дыффин аэп Кеаллах, отталкивая здоровой рукой поднимающих его эльфов. – Ничего не случилось! Пустяковая рана… Ловите ее! Ловите девчонку…
Один из эльфов крикнул, на лицо Кагыра брызнула кровь. Другой скоя’таэль покачнулся, закружился и упал на колени, обеими руками хватаясь за рассеченный живот. Остальные отскочили, рассыпались по дворику, сверкая мечами.
На них напало белоголовое чудовище. Прыгнуло со стены. С высоты, с которой невозможно было спрыгнуть, не сломав ног. Невозможно было опуститься мягко, завертеться в неуловимом глазами пируэте и за долю секунды убить. Но белоголовое чудовище совершило это. И начало убивать.
Скоя’таэли дрались ожесточенно. На их стороне было количественное преимущество. Но шансов не было никаких. На глазах Кагыра, широко раскрытых от ужаса, свершалась бойня. Сероволосая девочка, только что ранившая его, была быстрой, была невероятно ловкой, была словно кошка, защищающая котят. Но белоголовое чудовище, влетевшее между скоя’таэлями, было зерриканским тигром. Сероволосая девочка из Цинтры, которая по неведомой причине не убила его, казалась сумасшедшей. Белоголовое чудовище не было сумасшедшим. Оно было спокойным и холодным. Оно убивало спокойно и холодно.
У скоя’таэлей не было никаких шансов выжить. Один за другим они замертво валились на плиты двора. Но не отступали. Не убегали, даже оставшись вдвоем, и вновь и вновь нападали на белоголовое чудовище. На глазах Кагыра чудовище одному отрубило руку повыше локтя, другого как бы лишь мимолетно коснулось, однако этот почти незаметный удар отбросил эльфа назад, перекинул через парапет фонтана и повалил в воду. Вода выплеснулась через край бассейна карминной волной.
Эльф с отрубленной рукой стоял на коленях у фонтана, дурными глазами глядя на истекающую кровью культю. Белоголовое чудовище схватило его за волосы и быстрым движением меча перерезало горло. Когда Кагыр открыл глаза, чудовище уже было рядом.
– Не убивай… – прошептал рыцарь, отказавшись от попыток подняться со скользких от крови плит. Рассеченная сероволосой девочкой рука перестала болеть, занемела.
– Я знаю, кто ты, нильфгаардец. – Белоголовое чудовище пнуло шлем с обрубленными перьями. – Ты преследовал ее упорно и долго. Но больше ты не сможешь причинить ей зла.
– Не убивай…
– Почему? Ну, давай, хотя бы один факт в свою пользу! Хотя бы один! И поспеши.
– Это я… – прошептал Кагыр. – Это я вывез ее тогда из Цинтры. Из пожара… Я спас ее. Спас ей жизнь…
Когда Кагыр открыл глаза, чудовища уже не было, а он лежал во дворе один, окруженный трупами эльфов. Вода в фонтане играла, переливаясь через край, размывала кровь на плитах. Кагыр потерял сознание.

У основания башни пристроилось здание, образующее одну большую залу, вернее, нечто вроде атриума. Сплошь издырявленная крыша над перистилем, вероятно, иллюзорная, опиралась на колонны и пилястры, выполненные в виде скупо одетых кариатид с восхитительными бюстами. Точно такие же кариатиды поддерживали свод портала, в котором скрылась Цири. За порталом Геральт обнаружил лестницу, ведущую наверх, в башню.
Он выругался про себя, не понимая, зачем девочка побежала туда. Следуя за ней по стенам, он видел, как пал ее конь. Видел, как она ловко вскочила на ноги, но вместо того чтобы бежать по обвивающему вершину серпантину, вдруг помчалась наверх, в сторону одинокой башни. Лишь позже он обнаружил на дороге эльфов. Занятые обстрелом бегущих в гору людей эльфы не видели ни Цири, ни его. Из Аретузы приближалась помощь.
Он собирался последовать за Цири по лестнице, когда услышал шум. Сверху. Он быстро обернулся. Это была не птица.
Вильгефорц, полоща широкими рукавами, влетел сквозь дыру в потолке и медленно опустился на пол.
Геральт встал у входа в башню, вытянул меч и вздохнул. Он искренне надеялся, что драматическая финальная битва разыграется между Вильгефорцем и Филиппой Эйльхарт. Участвовать в таком представлении у него не было ни малейшего желания.
Вильгефорц отряхнул камзол, поправил манжеты, взглянул на ведьмака, прочел его мысли и вздохнул:
– Идиотский трагифарс.
Геральт не отозвался.
– Она вошла в башню?
Ведьмак не ответил. Чародей покачал головой.
– Вот тебе и эпилог. Конец венчает дело. А может, Предназначение? Знаешь, куда ведет эта лестница? В Тор Лара. В Башню Чайки. Оттуда нет выхода. Все кончено.
Геральт отступил так, чтобы его фланги были защищены поддерживающими портал кариатидами.
– Разумеется, – процедил он сквозь зубы, наблюдая за руками чародея. – Все кончено. Половина твоих сообщников перебита. Трупы стянутых на Танедд эльфов валяются до самого Гарштанга. Остальные сбежали. Из Аретузы приближаются чародеи и люди Дийкстры. Нильфгаардец, который должен был схватить Цири, вероятно, уже истек кровью. А Цири там, в башне. Говоришь, оттуда нет выхода? Рад слышать. Значит, туда есть только один вход. Тот, который загораживаю я.
Вильгефорц засопел.
– Ты неисправим. По-прежнему не умеешь правильно оценить обстановку. Капитул и Совет больше не существуют; армии императора Эмгыра идут на север; лишившиеся советов и помощи чародеев короли беспомощны, как дети. Под напором Нильфгаарда их королевства рухнут как песочные замки. Я предлагал тебе вчера и повторяю сегодня: присоединись к победителям. Наплюй на проигравших.
– Проиграл – ты. Для Эмгыра ты был всего лишь орудием. Ему нужна была Цири. Вот он и прислал этого юнца с крыльями на шлеме. Интересно б знать, как Эмгыр поступит с тобой, когда ему сообщат о провале твоей миссии.
– Стреляешь вслепую, ведьмак. И, естественно, мажешь. А если я тебе скажу, что не я Эмгырово орудие, а Эмгыр – мое?
– Не поверю.
– Будь рассудителен. Неужто ты действительно собираешься устроить театр, банальную сцену борьбы Добра и Зла? Повторяю вчерашнее предложение. Еще не поздно. Ты еще можешь выбирать, встать на соответствующую сторону…
– На ту, которую я сегодня немного… проредил?
– Не смейся, твои демонические ухмылки на меня не действуют. Несколько обезглавленных эльфов? Артауд Терранова? Мелочь, ничего не значащие фактики. Можно о них забыть.
– Конечно. Твой взгляд на мир мне известен. Смерть не имеет значения, верно? Тем более – чужая?
– Не будь банальным. Мне жаль Артауда, но что поделаешь? Назовем это… взаиморасчетами. В конце концов, я дважды пытался тебя прикончить. Эмгыр торопил, поэтому пришлось напустить на тебя убийц. Всякий раз я делал это с искренним нежеланием. Я, понимаешь ли, не теряю надежды, что когда-нибудь нас изобразят на одном полотне.
– Отбрось надежду, Вильгефорц.
– Убери меч. Войдем вместе в Тор Лара. Успокоим Дитя Старшей Крови, которая где-то там, наверно, умирает от страха. И уйдем отсюда. Вместе. Ты будешь рядом с ней. Увидишь, как исполняется ее Предназначение. А император? Ну что ж, император получит то, что хотел. Ведь я забыл тебе сказать, что хотя Кодрингер и Фэнн мертвы, но их дела и идеи по-прежнему живы и чувствуют себя неплохо.
– Врешь. Уходи. Пока я не наплевал тебе в рожу.
– Поверь, у меня действительно нет желания убивать тебя. Я вообще убиваю неохотно.
– Правда? А Лидия ван Бредевоорт?
– Не произноси этого имени, ведьмак, – поморщился чародей.
Геральт крепче сжал рукоять меча, насмешливо улыбнулся.
– Почему Лидия должна была умереть, Вильгефорц? Почему ты приказал ей умереть? Чтобы отвести внимание от себя, верно? Выгадать время, чтобы иммунизироваться на двимерит и послать телепатический сигнал Риенсу? Бедная художница Лидия с изуродованным лицом. Все знали, что она – ничего не значащая особа. Все. Кроме нее.
– Молчи.
– Ты убил Лидию, чародей. Воспользовался ею. А теперь хочешь воспользоваться Цириллой? С моей помощью? Нет. Ты не войдешь в Тор Лара.
Чародей отступил на шаг. Геральт напружинился, ожидая прыжка и удара. Но Вильгефорц не сделал ни того, ни другого. Он просто отвел руку немного в сторону, и Геральт тут же увидел, как в руке буквально из ничего материализовалась толстая шестифутовая палка.
– Знаю, – сказал магик, – что мешает тебе разумно оценить положение. Знаю, что усложняет и затрудняет тебе правильное видение будущего. Твое невежество, Геральт. Я отучу тебя от невежества. Отучу при помощи этой вот волшебной палочки.
Ведьмак прищурился, немного приподнял клинок.
– Дрожу от нетерпения.
Спустя несколько недель, уже исцеленный стараниями дриад и водой Брокилона, Геральт пытался сообразить, какую ошибку совершил во время боя. И пришел к выводу, что во время боя он не совершил никакой. Единственную ошибку он совершил перед боем. Следовало бежать еще до того, как бой начался.
Чародей был скор, палка так и вертелась в его руках. Тем большим было изумление Геральта, когда во время защиты меч и палка, столкнувшись, звякнули металлом. Но на долгое удивление времени не было. Вильгефорц напал, ведьмаку приходилось извиваться в вольтах и пируэтах. Он боялся парировать мечом. Чертова палка была железной, к тому же магической.
Четырежды он оказывался в позиции, пригодной для контрнападения и удара. Четырежды ударял. В висок, в шею, под мышку, в пах. Каждый удар мог быть смертельным. И каждый был парирован.
Ни один человек не сумел бы парировать такие выпады. Геральт понемногу начал понимать. Но было уже поздно.
Удара, которым чародей его достал, он не видел. Удар бросил его на стену. Он оттолкнулся спиной, но отскочить не успел, не успел сделать ложный выпад: удар лишил его дыхания. Он получил второй раз, в плечо, снова отлетел назад, сильно стукнулся затылком о выступающие груди кариатиды. Вильгефорц ловко подскочил, размахнулся и саданул его палкой в живот, под ребра. Колени мгновенно стали ватными, он упал. И это был конец боя. В принципе.
Стоя на коленях, он неловко пытался заслониться мечом. Клинок, застрявший между стеной и пилястром, переломился под ударом со стеклянным вибрирующим стоном. Он заслонил голову левой рукой, палка с размаху сломала ему кость предплечья. Боль ослепила.
– Я мог бы выдавить тебе мозг через уши, – очень издалека проговорил Вильгефорц. – Но ведь это был всего лишь урок. Ты ошибся, ведьмак, перепутал небо со звездами, отраженными ночью в поверхности пруда. Ага, тебя рвет? Прекрасно. Сотрясение мозга. Кровь из носа? Отлично. Ну, стало быть, до свидания. Когда-нибудь увидимся. Возможно.
Он уже не видел ничего и ничего не слышал. Тонул, погружался во что-то теплое. Думал, что Вильгефорц ушел, и поэтому удивился, когда по его ноге с размаху ударил железный стержень, круша основание бедренной кости.
Следующих ударов, даже если они и были, он уже не помнил.

– Держись, Геральт, не поддавайся, – беспрерывно повторяла Трисс Меригольд. – Держись. Не умирай… Прошу тебя, не умирай…
– Цири…
– Молчи. Сейчас я тебя отсюда вытащу. Держись… О боги, у меня нет сил…
– Йеннифэр… Я должен…
– Ничего ты не должен! Ничего ты не можешь! Держись, не поддавайся… Не теряй сознания… Не умирай, пожалуйста…
Она волокла его по полу, устланному трупами. Он видел свою грудь и живот, все в крови. Кровь текла из носа. Видел ногу. Она была вывернута под странным углом и казалась гораздо короче здоровой. Боли он не чувствовал. Ощущал лишь холод, все тело было холодным, одеревенелым и чужим. Его тошнило.
– Держись, Геральт. Из Аретузы идет помощь. Уже скоро…
– Дийкстра… Если Дийкстра на меня нападет… мне конец.
Трисс дико выругалась.
Она тащила его по лестнице. Сломанные нога и рука подскакивали на ступенях. Боль ожила, вгрызлась во внутренности, в виски, дошла до глаз, ушей, макушки. Он не кричал. Знал, что крик облегчит боль, но не кричал. Только раскрывал рот, это тоже приносило облегчение.
Услышал гул.
На верху лестницы стояла Тиссая де Врие. Волосы взлохмачены, лицо в пыли. Она подняла обе руки, ее ладони запылали. Она выкрикнула заклинание, а пляшущий на кончиках пальцев огонь ринулся вниз в виде ослепительного гудящего шара. Ведьмак услышал грохот рушащихся стен и дикие крики обожженных.
– Тиссая, нет! – отчаянно крикнула Трисс. – Не делай этого!
– Им сюда не войти, – проговорила Великий Магистр, не поворачивая головы. – Здесь – Гарштанг на острове Танедд. Никто не приглашал сюда королевских прихвостней, выполняющих приказы своих близоруких владык!
– Ты их убиваешь!
– Молчи, Трисс Меригольд! Покушение на единство Братства провалилось, островом по-прежнему владеет Капитул! Короли – руки прочь от Капитула! Это наш конфликт, и мы сами его разрешим! Решим свои проблемы, а потом положим конец вашей идиотской войне! Ибо на нас, чародеях, лежит ответственность за судьбы мира!
Из ее руки вырвалась новая шаровая молния, множественное эхо взрыва прокатилось меж колонн и каменных стен.
– Прочь! – крикнула она снова. – Вам нет хода сюда! Вон!
Крики внизу прекратились. Геральт понял, что нападающие отступили от лестницы, ретировались. Силуэт Тиссаи расплылся у него в глазах. Это была не магия. Он терял сознание.
– Беги отсюда, Трисс Меригольд, – услышал он слова чародейки, доносящиеся издалека, как из-за стены. – Филиппа Эйльхарт уже сбежала, убралась на своих птичьих крыльях. Ты была ее сообщницей в этом гнусном заговоре, я должна тебя покарать. Но уже достаточно крови, смерти, несчастий! Вон отсюда! Отправляйся в Аретузу, к своим сообщникам! Телепортируйся. Портал Башни Чайки больше не существует. Он рухнул вместе с башней. Можешь телепортироваться не страшась. Куда захочешь. Хоть к своему королю Фольтесту, ради которого ты предала Братство!
– Я не брошу Геральта… – прошептала Трисс. – Он не должен попасть в руки реданцев… Он тяжело ранен… У него внутреннее кровоизлияние… Но у меня больше нет сил! Нет сил, чтобы раскрыть телепорт! Тиссая! Помоги мне, прошу тебя!
Тьма. Пронизывающий холод. Издалека, из-за каменной стены голос Тиссаи де Врие:
– Я помогу тебе.

Глава пятая

ЭВЕРТСЕН Петер, род. в 1234, приспешник императора Эмгыра Деитвена и один из фактических творцов могущества Империи. Главный коморний армии во времена СЕВЕРНЫХ ВОЙН (см.); с 1290-го Верховный Имперский Казначей (коронный подскарбий). В последний период правления Эмгыра возведен в сан Коадьютора Империи. При императоре Морвране Воорысе, будучи несправедливо обвинен в злоупотреблениях, осужден, заключен в крепость, умер в 1301-м в замке Виннебург. Реабилитирован посмертно императором Йоанном Кальвейтом в 1328-м. 
Эффенберг и Тальбот
Encyclopaedia Maxsima Mundi, т. V

Трепещите, ибо близок Тот, Кто Уничтожит Народы. Земли ваши истопчет он и веревкою их отмерит. И разрушены будут города ваши и пустынны. Нетопырь, ворон и филин поселятся в домах ваших. И змей угнездится в них. 
Aen Ithlinnespeath

Командир отряда остановил лошадь, снял шлем, прошелся пальцами по редким, слипшимся от пота волосам.
– Приехали, – повторил он в ответ на вопросительный взгляд трубадура.
– Что? Как? – удивился Лютик. – Почему?
– Дале не поедем. Видите? Речка, что внизу блестит, энто Ленточка. Мы токмо до ей бралися вас провожать. Сталбыть, время возворотиться.
Солдаты, беспокойно осматриваясь, остановились позади. Ни один не слез с коня. Лютик заслонил глаза рукой, поднялся на стременах.
– Это где ж ты реку увидел?
– Внизу, говорю. Спускайтесь по яру, сразу попадете.
– Проводите хотя бы до берега, – возразил Лютик. – Покажите брод…
– Ну да! Было б чего указывать. С мая ни капли. Жаришша вонна, вот она, вода, сталбыть, и опала. Замелела Ленточка-то. В кажном месте конь перейдет…
– Я показывал вашему начальнику письмо от короля, – насупившись, сказал трубадур. – Он ознакомился, и я собственными ушами слышал, как он велел вам проводить меня до самого Брокилона. А вы хотите бросить меня здесь, в этой чащобе? А если я заблужусь?
– Не заблудите, – угрюмо буркнул подъехавший к ним солдат, который до сих пор молчал. – Не успеете заблудить-то. Сперва вас-то духобабья стрела отышшет.
– Ну и трусоваты же вы, – съязвил Лютик. – Ну и нагнали же на вас страху дриады. Ведь Брокилон только на том берегу Ленточки начинается. Ленточка – граница. Мы ее еще не пересекли!
– Ихая граница, – пояснил, оглядываясь, командир, – доходит дотудова, откудова ихие стрелы летят. Стрела, пушшенная с того берега, ежели крепко пустить, долетит аж до опушки, да ишшо и такую силу имет, штоб кольчугу продырявить. Вы-то уперлися, штобы туда иттить. Ваша шкура. А мне жизень мила. Я дале не пойду. Надыть мне башку в шершнево гнездо сувать-то?
– Я же вам объяснил, – Лютик сдвинул шапочку на затылок и выпрямился в седле, – что еду в Брокилон с миссией. Я, можно сказать, посол. Дриад не боюсь. Но прошу вас проводить меня до берега Ленточки. А вдруг да на меня в этих зарослях разбойники нападут?
Второй солдат, угрюмый, вымученно улыбнулся.
– Разбойники? Тута? Ясным днем? Ну, господин, днем тута духа живого не встренешь. Остатние времена духобабы пушшают стрелы в кажного, кто на берегу Ленточки кажется, а то, быват, и далеко на нашу сторону запушшают. Не-а, разбойников-то вы не бойтеся.
– Правда твоя, – подтвердил командир. – Шибко глупым должон быть разбойничек-то, штобы днем до Ленточки иттить. Да и мы-то не дурни. Сам-друг едете, без латов и оружия и на вояка, прошшенья просим, не смотритеся, за версту видать. Ну так вам, может, и пошшасливицца. А вот ежели духобабы узрят нас, конных, да с оружием, не видать нам солнца за стрелами-то летучими.
– М-да, трудное дело… – Лютик похлопал коня по шее, глянул вниз, в пойму. – Стало быть, еду один. Ну, бывайте, солдатики. Благодарю за сопровождение.
– Не тыркайтесь больно-то. – Угрюмый солдат глянул в небо. – Вечер рядом. Как туман с воды подымется, тут и ежжайте. Потому как, знаете…
– Что?
– В тумане-то выстрел понеуверенней. Ежели к вам судьба будет ласковой, промажет духобаба-то. Токмо что они, господин, редко мажут.
– Я ж говорю вам…
– Ну, ну, говорили, не забыл. Дескать, с мисьей к им едете. Но я вам кой-чего другого скажу: с мисьей ли, с процесьей, им все едино. Пустят в вас стрелу, и конец.
– Нанялись, что ль, пугать меня? – снова надул щеки поэт. – За кого вы меня принимаете, за городского писаку или как? Я, господа хорошие, видел больше битв, чем вы все, вместе взятые. И о дриадах тоже знаю побольше вас. Хотя бы то, что они никогда не стреляют без предупреждения.
– Было так-то, правда ваша, – тихо сказал командир. – Упреждали. Пустят стрелу в ствол либо на стежку, сталбыть, где энта стрела – тама и рубеж, дале – ни шагу. Ежели человек быстро заворотит, мог уйти целехоньким. Токмо ныне все иначей. Ныне они сразу шьют так, чтобы забить.
– С чего бы такое ожесточение?
– Вишь ли, – буркнул солдат, – оно вона как. Когда короли мир с Нильфгаардом заключили, то взялися сильно за эльфовы банды. Видать, здорово их прижали, потому как не проходит ночи, чтобы недобитки не сбегали через Бругге, в Брокилоне шукая схоронения. А когда наши эльфов гонют, то часом, быват, и с духобабами разделываются, которые из-за Ленточки на помочь идут. А бывало, и наше войско с разбегу в лес заглянет… Понятно?
– Понял. – Лютик внимательно глянул на солдата, покивал головой. – Преследуя скоя’таэлей, вы переходили Ленточку. Убивали дриад. И теперь дриады отвечают вам той же монетой. Война.
– Точно, господин. Война всамделишная. Всегда это была драка не на живот, а на смерть, но теперича-то уж и вовсе паршиво. Меж ними и нами – ненависть. Ишшо раз говорю: ежели нет нужды, не ездите туды.
Лютик сглотнул.
– В том-то и дело, – он выпрямился в седле, с большим трудом изобразив на лице воинственную мину, – что есть нужда. И я еду. Сейчас. Вечер не вечер, туман не туман, надо двигаться, коли долг призывает.
Годы тренировок взяли свое. Голос трубадура звучал красиво и грозно, сурово и холодно, звенел железом и мужеством. Солдаты взглянули на него с неприкрытым изумлением.
– Прежде чем двинетесь, – командир отстегнул от седла плоскую деревянную фляжку, – глотните первачу, милсдарь певун. Глотните…
– Легчей помирать будет, – угрюмо добавил другой, неразговорчивый.
Поэт отхлебнул из фляжки.
– Трус, – гордо возвестил он, как только перестал кашлять и отдышался, – умирает сто раз. Мужественный человек – лишь однажды. Но госпожа Фортуна благоприятствует смелым, трусов презирает. Так сказать, смелого стрелы боятся, смелого меч не берет.
Солдаты взглянули с еще большим восхищением. Они не знали и не могли знать, что Лютик цитирует слова известной в его стороне боевой песни, к тому же написанной не им.
– А вот этим, – поэт вытащил из-за пазухи звякнувший содержимым кожаный мешочек, – позвольте отблагодарить за эскорт. Прежде чем до форта доберетесь, прежде чем вас снова суровая служба-матка приласкает, загляните в кабак, выпейте за мое здоровье.
– Благодарим, господин. – Командир слегка покраснел. – Щедрый вы человек, а ведь мы… Прошшевайте и простите, что одного вас оставляем, но…
– Пустое. Ну, бывайте.
Бард лихо сдвинул шапочку на левое ухо, тронул коня пяткой и направился вниз по откосу, насвистывая известную исключительной непристойностью кавалерийскую песенку из «Свадьбы в Беллерлине».
– А корнет-то в замке болтал, – услышал он еще слова угрюмого, – мол, энто дармоед, трус и балда. А энто боевитый и храбрый господин, хоть и виршеплет.
– Истинная правда, – ответил командир. – Трусом-то его не назовешь, ничего не скажешь. Даже глазом не моргнул, это точно. Да ишшо и свишшет, слышь? Хо, хо… Слыхал, что говорит? Мол, послом идет. Не боись, кого-нито послом не назначут. Надыть голову иметь на плечах-то, штобы послом стать.
Лютик прибавил ходу, чтобы как можно скорее скрыться у них из глаз. Он не хотел подпортить только что заработанной репутации. А знал – долго ему не просвистеть, потому как не хватит уже влаги на пересохших от страха губах.
Яр был мрачный и влажный, мокрая глина и покрывающий ее ковер погнивших листьев приглушали звон копыт темно-гнедого мерина, которого поэт окрестил Пегасом. Пегас шел медленно, свесив голову. Это был один из тех немногих коней, которым все всегда без разницы.
Лес кончился, но от русла реки, обозначенного полосой ольх, Лютика еще отделяла широкая, заросшая камышами низинка. Поэт остановил коня. Внимательно осмотрелся, но ничего подозрительного не заметил. Напряг слух, но услышал только кваканье лягушек.
– Ну, коняга, двум смертям не бывать, – кашлянул он. – Вперед.
Пегас немного приподнял голову и вопросительно поставил торчком обычно отвисающие уши.
– Ты верно слышал. Вперед.
Мерин медленно двинулся, под копытами зачавкало болото. Лягушки длинными прыжками удирали из-под ног коня. В нескольких шагах перед ними с шумом и кряком поднялась утка, и сердце трубадура на мгновение остановилось, а потом взялось стучать очень быстро, как бы наверстывая упущенное. Пегас вообще не обратил на утку никакого внимания.
– Ехал герой… – пробормотал Лютик, вытирая залитую потом шею платочком, вытянутым из-за пазухи. – Ехал неустрашимо чрез урочище, не обращая внимания на скачущих земноводных и летающих драконов. Ехал себе и ехал. И доехал до бескрайних просторов…
Пегас фыркнул и остановился. Они были у реки. Камыши и очерет доходили выше стремени. Лютик отер пот со лба, повязал платок на шею. Долго, до слез, вглядывался в ольховник на противоположном берегу. Не заметил ничего и никого. Поверхность воды морщинили вытянувшиеся по течению водоросли, над ними шмыгали бирюзово-оранжевые зимородки. Воздух мерцал от туч насекомых. Рыбы заглатывали поденок, оставляя на воде большие круги.
Всюду, насколько хватал глаз, виднелись бобриные зарубки, кучки надкусанных веток, поваленные и обглоданные стволы, омываемые медленным течением. «Ну и бобров же тут, – подумал поэт, – невероятное богатство. И неудивительно. Никто не беспокоит чертовых древоточцев. Сюда не заходят ни бандиты, ни ловчие, ни бортники, даже вездесущие трапперы не устанавливают здесь силков. А те, которые пытались, получали стрелу в горло, и раки обгладывали их в прибрежном иле. А я, идиот, лезу сюда по доброй воле, сюда, на Ленточку, в реку, затянутую трупной вонью, которую не перебивает даже запах аира и мяты…»
Он тяжко вздохнул.
Пегас медленно ступил в воду передними ногами, опустил морду, пил долго, потом повернул голову и глянул на Лютика. Вода стекала у него с губ и ноздрей. Поэт покачал головой, снова вздохнул, громко потянул носом.
– И взглянул герой на бурлящую пучину, – продекламировал он тихонько, стараясь не стучать зубами. – Взглянул и двинулся вперед, ибо сердце его не ведало тревоги.
Пегас повесил голову и опустил уши.
– Тревоги не ведало, говорю.
Пегас тряхнул головой, звякнул кольцами поводьев и мундштука. Лютик ткнул его пяткой в бок. Мерин обреченно ступил в воду.
Ленточка была речкой мелкой, но сильно заросшей. Пока они добрались до середины русла, за ногами Пегаса уже заплетались длинные косы водорослей. Конь ступал медленно и с трудом, при каждом шаге пытаясь стряхнуть удерживающие его растения.
Прибрежные заросли и ольховник правого берега были уже недалеко, так недалеко, что Лютик почувствовал, как желудок опускается у него вниз, аж до самого седла. Он прекрасно понимал, что посередине реки, увязнувший в водорослях, он представляет собой прекрасную, не позволяющую промахнуться мишень. Глазами воображения он уже видел изгибающиеся дуги луков, напружинивающиеся тетивы и острые наконечники нацеленных в него стрел.
Он стиснул икрами бока коня, но Пегас начихал на это. Вместо того чтобы пойти быстрее, конь остановился и задрал голову. Яблоки будущих удобрений шлепнулись в воду. Лютик протяжно застонал.
– Смельчак, – пробормотал он, прикрывая глаза, – не смог форсировать бурлящих порогов. Погиб геройской смертью, пронзенный бесчисленными стрелами. Навечно поглотила его темно-синяя тонь, взяли в свои объятия водоросли, зеленые, как нефриты. Пропал по нему след всякий, осталось только конское говно, уносимое стремниной к далекому синему морю…
Пегас, которому, видимо, полегчало, без принуждения пошел резвее, а на прибрежной, свободной от водорослей быстрине даже позволил себе взбрыкнуть, в результате чего целиком вымочил Лютику ботинки и штаны. Поэт этого даже не заметил – картина нацеленных ему в живот стрел не покидала его ни на мгновение, а ужас ползал по спине и затылку словно огромная, холодная и скользкая пиявка. Потому что за ольховником, меньше чем в ста шагах, за сочной зеленой полосой трав вздымалась из вереска отвесная, черная, грозная стена леса.
Брокилон.
На берегу, в нескольких шагах ниже по течению, белел конский скелет. Крапива и очереты проросли сквозь клетку ребер. Валялось там еще немного других костей, поменьше, не похожих на конские. Лютик вздрогнул и отвернулся.
Подгоняемый пятками мерин с плеском и хлюпаньем выбрался на прибрежное болото, тина противно засмердела. Лягушки ненадолго прекратили музицировать. Стало очень тихо. Лютик прикрыл глаза. Больше он уже не декламировал, не импровизировал. Остался только холодный, отвратительный страх, ощущение сильное, но совершенно лишенное творческих посылов.
Пегас застриг ушами и бесстрастно пошлепал в сторону Леса Дриад, который многие именовали Лесом Смерти.
«Я пересек границу, – подумал поэт. – Сейчас все решится. Пока я был у реки и в реке, они еще могли проявлять великодушие. Но теперь… Теперь я – пришелец, чужак, незваный-непрошеный. Как и тот, чьи косточки… От меня тоже может остаться лишь скелет… Предостережение очередным… Если дриады здесь… Если они за мной наблюдают…»
Он вспомнил турниры лучников, ярмарочные конкурсы и стрелецкие смотры, соломенные щиты и манекены, утыканные и разорванные наконечниками стрел. Что чувствует человек, в которого попала стрела? Удар? Боль? А может… ничего?
Дриад либо не было поблизости, либо они еще не решили, как поступить с одиноким всадником, который, сказать по правде, хоть и подъехал к лесу физически живой, целый и невредимый, но зато полумертвый от страха. Путь к деревьям преграждала поросшая кустарником, ощетинившаяся корнями и ветками путаница бурелома, но у Лютика и без того не было ни малейшего желания подъезжать к самой опушке и уж тем более углубляться в лес. Он мог принудить себя к риску, но не к самоубийству.
Очень медленно слез с седла, привязал поводья к торчащему вверх корню. Обычно он так не делал – Пегас, как правило, не удалялся от хозяина. Однако Лютик не мог сказать, как конь поведет себя, услышав свист и жужжание стрел. До сих пор ни у него, ни у Пегаса не было оказии привыкнуть к таким звукам.
Он снял с луки седла лютню, уникальный, высокого класса инструмент с изящным грифом. «Презент от эльфки, – подумал он, поглаживая инкрустированное дерево. – Может случиться, что он вернется к Старшему Народу… Разве что дриады положат его рядом с моим трупом…»
Невдалеке лежало древнее, поваленное ветром дерево. Поэт присел на ствол, опер лютню о колено, облизнул губы, вытер вспотевшие ладони о штаны.
Солнце клонилось к закату. Над Ленточкой вздымался туман, серо-белым покрывалом затягивая луга. Становилось прохладнее. Прокурлыкали и улетели журавли, осталось лишь кваканье лягушек.
Лютик ударил по струнам. Раз, другой, третий. Покрутил колки, настроил инструмент и начал играть. А потом запел.

Yviss, m’evelienn vente caelm en tell
Elaine Ettariel Aep cor me lode deith ess’viell
Yn blath que me darienn Aen minne vain tegen a me
Yn toin av muireann que eveigh e aep llea…

Солнце скрылось за лесом. В тени гигантских деревьев Брокилона сразу же стало сумрачно.

L’eassan Lamm feainne renn, ess’ell
Elaine Ettariel,
Aep cor…

Нет, он не услышал. Он почувствовал присутствие.
– N’te mire daetre. Sh’aente vort.
– Не стреляй, – прошептал он, не оглядываясь. – N’aen aespar a me… Я пришел с миром…
– N’ess a tearth. Sh’aente.
Он послушался, хотя пальцы озябли и занемели на струнах, а песня с трудом пробивалась из горла. Но в голосе дриады не слышалось враждебности, а он, черт побери, был профессионалом.

L’eassan Lamm feainne renn, ess’ell,
Elaine Ettariel,
Aep cor aen tedd teviel e gwen
Yn blath que me darienn
Ess yn e evellien a me
Que sh’aent te caelm a’veann minne me stiscea…

На этот раз он позволил себе глянуть через плечо. То, что притаилось около ствола, очень близко, напоминало обмотанный плющом куст. Но это был не куст. У кустов не бывает таких огромных горящих глаз.
Пегас тихо фыркнул, и Лютик понял, что у него за спиной, в темноте кто-то поглаживает коня по ноздрям.
– Sh’aente vort, – снова попросила приткнувшаяся за его спиной дриада. Голос напоминал шум листвы, по которой скатываются капельки дождя.
– Я… – начал он, – я… Я друг ведьмака Геральта… Я знаю, что Геральт… Что Gnynbleidd находится у вас в Брокилоне. Я приехал…
– N’te dice’en. Sh’aente, va.
– Sh’aent, – мягко попросила из-за его спины другая дриада, чуть ли не одновременно с третьей. И, кажется, четвертой. Он не был уверен.
– Yea, sh’aente, taedh, – проговорило серебристым звучным голосом то, что еще минуту назад казалось поэту березкой, растущей в нескольких шагах от него. – Ess’laine… Taedh… Ты петь… Еще об Эттариэль… Да?
Он так и сделал.

Любить тебя – вот жизни цель,
Бесспорная, как смерть,
Прекрасная Эттариэль!
Позволь же мне посметь

В груди встревоженной нести
Воспоминаний клад.
От злого времени спасти
Твой голос, жест и взгляд.

И колдовской цветок, заклад
Любви и наших встреч,
Струящий сладкий аромат,
Не запрещай сберечь!

На нем крупинки серебра –
Поблескиванье рос.
Мне тайна чудится, игра
И откровенность слез.

На этот раз он услышал шаги.
– Лютик!
– Геральт!
– Да. Можешь больше не шуметь.

* * *

– Как ты меня отыскал? Как узнал, что я в Брокилоне?
– От Трисс Меригольд… Черт… – Лютик снова споткнулся и наверняка упал бы, если б идущая рядом дриада не поддержала его ловким приемом, удивительно сильным при ее небольшом росте.
– Gar’ean, taedh, – серебристо предостерегла она. – Va caelm.
– Спасибо. Тут ужасно темно… Геральт? Где ты?
– Здесь. Не отставай.
Лютик пошел быстрее, снова споткнулся и чуть не налетел на ведьмака, остановившегося перед ним. Дриады бесшумно миновали их.
– Ну и мрак… Далеко еще?
– Нет. Сейчас будем в лагере. Кто, кроме Трисс, знает, что я прячусь здесь? Ты кому-нибудь проболтался?
– Пришлось сказать королю Вензлаву. Необходим был пропуск через Бругге. Такие времена, что и не говори… Кроме того, нужно было согласие на вход в Брокилон. Но ведь Вензлав тебя любит и знает. Представь себе, он назначил меня послом. Я уверен, что он сохранит тайну, я его просил. Не злись, Геральт…
Ведьмак подошел ближе. Лютик не видел выражения его лица, видел только белые волосы и заметную даже в темноте многодневную белую щетину.
– Я не злюсь. – Геральт положил руку барду на плечо, и тому показалось, что холодный до того голос ведьмака немного изменился. – Я рад, что ты приехал. Курицын сын.

– Холодно тут, – вздрогнул Лютик, потрескивая ветками, на которых они сидели. – Может, костер разжечь?
– И не думай, – буркнул ведьмак. – Забыл, где находишься?
– Они до такой степени… – Трубадур пугливо осмотрелся. – Никакого огня, да?
– Деревья ненавидят огонь. Они тоже.
– Черт подери, так и сидеть в холоде? И в темноте? Руку вытянешь – собственных пальцев не видно…
– А ты не вытягивай.
Лютик вздохнул, ссутулился, потер локти. Было слышно, как сидящий рядом ведьмак переламывает пальцами тоненькие прутики.
В темноте неожиданно мигнул зеленый огонек. Вначале слабый и нечеткий, он быстро сделался ярче. Затем загорелись новые, сразу во многих местах, они двигались и танцевали, будто светлячки или болотные огни. Лес вдруг ожил мерцанием теней. Лютик стал различать силуэты окружающих их дриад. Одна приблизилась, поставила рядом с ними что-то похожее на подожженный клубок растений. Поэт осторожно протянул руку, поднес ладонь. Зеленый жар был совершенно холодным.
– Что это, Геральт?
– Гнилушка и разновидность мха, который растет только здесь, в Брокилоне. Они одни знают, как надо все это сплести, чтобы светило. Спасибо, Фаувэ.
Дриада не ответила, но и не ушла. Присела рядом. Ее лоб перехватывал венок, длинные волосы спадали на плечи. В слабом свете волосы казались зелеными, а может, и верно были такими. Лютик знал, что волосы у дриад порой бывают удивительного цвета.
– Taedh, – сказала она мелодично, подняв на трубадура глаза, горевшие на миниатюрном личике, пересеченном двумя параллельными, косо расположенными полосками маскировочной раскраски. – Ess’ve vort sh’aente aen Ettariel? Sh’aente a’vean vort?
– Нет… Может, потом, – мягко ответил он, старательно подбирая слова Старшей Речи. Дриада вздохнула, наклонилась, нежно погладила гриф лежащей рядом лютни, пружинисто встала. Лютик смотрел, как она уходит в лес, к другим, тени которых тихо покачивались в неярком свете зеленых фонариков.
– Как думаешь, я ее не обидел, а? – спросил он тихо. – Они разговаривают на своем диалекте, я не знаю вежливых форм…
– Проверь, не торчит ли у тебя нож в животе. – В голосе ведьмака не было ни издевки, ни улыбки. – Дриады реагируют на обиду тем, что всаживают нож в живот. Не бойся, Лютик. Похоже, они готовы простить тебе много больше, чем языковые ошибки. Концерт, который ты дал на опушке, явно пришелся им по вкусу. Теперь ты для них ard taedh, великий бард. Они ожидают продолжения «Цветка Эттариэли». Ты знаешь продолжение? Ведь баллада-то не твоя.
– Перевод мой. Я немного обогатил эльфью мелодию, не заметил?
– Нет.
– Так я и думал. К счастью, дриады лучше разбираются в искусстве. Где-то я вычитал, что они невероятно музыкальны. Вот я и разработал свой хитрый план, за который, кстати, ты меня все еще не похвалил.
– Хвалю, – сказал ведьмак, немного помолчав. – Действительно, ловко было задумано. Да и счастье тебе тоже подвалило. Как всегда. Их луки бьют точно в цель за двести шагов. Обычно дриады не ждут, пока кто-нибудь перейдет на их берег и начнет петь. Они очень восприимчивы к неприятным запахам. А после того как течение Ленточки унесет труп, у них в лесу не воняет.
– Ну-ну, – сглотнув, откашлялся поэт. – Главное – у меня получилось, и я нашел тебя. Геральт, как ты тут…
– Бритва есть?
– Бритва? Ну конечно.
– Утром одолжишь? Эта борода у меня уже в печенках сидит.
– А у дриад не было… Хм… Ну конечно, верно, им бритвы ни к чему. Конечно, одолжу. Слушай, Геральт?
– А?
– У меня с собой нет ничего съестного. Как ты думаешь, ard taedh, великий бард, может в гостях у дриад рассчитывать на ужин?
– Они не ужинают. Никогда. А стражницы на границе Брокилона и не завтракают. Придется тебе поститься до обеда. Я уже привык.
– Но когда мы доберемся до их столицы, до их знаменитой, укрытой в чащобе Дуен Канелли…
– Мы туда не доберемся, Лютик.
– То есть? Я думал… Но ты же… Ведь они предоставили тебе убежище. Ведь они… тебя… уважают.
– Точно сказано.
Молчали долго.
– Война, – сказал наконец поэт. – Война, ненависть и презрение. Всюду. Во всех сердцах.
– Поэтизируешь.
– Да так оно и есть.
– Точно. Ну говори, с чем прибыл. Рассказывай, что творилось в мире, пока меня здесь штопали.
– Сначала, – наконец сказал поэт, – расскажи-ка, что в действительности произошло в Гарштанге.
– А Трисс не рассказывала?
– Рассказывала. Но мне хотелось бы услышать твою версию.
– Если ты знаешь версию Трисс, значит, знаешь более подробную и наверняка более точную. Расскажи, что случилось потом, когда я уже был в Брокилоне.
– Геральт, – шепнул Лютик, – честное слово, я не знаю, что сталось с Йеннифэр и Цири… Никто не знает. Трисс тоже…
Ведьмак резко пошевелился, хрустнули ветки.
– Разве я о Цири или Йеннифэр спрашиваю? – бросил он изменившимся голосом. – Расскажи о войне.
– Ты ничего не знаешь? До тебя никакие вести не дошли?
– Дошли. Но я хочу услышать все от тебя. Ну же, говори.
– Нильфгаардцы, – начал бард, немного помолчав, – напали на Лирию и Аэдирн. Без объявления войны. Поводом якобы стало нападение войск Демавенда на какой-то пограничный форт в Доль Ангре во время сборища чародеев на Танедде. Некоторые утверждают, что это была провокация и все устроили нильфгаардцы, переодетые в солдат Демавенда. Как там было в натуре, нам никогда не узнать. Во всяком случае, реакция Нильфгаарда была молниеносной и массированной: границу перешла могучая армия, которую накапливали в Доль Ангре никак не меньше нескольких недель, а то и месяцев. Спалля и Скалля, две лирийские пограничные крепости, были взяты с ходу, всего за три дня, Ривия подготовилась к многомесячной осаде, а капитулировала через два дня под давлением цеховиков и купечества, которым пообещали, что если они откроют ворота и дадут откупного, то их не станут грабить.
– Обещание сдержали?
– Да.
– Интересно. – Голос ведьмака снова немного изменился. – Сдерживать обещания в нынешние времена? Уж не говоря о том, что раньше и не думали давать таких обещаний, да никто их и не ожидал. Ремесленники и купцы не отворяли крепостных ворот, защищали их, каждый свою башню или навесную бойницу.
– У денег нет родины, Геральт. Купцам без разницы, под чьим правлением деньгу зашибать. А нильфгаардскому палатину без разницы, из кого он будет выколачивать налоги и подати. Мертвые купцы денег не куют и налогов не платят.
– Дальше.
– После капитуляции Ривии армии Нильфгаарда быстро пошли на север, почти не встречая сопротивления. Войска Демавенда и Мэвы отступили, не сумев организоваться для решительной битвы. Нильфгаардцы дошли до Альдерсберга. Чтобы не допустить блокады крепости, Демавенд и Мэва решили принять бой. Позиция их армий оставляла желать лучшего… Черт, если б было больше света, я б тебе начертил…
– Не черти. И сокращайся. Кто победил?

– Слышали, господа? – Один из регистрантов, задыхающийся и потный, пробился сквозь группу, окружающую стол. – Прибыл гонец с поля боя! Победа наша! Бой выигран! Победа! Наш, наш сегодня день! Побили мы врага, разбили наголову!
– Тише, – поморщился Эвертсен. – Голова раскалывается от ваших воплей. Да слышали мы, слышали. Побили мы врага. Наш сегодня день. Наше поле и победа наша. Тоже мне – сенсация!
Коморники и регистранты удивленно уставились на начальника.
– Вы не радуетесь, милсдарь коморный?
– Радуюсь, но умею делать это тихо и без надрыва.
Регистранты молча переглянулись. «Щенки, – подумал Эвертсен. – Возбужденные сопляки. Впрочем, им я не удивляюсь, но, извольте, там, наверху, даже Мэнно Коегоорн и Элан Трахх, да что там, даже седобородый генерал Брайбан верещат, прыгают от радости и дубасят друг друга по спинам. Виктория! Победа! Наш день! А чей он должен быть? Королевства Аэдирн и Лирия вместе сумели мобилизовать три тысячи конных и десять тысяч пехоты, из которых одна пятая в первые же дни наступления была отрезана и блокирована в фортах и крепостях. Часть оставшейся армии им пришлось вывести из боя для защиты флангов, которым угрожали глубокие рейды нашей легкой кавалерии и диверсионные уколы отрядов скоя’таэлей. Оставшиеся пять или шесть тысяч – из них не больше тысячи двухсот рыцарей – приняли бой на полях под Альдерсбергом. Коегоорн бросил на них тринадцатитысячную армию, в том числе десять тысяч хоругвей латников, цвет нильфгаардского рыцарства. А теперь радуется, вопит, колотит маршальским жезлом по ляжке и требует пива… Виктория! Победа! Тоже мне – сенсация!»
Решительным движением он смел в кучу и собрал покрывающие стол карты и записи, поднял голову, осмотрелся, потом резко сказал:
– Слушайте мои распоряжения.
Подчиненные замерли в ожидании.
– Каждый из вас слушал вчерашнее выступление фельдмаршала Коегоорна перед хорунжими и офицерами. Посему обращаю ваше внимание, милостивые государи, на то, что все, что маршал говорил военным, нас не касается. У вас будут другие задания и другие распоряжения. Мои.
Эвертсен задумался, потер лоб.
– «Мир хижинам, война крепостям, – сказал вчера командирам Коегоорн. – Вам известен такой принцип. Этому вас учили в военной академии. Принцип этот действовал до сегодняшнего дня. С завтрашнего вы должны его забыть. С завтрашнего дня вы обязаны руководствоваться другим принципом, который отныне станет девизом нашей войны. Девиз этот и мой приказ таковы: война всему живому. Война всему, что горит. Вы должны оставлять за собой выжженную землю. С завтрашнего дня мы переносим войну за пределы той линии, за которую отойдем после подписания мирного договора. Мы отойдем, но там, за линией, должна остаться выжженная земля. Королевства Аэдирн и Лирия должны быть превращены в пепел! Вспомните Содден! Сегодня пришел час возмездия!» Так сказал фельдмаршал.
Эвертсен громко откашлялся.
– А теперь мой приказ: прежде чем войска оставят за собой выжженную землю, мы должны вытянуть из этой земли и этой страны все, что удастся, все, что может приумножить богатства нашей родины. Ты, Авдегаст, займешься погрузкой и вывозом уже собранных и складированных плодов земли. То, что еще на полях и чего не уничтожат героические рыцари Коегоорна, следует собрать.
– У меня мало людей, милсдарь коморный…
– А пленные зачем? Гоните их на работу. Мардер и ты… забыл, как тебя кличут…
– Гельвет. Эван Гельвет, милсдарь коморный.
– Займетесь живым инвентарем. Собрать в стада, согнать в предназначенные пункты на карантин. Остерегаться ящура и других болезней. Больную либо подозрительную скотину забить, трупы сжечь. Остальное гнать на юг назначенными путями. Ясно?
– Так точно.
«Теперь специальные задания, – подумал Эвертсен, приглядываясь к подчиненным. – Кому их поручить? Все младенцы, молоко на губах не обсохло, почти ничего в жизни не видели, не испытали… Эх, мне б сейчас тех старых, бывалых коморников и регистрантов… Войны, войны, постоянные войны… Солдаты гибнут во множестве и часто, но и коморники, с учетом соотношения, тоже ненамного реже. Но среди воинов незаметен урон, потому что армия постоянно пополняется, ибо каждый хочет быть воином. А кто хочет быть коморником либо регистрантом? Кто, вернувшись, на вопрос сына, что он делал на войне, захочет ответить, как корцем измерял зерно, пересчитывал вонючие кожи и взвешивал воск, как вел по разъезженным, покрытым воловьими лепешками дорогам колонну заполненных трофеями телег, погонял мычащие и блеющие стада, глотая пыль, вонь и мух…
Специальное задание. Плавильня в Гулете с огромными печами, плавильня гальмея и большая кузня в Эйсенлаане, три тысячи пудов готовой продукции. Литейные мастерские и шерстяные мануфактуры в Альдерсберге. Солодовни, винокурни, ткацкие и красильные мастерские в Венгерберге…
Демонтировать и вывезти. Так приказал император Эмгыр, Белое Пламя, Пляшущее на Курганах Врагов. Двумя словами: демонтировать и вывезти, Эвертсен.
Приказ есть приказ. Прииски и их добычу. Монеты. Драгоценности. Произведения искусства. Но этим займусь я сам. Лично».

Рядом со стоящими на горизонте черными столбами дыма выросли новые. И опять. И снова. Армия осуществляла приказы Коегоорна. Королевство Аэдирн превращалось в страну пожаров и пожарищ.
По дороге, фурча и вздымая тучи пыли, тащилась длинная колонна штурмовых машин. На все еще обороняющийся Альдерсберг. И на Венгерберг, столицу короля Демавенда.
Петер Эвертсен смотрел и считал. Рассчитывал. Пересчитывал. Петер Эвертсен был Верховным Имперским Казначеем, во время войны – первым коморником армии. Он исполнял обязанности двадцать пять лет. Расчеты и подсчеты были его жизнью.
Стенобойная машина стоит пятьсот флоренов, осадная башня – двести, камнемет – минимум сто пятьдесят, самая простая баллиста – восемьдесят. Обученная прислуга получает десять с половиной флоренов месячного жалованья. Колонна, которая тащится на Венгерберг, обходится, считая лошадей, волов и мелкое оборудование, самое меньшее в триста гривен. Из гривны, иначе – марки чистого золотого песка, весящей полфунта, чеканят шестьдесят флоренов. Годовая добыча крупных приисков – пять-шесть тысяч гривен…
Осадную колонну обошла легкая кавалерия. По значкам на штандартах Эвертсен распознал тактическую хоругвь князя Виннебурга, одну из переброшенных из Цинтры. Да, подумал он, этим будет чем поживиться. Битва выиграна, аэдирнская армия рассеяна. Резервные отряды в тяжелые бои с регулярными войсками не бросят. Будут преследовать отступающих, уничтожать разрозненные, потерявшие командиров группы, убивать, грабить и жечь. Радуются, потому что наклевывается приятная, веселая войнишка. Войнишка, на которой не перетрудишься. И на которой не убьют.
Эвертсен подсчитывал.
Тактическая хоругвь состоит из девяти обычных хоругвей и насчитывает две тысячи конных. Хоть солдаты Виннебурга скорее всего уже не будут участвовать в крупных боях, все же в стычках поляжет не меньше одной шестой состава. Потом будут лагеря и биваки, отравленная пища, грязь, вши, комары, протухшая вода. Неизбежно начнутся тиф, дизентерия, малярия, которые унесут еще не меньше четверти. К этому надо прибавить общим счетом непредвиденные несчастные случаи, обычно около пятой части состава. Домой вернутся восемьсот. Не больше. А скорее всего – и того меньше.
Веселая войнишка.
По большаку прошли очередные хоругви, за кавалерией появились пехотные корпуса. Маршировали лучники в желтых куртках и круглых шлемах, арбалетчики в плоских касках, щитники и пикинеры. За ними тяжело шагали латники, закованные в броню как раки, ветераны из Виковаро и Этолии, дальше – разномастная толпа: кнехты из Метинны, наемники из Турна, Мехта, Гесо и Эббинга.
Несмотря на жару, подразделения двигались в меру бодро, вздымаемая солдатскими ботинками пыль клубилась над дорогой. Грохотали барабаны, развевались штандарты, покачивались и блестели наконечники пик, копий, алебард и гизарм. Солдаты шли в меру резво и весело. Маршировала армия победителей. Непобежденная армия. Дальше, парни, вперед, в бой! На Венгерберг! Прикончить врага, отомстить за Содден! Повоевать на славу, набить мешки добычей и домой, домой!
Эвертсен глядел. И подсчитывал.

* * *

– Венгерберг пал через неделю, – докончил Лютик. – Ты удивишься, но тамошние цеховики доблестно и до конца защищали башни и назначенные им отрезки стен. Поэтому нильфгаардцы вырезали все отряды и всех жителей города, что-то около шести тысяч человек. Когда об этом узнали, началось великое бегство. Разгромленные полки и гражданское население в массовом порядке двинулись в Темерию и Реданию. Толпы беженцев тянулись по Долине Понтара и перевалам Махакама. Но не всем удалось уйти. Конные разъезды нильфгаардцев следовали за ними, отрезали дорогу к бегству… Знаешь, что им было нужно?
– Нет. Я в этом не разбираюсь… Я не знаток войн, Лютик.
– Пленники. Рабы. Нильфгаардцы хотели захватить в неволю как можно больше людей. Для Нильфгаарда это самая дешевая рабочая сила. Поэтому они так активно преследовали беглецов. Это была хорошо организованная гигантская охота. Ведь армия бежала, а уходящих людей никто не защищал.
– Никто?
– Почти никто.

– Не успеем, – закашлялся Виллис, оглядываясь. – Не успеем уйти… Дьявольщина, граница уже так близко… Так близко…
Райла привстала в стременах, глянула на большак, извивающийся меж покрытых лесом взгорий. Дорога, сколько хватал глаз, была усеяна брошенным имуществом, трупами лошадей, сдвинутыми на обочины телегами и колясками. Сзади, из-за лесов, вздымались в небо черные столбы дымов. Был слышен приближающийся гул, нарастающие звуки боя.
– Приканчивают арьергард… – Виллис отер с лица сажу и пот. – Слышишь, Райла? Они нагнали арьергард и вырезают всех до одного! Нам не успеть!
– Теперь – мы арьергард, – сухо сказала наемница. – Теперь наша очередь.
Виллис побледнел, кто-то из прислушивавшихся солдат громко вздохнул. Райла дернула поводья, развернула тяжело хрипящего, с трудом поднимающего голову коня.
– В любом случае убежать не успеем, – сказала она спокойно. – Кони вот-вот падут. Прежде чем мы доберемся до перевала, они догонят нас и зарубят.
– Бросим все и скроемся в лесу, – сказал Виллис, не глядя на нее. – По одному, каждый за себя. Может, удастся… выжить.
Райла не ответила, глазами и движением головы указала на перевал, на дорогу, на последние группки длинной колонны беженцев, тянущихся к границе. Виллис понял. Грязно выругался, соскочил с седла, покачнулся, оперся на меч.
– Спешиться! – хрипло крикнул он солдатам. – Перекрыть большак чем только можно. Ну чего уставились? Двум смертям не бывать… Мы – армия! Мы – арьергард! Мы должны остановить преследователей, задержать хоть ненадолго…
Он умолк.
– Если мы ненадолго задержим преследователей, люди успеют перейти в Темерию, на ту сторону гор, – докончила Райла, тоже слезая с коня. – Там – женщины и дети. Ну что таращитесь? Это наше ремесло. За это нам платят, забыли?
Солдаты переглянулись. Несколько мгновений Райла думала, что они все-таки сбегут, поднимут мокрых измученных коней на последний невероятный рывок, погонят их вслед за колонной беженцев, к спасительному перевалу. Она ошиблась. Она плохо их знала.
Солдаты перевернули на дорогу воз. Быстро возвели баррикаду. Кустарную, невысокую. Совершенно недостаточную.
Долго ждать не пришлось. В ущелье, спотыкаясь, храпя, разбрасывая хлопья пены, влетели два коня. Наездник был только на одном.
– Блайс!
– Готовьтесь… – Наемник сполз с седла на руки солдат. – Готовьтесь, мать вашу… Они совсем близко…
Конь захрапел, сделал несколько танцевальных движений, упал на зад, тяжело рухнул на бок, дернулся, вытянул шею, протяжно заржал.
– Райла… – прохрипел Блайс, отводя глаза. – Дайте… Дайте мне что-нибудь. Я потерял меч…
Воительница, глядя на упирающиеся в небо дымы пожаров, указала головой на топор, лежащий у перевернутого воза. Блайс схватил оружие, покачнулся. Левая штанина пропиталась кровью.
– Что с остальными, Блайс?
– Вырезали, – простонал наемник. – Всех. Весь отряд… Райла, это не нильфы… Это «белки»… Нас догоняли эльфы. Скоя’таэли идут первыми, перед нильфгаардцами.
Один из солдат душераздирающе крикнул, второй тяжело опустился на землю, закрыв лицо руками. Виллис выругался, подтянул ремни полулат.
– По местам! – крикнула Райла. – За баррикаду! Им нас живыми не взять. Обещаю!
Виллис сплюнул, быстро сорвал с наплечника трехцветную черно-красно-золотую кокарду специальных войск короля Демавенда, кинул ее в заросли. Райла, разглаживая и очищая от грязи и пыли свою кокарду, криво усмехнулась:
– Не знаю, поможет ли это тебе, Виллис. Не знаю.
– Ты обещала, Райла.
– Обещала. И обещание выполню. По местам, парни! Арбалеты и луки к бою!
Да, долго ждать не пришлось.
После того как они отразили первую волну, их осталось лишь шестеро. Бой был кратким, но яростным. Мобилизованные из Венгерберга солдаты дрались как дьяволы, остервенением не уступая наемникам. Ни один не хотел попасть живым в руки скоя’таэлей. Предпочитали умереть в бою. И умирали, пронзенные стрелами, умирали от ударов копий и мечей. Блайс умер лежа, зарезанный кинжалами двух эльфов, которые свалились на него, спрыгнув с баррикады. Ни один не поднялся. У Блайса тоже был кинжал.
Скоя’таэли не дали им передохнуть. Навалилась другая группа. Виллис, получив третий раз копьем, успел только крикнуть:
– Райла! Капитан! Ты обещала!
Наемница, уложив очередного эльфа, быстро обернулась.
– Прощай, Виллис. – Она уперла лежащему острие меча чуть пониже грудной кости и резко нажала. – Встретимся в аду!
Через минуту она осталась одна. Скоя’таэли охватили ее со всех сторон. Воительница, вымазанная кровью с головы до ног, подняла меч, закружилась, взмахнула черной косой. Она стояла среди трупов, страшная, скривившаяся как демон. Эльфы попятились.
– Идите! – крикнула она дико. – Ну чего ждете! Вам не взять меня живой. Я – Черная Райла!
– Glaeddyv vort, beanna, – спокойно сказал светловолосый красивый эльф с лицом херувима и огромными васильковыми глазами ребенка. Он выдвинулся из-за окружающих ее, но все еще мнущихся скоя’таэлей. Его снежно-белый конь хрипел, мотал головой вверх-вниз, энергично роя копытами напоенный кровью песок большака.
– Glaeddyv vort, beanna, – повторил наездник. – Брось меч, женщина.
Наемница жутко расхохоталась, отерла лицо отворотом перчатки, размазывая пот, смешанный с пылью и кровью.
– Мой меч слишком дорого мне обошелся, чтобы бросаться им, эльф! – крикнула она. – Чтобы его взять, тебе придется ломать мне пальцы! Я – Черная Райла! Ну иди же!
Долго ждать не пришлось.

– И никто не пришел Аэдирну на помощь? – спросил ведьмак после долгого молчания. – Ведь, кажется, существовали какие-то союзы. Договоры о взаимопомощи… Пакты…
– В Редании, – откашлялся Лютик, – хаос после смерти Визимира. Ты знаешь, что король Визимир убит?
– Знаю.
– Правление взяла на себя королева Гедвига, но в стране возникла неразбериха. И террор. Охота на скоя’таэлей и нильфгаардских шпиков. Дийкстра мотается по всей стране, эшафоты не просыхают от крови. Дийкстра все еще не может ходить. Его носят в паланкине.
– Догадываюсь. Он преследовал тебя?
– Нет. Мог, но не преследовал. А, не важно. Во всяком случае, погруженная в хаос Редания не в состоянии была выставить армию, которая могла бы поддержать Аэдирн.
– А Темерия? Почему король Фольтест Темерский не поддержал Демавенда?
– Как только началась агрессия в Доль Ангре, – тихо сказал Лютик, – Эмгыр вар Эмрейс направил посольство в Вызиму…

– К черту, – прошипел Бронибор, глядя на закрытую дверь. – О чем они так долго болтают? Почему Фольтест вообще снизошел до переговоров? Принял этого нильфгаардского пса? Его надо было обезглавить и голову отослать Эмгыру! В мешке!
– О Боже, комес, – поперхнулся жрец Виллимер. – Это же посол! Персона посла священна и неприкосновенна! Не годится…
– Ах, не годится? Я скажу вам, что годится, а что не годится! Не годится бездействовать и посматривать, как агрессор опустошает страны, с которыми мы в союзе! Лирия пала. Аэдирн вот-вот падет! Демавенд в одиночку Нильфгаарда не сдержит! Необходимо немедленно выслать в Аэдирн экспедиционный корпус, надо облегчить положение Демавенда ударом на левый берег Яруги! Там мало войск, большую часть они перебросили в Доль Ангру! А мы тут совещаниями балуемся! Вместо того чтобы бить, болтаем. Да еще нильфгаардского посла принимаем!
– Замолчите, комес. – Князь Эревард из Элландера окинул старого вояку холодным взглядом. – Это политика. Надо учиться видеть немного дальше конских ноздрей и своего копья. Посла надобно выслушать. Император Эмгыр выслал его к нам не без причины.
– Ясно, не без причины, – проворчал Бронибор. – Эмгыр сейчас громит Аэдирн и знает, что если вступим мы, а с нами и Редания и Каэдвен, то мы разобьем его, выкинем за Доль Ангру, в Эббинг. Знает, что если мы ударим на Цинтру, то угодим ему в незащищенный живот, заставим драться на два фронта! Он этого боится! Поэтому пытается напугать нас, чтобы мы не вступали в войну! Именно с таким заданием сюда приехал нильфгаардский посол.
– Стало быть, надлежит выслушать посла, – повторил князь. – И принять решение, соответствующее интересам нашего королевства. Демавенд безрассудно спровоцировал Нильфгаард и теперь пожинает плоды. А я вовсе не тороплюсь помирать за Венгерберг. То, что творится в Аэдирне, – не наши проблемы.
– Не наши? Да что вы, сто тысяч чертей, плетете? То, что нильфгаардцы уже в Лирии и Аэдирне, на правом берегу Яруги, что нас отделяет от них только лишь Махакам, вы называете не нашими проблемами? Надо не иметь ни крупицы разума, чтобы…
– Прекратите, – остановил Виллимер. – Ни слова больше. Король идет.
Двери залы отворились. Члены королевского Совета встали, отодвигая стулья. Многие стулья пустовали. Командующий наемными войсками и большинство командиров были при подразделениях в Долине Понтара, в Махакаме и у Яруги. Пустовали также стулья, обычно занятые чародеями. Чародеи… «Да, – подумал жрец Виллимер, – местам, которые занимают здесь, при королевском дворе в Вызиме, чародеи, долго оставаться незанятыми. Как знать, не навсегда ли?»
Король Фольтест быстро пересек залу, остановился у трона, но не сел, только наклонился, оперся руками о сиденье. Он был очень бледен.
– Венгерберг осажден, – тихо произнес король Темерии, – и падет с минуты на минуту. Нильфгаард безостановочно идет на север. Окруженные полки еще бьются, но это уже ничего не изменит. Аэдирн потерян. Король Демавенд бежал в Реданию. Судьба королевы Мэвы неизвестна.
Совет молчал.
– На нашу восточную границу, то есть на устье Долины Понтара, нильфгаардцы выйдут через несколько дней, – продолжал Фольтест так же тихо. – Хагга, последняя крепость Аэдирна, долго не продержится. А Хагга – это уже наша восточная граница. И на нашей южной границе произошло нечто очень скверное. Король Эрвилл из Вердэна присягнул на верность императору Эмгыру. Открыл ворота и сдал крепости в устье Яруги. В Настроге, Розроге и Бодроге, которые должны были защищать наш фланг, теперь размещены нильфгаардские гарнизоны.
Совет молчал.
– Благодаря этому, – продолжал Фольтест, – Эрвилл сохранил королевский титул, но его сюзереном стал Эмгыр. Так что формально Вердэн все еще королевство, но практически он – нильфгаардская провинция. Вы понимаете, что это означает? Ситуация изменилась на обратную. Вердэнские крепости в устье Яруги – в руках Нильфгаарда. Я не могу приступить к форсированию реки. И не могу ослабить стоящую там армию, формируя корпуса, которым следовало бы вступить в Аэдирн и поддержать армии Демавенда. Я не могу этого сделать. На мне лежит ответственность за страну и подданных.
Совет молчал.
– Император Эмгыр вар Эмрейс, – продолжал король, – предложил мне… заключить пакт. Я принял предложение. Сейчас я изложу вам, в чем суть этого пакта. А вы, выслушав меня, поймете… Признаете, что… Скажете…
Совет молчал.
– Скажете… – закончил Фольтест, – скажете, что я принес вам мир.

– Итак, Фольтест поджал хвост, – буркнул ведьмак, переламывая пальцами очередной прутик. – Стакнулся с Нильфгаардом. Бросил Аэдирн на произвол судьбы…
– Да, – подтвердил поэт. – Однако ввел войска в Долину Понтара, обложил и занял крепость Хаггу. А нильфгаардцы не вошли на перевалы Махакама и не пересекли Яругу в Соддене, не напали на Бругге, который после капитуляции и действий Эрвилла взяли в клещи. Несомненно, такова была цена нейтралитета Темерии.
– Цири была права, – прошептал ведьмак. – Нейтралитет… Нейтралитет, как правило, бывает подлым.
– Что?
– Ничего. А Каэдвен, Лютик? Почему Хенсельт из Каэдвена не поддержал Демавенда и Мэву? Ведь у них был союз, их объединял пакт. А если даже Хенсельт по примеру Фольтеста наплевал на подписи и печати на документах и пустил по ветру королевское слово, то, надо думать, не по дурости? Разве он не понимает, что после падения Аэдирна и пакта Нильфгаарда с Темерией придет его черед, что он – следующий в нильфгаардском списке? Ведь ясно же, что Каэдвен должен поддержать Демавенда. В мире уже нет ни веры, ни правды, но ум-то, надо думать, еще остался? А, Лютик? Есть еще в мире ум? Или остались лишь подлость и презрение?
Лютик отвернулся. Зеленые фонарики были близко, окружали их плотным кольцом. Он не заметил этого раньше, но теперь понял: дриады прислушивались к его рассказу.
– Молчишь, – сказал Геральт. – Значит, Цири была права. Значит, Кодрингер был прав. Значит, все были правы. Только один я, наивный, анахроничный и глупый ведьмак, был не прав.

Сотник Дигот по прозвищу Полгарнец откинул полотно палатки, вошел, тяжело сопя и зло ворча. Десятники повскакивали с мест, приняв армейскую стойку и нагнав на лица подобающие случаю выражения. Зывик ловко накинул кожушок на стоящий между седлами бочонок водки, прежде чем глаза сотника успели привыкнуть к полумраку. Не то чтобы Дигот был таким уж ярым противником выпивок в лагере, просто надо было спасать бочонок. Прозвище сотника родилось не на пустом месте – все знали, что при соответствующих условиях он был способен лихо и чуть ли не мгновенно выхлебать полгарнца самогона. Казенный солдатский кубок емкостью в кварту сотник опустошал как полквартовку одним махом и редко когда проливал хоть каплю на усы.
– Ну и как, господин сотник? – спросил Бодэ, десятник лучников. – До чего там договорились благородные командиры? Какие приказы? Переходим границу? Говорите же!
– Щас, – буркнул Полгарнец. – Ну и жарища, забодай ее комар… Щас все выложу. Только для начала дайте чего напиться, не то глотка высохнет вконец. И не трепитесь, мол, нету, потому как самогоном несет от палатки за версту. И знаю, откедова несет. О, из-под того вон кожушка.
Зывик, бормоча под нос ругательства, добыл бочонок. Десятники сбились в плотную кучку, забренчали чарки и оловянные кружки.
– Аааа! – Сотник отер усы и глаза. – Уууух, крепка, забодай ее… Лей еще, Зывик.
– Ну же, говорите, – поторапливал Бодэ. – Приказы-то какие? Идем на нильфов аль дале будем торчать на границе, словно грачи на заборе?
– Горит вам в драчку, что ль? – Полгарнец надолго раскашлялся, сплюнул, тяжко присел на седло. – Так уж и тянет за рубеж, в Аэдирн? Подпирает, э? Ярые волчишки, ничего не скажешь, клыками так и клацаете.
– А как же, – холодно сказал малыш Сталер, переступая с ноги на ногу. Обе, как у всякого старого кавалериста, были кривыми, как дуги. – А как же, господин сотник. Пяту ночь в обувке спим, в готовности, стало быть. Вот и хочим знать, чего будет-то. То ль битва, то ль обратно в форт.
– За рубеж идем, – кратко сообщил Полгарнец. – Завтра на заре. Пять хоругвей. Бурая – передом. А теперь слушайте, скажу, что нам, сотникам и хорунжим, велели комес и благородный господин маркграф Мансфельд из Ард Каррайга, напрямки от короля прибывши, передать. Наставьте ухи, потому как дважды говорить не стану. А приказы те непростые.
В палатке стало тихо.
– Нильфы перешли через Доль Ангру, – сказал сотник. – Прихлопнули Лирию, за четыре дня дошли до Альдерсберга, там после генерального боя разбили армию Демавенда. С марша после неполных шести дней осады предательством взяли Венгерберг. Теперича резко прут на север, теснят войска из Аэдирна к долине Понтара и к Доль Блатанна. Идут к нам, в Каэдвен. Потому приказ для Бурой Хоругви таков: перейти рубеж и быстро двигаться на юг, прямо к Долине Цветов. За три дни надо нам стать у речки Дыфни. Повторяю, за три дни, стало быть, на рысях идти будем. За речку Дыфню – ни шагу. Ни шагу, повторяю. Вот-вот на том берегу покажутся нильфы. С ними, слушайте как следует, в бой не вступать. Никоим разом, понято? Даже ежели они где-нито захочут речку перейти, то только показать им, знаки, стало быть, дать, чтобы знали – это мы, каэдвенское войско.
В палатке стало еще тише, хотя казалось, тише уже быть не может.
– Это как же ж так? – бухнул наконец Бодэ. – Нильфгаардцев-то не бить? На войну идем или как? Как же ж так, господин сотник?
– Приказ такой, стало быть. Идем не воевать, только… – Полгарнец почесал шею. – А с братской помочью. Переходим границу, чтобы дать защиту людям из Верхнего Аэдирна… Не, чего я… Не из Аэдирна, а из Нижней Мархии. Так сказал благородный господин маркграф Мансфельд. Так, мол, и так, говорит, Демавенд понес поражку, откинул копыта и лежит, потому как дрянно правил и политикой, стало быть, подтирался. Значит, с ним уже конец и со всем Аэдирном тоже. Наш король Демавенду много грошей одолжил, пришел час возвернуть с процентом. Не можем мы такоже позволить, чтобы наши земки и братья из Нижней Мархии попали к нильфгаардцам в полон. Должны мы их, того, высвободить. Потому как это наши извечные земли, Нижняя, стало быть, Мархия. Когда-то под скипетром Каэдвена земли те были и ноне под тот скипетр возворачиваются. Аж по самую речку Дыфню. Такой вот пакт заключил наш милостивый король Хенсельт с Эмгыром из Нильфгаарда. Но пакт пактом, а Бурая Хоругвь должна у реки встать. Понятно?
Никто не ответил. Полгарнец скривился, махнул рукой.
– А, забодай тя комар, ни хрена вы не поняли, вижу. Да и ладно. Потому как и я сам тоже. Для понимания существуют король, графья, комесы и благородные господа. А мы – войско! Наше дело – приказы слухать: дойти до речки Дыфни за три дни, там стать и стоять стеной. И все тута. Плесни, Зывик.
– Господин сотник… – робко начал Зывик. – А чего будет, ежели, к примеру, аэдирнская армия сопротивляться почнет? Дорогу загородит? Ведь с оружием через ихнюю страну идем! Как тогда?
– Ну да, а ежели наши земки и братья, – язвительно подхватил Сталер, – те, которых мы высвободить вроде бы должны… Ежели они примутся из луков бить, каменьями кидать? Э?
– Должны мы за три дни стать у Дыфни, – с нажимом сказал Полгарнец. – Не позжей. Кто нас захочет задержать, тот, стало быть, неприятель. А неприятеля на мечи поднять надыть. Но внимание и смирно! Слушай приказ! Ни сел, ни халуп не палить, у людей имучество не отбирать, не грабить, баб не трогать! Вбейте себе и солдатам в мозг: кто тот приказ нарушит, пойдет на шибеницу. Комес десяток раз это повторил: идем, забодай тя комар, не с нашествием, а как бы с братской помочью! Ну чего зубы скалишь, Сталер? Приказ! А теперь бегом в десятки, поднять всех на ноги, кони и снаряжение должны гореть, как в полнолуние! Перед ужином все хоругви выстроить, сам комес будет проверять с хорунжими. Ежели за какую-нито десятку стыду наберуся, попомнит меня десятник, ой, попомнит! Выполнять!
Зывик вышел из палатки последним. Щуря ослепшие от солнца глаза, поглядел на царящий в лагере балаган. Десятники спешили к своим подразделениям, сотники бегали и лаялись, корнеты, знать и пажи путались под ногами. Латники из Бан Арда носились по полю, вздымая тучи пыли. Жарища была страшенная.
Зывик пошел быстрее. Миновал четырех прибывших вчера скальдов из Ард Каррайга, сидевших в тени богато разукрашенного шатра маркграфа. Скальды занимались тем, что загодя слагали балладу о победоносной войсковой операции, о гениальности короля, расторопности командиров и мужестве простого солдата. Как обычно, делали это авансом перед операцией, чтобы не терять попусту времени.
– Ох, встречали нас братушки да хле-ебом-солью… – начал на пробу один из скальдов. – Избавителей встречали да хле-ебом-солью… Эй, Графнир, подкинь-ка какую-нибудь рифму к «соли». Новую. Неизбитую.
Другой скальд подкинул рифму. Зывик не расслышал какую. То ли «фасоль», то ли «антресоль».
Расположившиеся среди верб у пруда десять солдат вскочили, увидев своего командира.
– Собирайсь! – рявкнул Зывик, останавливаясь достаточно далеко, чтобы источаемый им перегар не повлиял на морально-боевой уровень подчиненных. – Прежде чем солнце на четыре пальца подымется, все на смотр! Все должно блестеть, как энто самое солнце, оружие, амуниция, конь тожить! Будет маршировка, ежели из-за кого перед сотником стыду наберуся, ноги тому сукин-сыну повыдергиваю! Живо!
– В бой идем! – догадался конник Краска, быстренько запихивая рубашку в брюки. – В бой идем, господин десятник?
– А ты че думал? На пляски по случаю начала жатвы? Или как? Рубеж переходим. Завтра на заре двинется вся Бурая Хоругвь. Сотник не сказал, в каком строю, но токмо наша десятка передом пойдет, как завсегда. Ну, живее подымайте жопы-то! Кру-у-гом! Скажу сразу, потому как опосля времени верняком недостанет. Никакая это не будет обнаковенная бойня, парни. Какую-то дурь надумали благородные, мать их так. Какое-то вызволение или как там ее. Не идем ворога колотить, а на эти, ну на наши изувечные, не – извечные земли, с этой, ну как ее, братской помочью. А теперя смирно! Чего скажу-то: людишек из Аэдирна не трогать, не грабить…
– Это как же так? – раскрыл рот Краска. – Как же так-то – не грабить? А чем коней кормить, господин десятник?
– Фураж для коней грабить, боле ничего. Но людишек не сечь, халуп не палить, посевов не травить… Закрой пасть, Краска! Это тебе не вече, это войско, мать вашу так! Приказы слушать, иначе на шибеницу! Сказал: не убивать, не палить, баб… – Зывик осекся, задумался и докончил после минутного раздумья: – Баб трахать без шуму и штоб никто не видел.

– На мосту через реку Дыфню, – докончил Лютик, – они обменялись рукопожатиями. Маркграф Мансфельд из Ард Каррайга и Мэнно Коегоорн, главнокомандующий нильфгаардскими войсками из Доль Ангры. Пожали друг другу руки над кровоточащим, догорающим королевством Аэдирн, закрепляя тем самым бандитский раздел добычи. Самый отвратный из жестов, какие только знала история.
Геральт молчал.
– Раз уж мы остановились на отвратности, – немного погодя сказал он неожиданно спокойно, – то что с чародеями, Лютик? Я имею в виду тех, что из Капитула и Совета?
– С Демавендом не остался ни один, – начал поэт. – А Фольтест всех, кто ему служил, вытурил из Темерии. Филиппа – в Третогоре, помогает королеве Гедвиге наводить порядок в том бардаке, который все еще царит в Редании. С ней Трисс и еще трое, имен не помню. Несколько в Каэдвене. Многие сбежали в Ковир и Хенгфорс. Предпочли нейтралитет, потому что Эстерад Тиссен и Недамир, как ты знаешь, нейтралитет сохраняли и сохраняют.
– Знаю. А как Вильгефорц? И те, кто при нем?
– Вильгефорц исчез. Предполагалось, что он вынырнет в захваченном Аэдирне в качестве наместника Эмгыра… Но от него ни слуху ни духу. От него и всех его подельников. Кроме…
– Говори, Лютик.
– Кроме одной чародейки, которая стала королевой.

Филавандрель аэп Фидаиль молча ожидал ответа. Королева, заглядевшись в окно, тоже молчала. Окно выходило в сады, еще недавно бывшие гордостью и красой властелина Доль Блатанна, наместника тирана из Венгерберга. Убегая от Вольных Эльфов, идущих в авангарде войск императора Эмгыра, наместник-человек успел вывезти из древнего дворца эльфов большую часть ценных вещей, даже часть мебели. Но садов забрать не мог. Он их уничтожил.
– Нет, Филавандрель, – сказала наконец королева. – Еще рано, еще очень рано. Не надо мечтать о расширении наших границ, пока мы не знаем даже, где они точно проходят. Хенсельт из Каэдвена и не думает соблюдать договор и убираться с Дыфни. Шпионы доносят, что он отнюдь не отказался от мысли о нападении. Он может ударить в любой момент.
– Значит, мы не добились ничего.
Королева медленно протянула руку. Бабочка аполлон, влетевшая в окно, уселась на ее кружевной манжет, сложила и раскрыла заканчивающиеся остриями крылышки.
– Мы добились больше, – сказала королева тихо, чтобы не спугнуть бабочку, – чем могли ожидать. Спустя сто лет мы наконец получили обратно нашу Долину Цветов…
– Я бы не называл ее так, – грустно улыбнулся Филавандрель. – После того как здесь прошли войска, она скорее Долина Пепла.
– Мы снова получили свою собственную страну, – закончила королева, глядя на бабочку. – Мы снова – Народ, не изгнанники. А пепел удобряет. Весной Долина Цветов расцветет вновь.
– Этого слишком мало, Маргаритка. Все еще слишком мало. Мы сбавили тон. Еще недавно мы похвалялись, что столкнем людей в море, с которого они прибыли. А теперь сузили наши границы и амбиции до Доль Блатанна…
– Эмгыр Деитвен подарил нам Доль Блатанна. Чего ты от меня хочешь, Филавандрель? Требовать большего? Не забывай, что, даже принимая дары, следует соблюдать умеренность. Особенно это относится к дарам Эмгыра, ибо Эмгыр ничего не дает даром. Земли, которые он нам даровал, мы должны удержать. А наших сил едва хватит, чтобы удержать Доль Блатанна.
– Вернем бригады из Темерии, Редании и Каэдвена, – предложил белоголовый эльф. – Вернем всех скоя’таэлей, борющихся с людьми. Теперь ты королева, Энид, они выполнят твой приказ. Сейчас, когда у нас наконец-то есть собственный клочок земли, их борьба потеряла смысл. Теперь их обязанность – вернуться и защищать Долину Цветов. Пусть сражаются как вольный народ, обороняя свои границы. А они гибнут как разбойники по лесам!
Эльфка опустила голову.
– Эмгыр на это не согласен, – шепнула она. – Бригады должны продолжать борьбу.
– Зачем? Во имя чего? – Филавандрель аэп Фидаиль резко выпрямился.
– Я скажу больше. Мы не имеем права поддерживать их и помогать. Таково условие Фольтеста и Хенсельта. Темерия и Каэдвен признают нашу власть над Доль Блатанна только в том случае, если мы официально осудим борьбу «белок» и отречемся от них.
– Дети умирают, Маргаритка. Умирают ежедневно, гибнут в неравной борьбе. После тайных договоров с Эмгыром люди накинутся на бригады и уничтожат их. Это наши дети, наше будущее! Наша кровь! А ты заявляешь, что мы должны от них отречься! Que’ss aen me dicette, Enid? Vorsaeke’llan? Aen vaine?
Бабочка взлетела, затрепыхала крылышками, устремилась к окну, закружилась, подхваченная потоками горячего воздуха. Францеска Финдабаир, именуемая Энид ан Глеанна, некогда чародейка, а отныне королева Aen Seidhe, Вольных Эльфов, подняла голову. В ее прекрасных голубых глазах стояли слезы.
– Бригады, – повторила она глухо, – должны продолжать борьбу. Нарушать порядок в человечьих королевствах, затруднять военные приготовления. Таков приказ Эмгыра, а я не могу противиться Эмгыру. Прости меня, Филавандрель.
Филавандрель аэп Фидаиль взглянул на нее и низко поклонился.
– Я-то прощаю, Энид. Но вот простят ли они?

– И ни один чародей не продумал все случившееся заново? Даже после того, как Нильфгаард убивал и жег все и вся в Аэдирне, ни один из них не бросил Вильгефорца, не присоединился к Филиппе?
– Ни один.
Геральт молчал долго. Наконец очень тихо сказал:
– Не верю. Не верю, чтобы никто не отрекся от Вильгефорца, когда истинные причины и последствия его предательства вылезли наружу. Я, как всем известно, наивный, неразумный и анахроничный ведьмак. Но я по-прежнему не верю, чтобы ни у одного чародея не проснулась совесть.

* * *

Тиссая де Врие поставила тщательно отработанную, замысловатую подпись под последней фразой письма. Подумав, добавила рядом идеограмму, означающую ее истинное имя. Имя, которого никто не знал. Имя, которым она не пользовалась очень-очень давно. С тех пор как стала чародейкой.
«Жаворонок».
Отложила перо. Старательно, ровненько, точно поперек исписанного листа пергамента. Долго сидела неподвижно, уставившись в красный шар заходящего солнца. Потом встала. Подошла к окну. Какое-то время глядела на крыши домов. Домов, в которых в это время укладывались спать обычные люди, утомленные своей обычной человеческой жизнью и трудами, полные обычного человеческого беспокойства о судьбах, о завтрашнем дне. Чародейка взглянула на лежащее на столе письмо. Письмо было адресовано обычным людям. То, что большинство обычных людей не умели читать, значения не имело.
Остановилась перед зеркалом. Взбила волосы. Стряхнула с буфов рукава несуществующую пылинку. Поправила на декольте ожерелье из шпинели.
Подсвечники у зеркала стояли неровно. Видимо, служанка трогала их и переставляла во время уборки. Служанка. Обычная женщина. Обычный человек с глазами, полными страха перед наступающим. Обычный человек, затерявшийся в полотнищах времён презрения. Обычный человек, пытающийся обрести надежду и уверенность в завтрашнем дне в ее, чародейки, словах…
Обычный человек, доверие которого она не оправдала.
С улицы донеслись звуки шагов, стук тяжелых солдатских сапог. Тиссая де Врие даже не вздрогнула, не повернула головы. Ей было безразлично, чьи это шаги. Королевского солдата? Прево с приказом арестовать предательницу? Наемного убийцы? Палача, подосланного Вильгефорцем? Ее это не интересовало.
Шаги утихли в отдалении.
Подсвечники у зеркала стояли неровно. Чародейка подровняла их, поправила салфетку так, чтобы угол оказался точно посредине, симметрично четырехугольным подставкам подсвечников. Сняла с рук золотые браслеты и ровненько положила их на разглаженную салфетку. Глянула критично, но не нашла ни малейшего изъяна. Все лежало ровно, аккуратно. Как и должно было лежать.
Она отворила ящик комода, вынула из него короткий стилет с костяной ручкой.
Лицо у нее было гордое и неподвижное. Мертвое.
В доме стояла тишина. Такая тишина, что можно было услышать, как на столешницу падают лепестки увядающего тюльпана.
Красное как кровь солнце медленно опустилось на крыши домов. Тиссая де Врие села на стоящее у стола кресло, задула свечи, еще раз поправила лежащее поперек письма перо и перерезала себе вены на обеих руках.

Утомление от полного дня езды и впечатлений дало о себе знать. Лютик проснулся и понял, что заснул, скорее всего захрапел на полуслове во время рассказа. Пошевелился и чуть не скатился с кучки веток – Геральта уже не было рядом, и он не уравновешивал подстилки.
– Так на чем… – Лютик откашлялся, сел. – На чем же я вчера остановился? Ага, на чародеях… Геральт? Где ты?
– Здесь, – отозвался ведьмак, едва различимый в темноте. – Продолжай. Ты собирался сказать об Йеннифэр.
– Послушай. – Поэт точно знал, что о названной персоне не имел ни малейшего намерения упоминать даже мимоходом. – Я, верно, ничего…
– Не ври. Я тебя знаю.
– Если ты меня так хорошо знаешь, – занервничал трубадур, – то на кой ляд добиваешься, чтобы я говорил? Зная меня как фальшивый шелонг, ты должен знать также, почему я промолчал, почему не повторяю дошедших до меня сплетен! Ты должен был бы додуматься, что это за сплетни и почему я хочу тебя от них избавить!
– Que suecc’s? – Одна из спящих рядом дриад вскочила, разбуженная его возбужденным голосом.
– Прости, – тихо сказал ведьмак. – Ты тоже.
Зеленые фонарики Брокилона уже погасли, лишь немногие еще слабо тлели.
– Геральт, – прервал молчание Лютик. – Ты всегда утверждал, будто стоишь в стороне, будто тебе все едино… Она могла поверить. И верила, когда вместе с Вильгефорцем начала эту игру…
– Довольно, – прервал Геральт. – Ни слова больше. Когда я слышу слово «игра», мне хочется кого-нибудь убить. Давай свою бритву. Надо же наконец побриться.
– Сейчас? Еще темно…
– Для меня никогда не бывает темно. Я – монстр.
Когда ведьмак вырвал у него из руки кошелек с туалетными принадлежностями и направился к реке, Лютик почувствовал, что сонливость как рукой сняло. Небо уже начинало светлеть. Поэтому он отошел в лес, осторожно проходя мимо спящих, прижавшихся друг к другу дриад.
– Ты к этому причастен?
Он вздрогнул и обернулся. У опирающейся о ствол дриады волосы серебрились, это было видно даже в утреннем полумраке.
– Отвратительная картинка, – сказала она, скрещивая руки на груди. – Человек, который все потерял. Знаешь, певун, это любопытно. В свое время мне казалось, что всего потерять нельзя, что всегда что-то, да остается. Всегда. Даже во времена презрения, когда наивность может отыграться самым чудовищным образом, нельзя потерять все. А он… Он потерял несколько кварт крови, возможность нормально ходить, частично власть над левой рукой, ведьмачий меч, любимую женщину, чудом найденную дочь, веру… Но, подумала я, но ведь что-то должно было у него остаться? Я ошибалась. У него уже нет ничего… Даже бритвы.
Лютик молчал. Дриада не шелохнулась.
– Я спросила, ты причастен к этому? – продолжила она после недолгого молчания. – Но, видимо, спросила напрасно. Конечно, причастен. Ты же его друг. А если у тебя есть друзья и все-таки ты все теряешь, значит, виноваты друзья. В том, что сделали, и в том, чего не сделали. В том, что не знали, что следует сделать.
– А что я мог? – шепнул он. – Что я мог сделать?
– Не знаю.
– Я сказал ему не все…
– Это так.
– Я ни в чем не виноват.
– Виноват.
– Нет! Нет! Я не…
Он вскочил, раскидывая ветки лежанки. Геральт сидел рядом, растирая лицо. От него шел аромат мыла.
– Не виноват? – холодно спросил он. – Интересно, что тебе приснилось? Что ты – лягушка? Успокойся. Ты не лягушка. Что ты – олух? Ну, в таком случае это мог быть провидческий сон.
Лютик оглянулся. Они были на поляне совершенно одни.
– Где она… Где они все?
– На опушке. Собирайся. Тебе пора.
– Геральт, я только что разговаривал с дриадой. Она говорила на всеобщем без всякого акцента и сказала мне…
– Ни одна из этой группы не говорит на всеобщем без акцента. Тебе приснилось, Лютик. Это Брокилон. Тут многое может присниться.

На опушке их ожидала одинокая дриада. Лютик узнал ее сразу – это была та, с зеленоватыми волосами, которая ночью приносила им свет и уговаривала его спеть еще. Дриада подняла правую руку, приказывая остановиться. Левой она держала лук со стрелой на тетиве. Ведьмак крепко сжал трубадуру руку.
– Что-то случилось? – шепнул Лютик.
– Да. Стой тихо, не шевелись.
Плотный туман, заполняющий пойму Ленточки, заглушал голоса и звуки, но не настолько, чтобы Лютик не услышал плеск воды и похрапывание лошадей. Реку переходили конные.
– Эльфы, – догадался он. – Скоя’таэли? Бегут в Брокилон, верно? Целая бригада…
– Нет, – проворчал Геральт, всматриваясь в туман. Поэт знал, что зрение и слух ведьмака невероятно чувствительны, но не мог угадать, оценивает ли он сейчас слухом или же зрением. – Не бригада. То, что осталось от бригады. Пятеро или шестеро конных, три лошади без седоков. Стой здесь, Лютик. Я иду туда.
– Gar’ean, – предостерегла зеленоволосая дриада, поднимая лук. – N’te va, Gwynbleidd! Ki’rin!
– Thaess aep, Fauve, – неожиданно резко ответил ведьмак. – M’aespar que va’en ell’ea? Пожалуйста, стреляй. А если нет, то замолчи и не думай меня запугать, потому что меня запугать нельзя. Я должен поговорить с Мильвой Барринг и поговорю, независимо от того, нравится тебе это или нет. Останься, Лютик.
Дриада опустила голову. Лук тоже.
Из тумана проступили девять лошадей, и Лютик увидел, что действительно только на шести из них сидели наездники. Заметил он и фигурки дриад, появившихся из зарослей и направлявшихся навстречу, заметил, что трем наездникам пришлось помогать слезть с лошадей и поддержать, чтобы они могли дойти до спасительных деревьев Брокилона. Другие дриады, словно привидения, промчались по бурелому и береговому откосу и исчезли во мгле, затягивающей Ленточку. С противоположного берега раздался крик, ржание, плеск воды. Поэту почудилось, что он слышит свист стрел. Впрочем, уверен он не был.
– За ними гнались… – проворчал он.
Фаувэ повернулась, держа руку на луке седла.
– Ты петь такая песня, taedh, – проворчала она. – N’te ch’aent a’minne, не о Эттариэль. Любить – нет. Время – нет любить. Теперь время – убивать, да. Такая песня – да!
– Я, – пробормотал он, – не виноват в том, что творится…
Дриада минуту помолчала, глядя в сторону, потом быстро проговорила:
– Я – нет тоже. – И быстро скрылась в чаще.
Ведьмак вернулся примерно через час. Привел двух оседланных лошадей – Пегаса и гнедую кобылу. На чепраке кобылы видны были следы крови.
– Это лошадь эльфов, верно? Тех, что перешли реку?
– Да, – ответил Геральт. Лицо и голос у него были чужие и незнакомые. – Это кобыла эльфов. Однако временно она послужит мне. А представится случай – обменяю на коня, который умеет нести раненого, а если раненый упадет, останется рядом с ним. Кобылу этому явно не научили.
– Уезжаем?
– Уезжаешь ты. – Ведьмак кинул поэту поводья Пегаса. – Ну бывай, Лютик. Дриады проводят тебя версты три вверх по течению, чтобы ты не налетел на солдат из Бругге, которые, вероятно, все еще крутятся на том берегу.
– А ты? Остаешься?
– Нет. Не остаюсь.
– Узнал что-то от «белок»? О Цири, да?
– Бывай, Лютик.
– Геральт… Послушай…
– Что мне слушать? – крикнул ведьмак и вдруг осекся. – Ведь я ее… Я же не могу оставить ее на произвол судьбы. Она совсем одна. Ей нельзя быть одной, Лютик. Ты этого не поймешь. Никто этого не поймет, но я-то знаю. Если она будет одинока, с ней случится то же, что когда-то… Что когда-то случилось со мной… Ты этого не поймешь…
– Я понимаю. И поэтому еду с тобой.
– Да ты спятил! Знаешь, куда я еду?
– Знаю. Геральт, я… Я не сказал тебе всего… Я чувствую свою вину. Я не сделал ничего. Не знал, как следует поступить… Но теперь знаю. Я хочу поехать с тобой. Сопровождать тебя. Я не сказал тебе… о Цири, о слухах, которые кружат. Я встретил знакомых из Ковира, а те, в свою очередь, слышали сообщения послов, которые вернулись из Нильфгаарда… Догадываюсь, что эти слухи могли дойти даже до «белок» и ты уже все узнал от тех эльфов, которые перешли через Ленточку. Но позволь… мне… мне самому рассказать тебе…
Ведьмак долго молчал, безвольно опустив руки, наконец сказал изменившимся голосом:
– Прыгай в седло. Расскажешь по дороге.

В то утро во дворце Лок Грим, летней резиденции императора, царило необычное оживление. Тем более необычное, что всякие оживления, возбуждения и волнения были абсолютно не в обычаях нильфгаардской знати, а проявление беспокойства либо любопытства считалось признаком незрелости. Такое поведение нильфгаардскими вельможами почиталось столь предосудительным и недостойным, что выказывать оживление или возбуждение стыдилась даже недозрелая молодежь, от которой, кстати, мало кто ожидал приличного поведения.
Однако в то утро в Лок Гриме молодежи не было. Молодежи нечего было искать в Лок Гриме. Гигантскую тронную залу дворца заполняли серьезные и строгие аристократы, рыцари и дворяне, все как на подбор затянутые в черную придворную одежду, оживляемую лишь белизной брыжей и манжет. Мужчин сопровождали немногочисленные, но столь же серьезные и строгие дамы, которым традиция разрешала освежить чернь одежд минимумом скромной бижутерии. Все прикидывались благопристойными, благовоспитанными, серьезными и строгими. А меж тем были невероятно возбуждены.
– Говорят, она некрасива. Худа и некрасива.
– Но вроде бы королевских кровей.
– От незаконного брака?
– Отнюдь. Легального.
– Стало быть, взойдет на трон?
– Если император пожелает…
– Разрази меня гром, вы только гляньте на Ардаля аэп Даги и князя де Ветта… Ну и физии… Словно уксуса наглотались…
– Тише, граф… Тебя удивляют их мины? Если слухи подтвердятся, Эмгыр даст пощечину древним родам. Унизит их…
– Слухи не подтвердятся. Император не женится на этой найде! Он не может так поступить…
– Эмгыр может все. Следите за словами, барон. Следите за тем, что говорите. Бывали уже такие, кто утверждал, будто Эмгыр не может того, сего. Кончали на эшафоте.
– Говорят, он уже подписал декрет о пожаловании ей земель. Триста гривен ренты, представляете себе?
– И титул принцессы. Кто-нибудь из вас ее уже видел?
– Как только она прибыла, ее тут же отдали в руки графини Лиддерталь, а вокруг дома поставили гвардейцев.
– Ее поручили графине, чтобы та научила девчонку хотя бы началам хороших манер. Говорят, ваша принцесса ведет себя как девка из коровника…
– И что странного? Она с севера, из варварской Цинтры.
– Тем невероятнее слухи о браке Эмгыра. Нет, нет, это абсолютно невозможно. Император, как и планировалось, возьмет в жены младшую дочь де Ветта. Он не женится на узурпаторке!
– А пора бы уж наконец жениться. Ради продолжения династии. Самое время завести маленького великого князя…
– Так пусть женится, только не на этой бродяге!
– Тише, без экзальтации! Ручаюсь, милостивые государи, этому союзу не бывать. Какая цель может быть у такого марьяжа?
– Политика, граф. Мы ведем войну. Такой союз имел бы политическое и стратегическое значение… Династия, из которой происходит принцесса, имеет законные титулы и подтвержденные ленные права на земли в Долине Ярры. Если она станет супругой императора… О, это был бы удачный шаг. Только взгляните на послов короля Эстерада, как они шепчутся…
– Похоже, князь, вы одобряете столь странное поведение? А может, даже и присоветовали его Эмгыру, а?
– Мое личное дело, маркграф, что я советую и одобряю, а что нет. А решения императора я не рекомендовал бы вам подвергать сомнению.
– Стало быть, он уже принял решение?
– Не думаю.
– Значит, ошибаетесь, если не думаете.
– Что вы этим хотите сказать, милостивая государыня?
– То, что Эмгыр удалил от дворца баронессу Тарнханн. Приказал ей вернуться к мужу.
– Порвал с Дервлей Трыффин Бруаннэ? Не может быть! Дервля была его фавориткой три года…
– Повторяю: удалил со двора.
– Это правда. Говорят, Золотоволосая Дервля страшно скандалила. Четверо гвардейцев силой заталкивали ее в карету…
– Вот муж обрадуется…
– Сомневаюсь.
– Великое Солнце! Эмгыр порвал с Дервлей? Порвал с ней ради этой найды? Дикарки с севера?
– Тише… Тише, черт побери…
– Кто за этим стоит? Какая партия поддерживает?
– Я же просила тише. На нас смотрят…
– Эта девка… Я хотел сказать, принцесса… Кажется, некрасива… Когда император ее увидит…
– Думаете, он ее еще не видел?
– Некогда было. Он только час назад прибыл из Дарн Руаха.
– Эмгыру никогда не нравились тощие. Айна Дермотт… Клара аэп Гвиндолин Гор… А Дервля Трыффин Бруаннэ – это же писаная красавица…
– Может, и найда со временем похорошеет…
– Если ее отмыть. Княжны с севера, кажется, моются редко…
– Следите за словами. Возможно, мы говорим о будущей супруге императора…
– Она же еще ребенок. Ей не больше четырнадцати.
– Повторяю, это будет политический союз… Чисто формальный…
– Если б так, Золотоволосая Дервля осталась бы при дворе.
– Найда из Цинтры политически и формально уселась бы на трон рядом с Эмгыром… А по вечерам Эмгыр давал бы ей забавляться тиарой и играть коронными драгоценностями, а сам шел бы в опочивальню Дервли… По крайней мере до того времени, пока соплячка не достигнет того возраста, когда уже можно безопасно рожать.
– Хм… Да… В этом что-то есть. Как ее зовут… эту «прынцессу»?
– Ксерелла или как-то так.
– Да нет же. Зирилла. Да, кажется, Зирилла.
– Варварское имечко.
– Тише, дьявольщина…
– И серьезнее. Вы ведете себя как дети!
– Следите за словами! Следите за тем, чтобы я не почел их за оскорбление!
– Желаете сатисфакции? Вы знаете, где меня искать, маркграф!
– Тише! Спокойнее! Достойнее! Император…
Герольду достаточно было одного удара жезлом о паркет, чтобы украшенные черными беретами головы аристократов и рыцарей склонились словно колосья под порывом ветра. В тронной зале повисла тишина, такая, что герольду не потребовалось чрезмерно напрягать голосовые связки.
– Эмгыр вар Эмрейс, Деитвен Аддан ын Карн аэп Морвудд!
Белое Пламя, Пляшущее на Курганах Врагов, ступил в залу. Прошел вдоль рядов знати своим обычным быстрым шагом, энергично размахивая правой рукой. Его черная одежда ничем не отличалась от одежд дворян, разве что отсутствием брыжей. Темные волосы императора, как всегда, не уложенные в прическу, удерживало в относительном порядке узкое золотое кольцо, на шее поблескивала императорская цепь.
Эмгыр довольно небрежно присел на трон, стоящий на возвышении, уперся рукой в подлокотник, а подбородок положил на ладонь. На другой подлокотник трона ногу не забросил, а это означало, что соблюдение церемониала по-прежнему обязательно. Ни одна из склоненных голов не приподнялась ни на вершок.
Император громко, не меняя позы, кашлянул. Придворные перевели дыхание и выпрямились. Герольд снова ударил жезлом по паркету.
– Цирилла Фиона Элен Рианнон, королева Цинтры, княжна Бругге и Соддена, наследница Инис Ард Скеллиг и Инис Ан Скеллиг, сюзеренка Аттре и Абб Ярра!
Глаза присутствующих обратились к дверям, в которых стояла высокая и преисполненная достоинства Стелла Конгрев, графиня Лиддерталь. Рядом с графиней шла носительница всех только что перечисленных весьма внушительных титулов. Худенькая, светловолосая, невероятно бледная, сутуловатая, в длинном белом платьице. В платьице, в котором она чувствовала себя явно неуютно и скверно.
Эмгыр Деитвен выпрямился на троне, а дворяне незамедлительно согнулись в поклонах. Стелла Конгрев незаметно подтолкнула светловолосую девочку. Обе они шествовали вдоль шеренги аристократов, представителей первых семей Нильфгаарда. Девочка семенила неуверенно и как бы окоченев. «Сейчас споткнется», – подумала графиня.
Цирилла Фиона Элен Рианнон споткнулась.
«Неловкая и тощая, – подумала графиня, приближаясь к трону. – Неловкая и в придачу недоразвитая. Но я сделаю из нее красотку. Сделаю из нее королеву, как приказал ты, Эмгыр».
Белое Пламя Нильфгаарда рассматривал их с высот своего трона. Как всегда, глаза его были слегка прищурены, на губах блуждала едва заметная насмешливая улыбка.
Королева Цинтры споткнулась снова. Император уперся локтем в подлокотник трона, коснулся рукой щеки. Улыбнулся. Стелла Конгрев была уже достаточно близко, чтобы разгадать его улыбку. И обмерла от ужаса. «Что-то не так, – испуганно подумала она. – Что-то не так. Полетят головы. Ох, Великое Солнце, полетят…»
Она быстро взяла себя в руки, поклонилась, заставив сделать книксен и девочку.
Эмгыр вар Эмрейс не поднялся с трона. Но слегка наклонил голову. Придворные затаили дыхание.
– Королева, – проговорил Эмгыр. Девочка съежилась. Император не глядел на нее. Он глядел на собравшихся в зале. – Королева, – повторил он. – Я рад возможности приветствовать тебя в моем дворце и в моем государстве. Ручаюсь словом императора, что близок тот день, когда все принадлежащие тебе по праву титулы вернутся к тебе вместе с землями, которыми ты законно, легально и неоспоримо владеешь. Узурпаторы, хозяйничающие в твоих владениях, развязали против меня войну. Они напали на меня, заявив при этом, будто защищают твои права и власть. Так пусть же весь мир знает, что ко мне, а не к ним ты обращаешься за помощью. Так пусть же весь мир знает, что здесь, в моем государстве, ты обретешь вновь надлежащие сюзерену почести и королевское имя, в то время как для моих врагов ты была лишь изгнанницей. Так пусть же весь мир знает, что в моем государстве ты в безопасности, в то время как мои враги не только отказывали тебе в короне, но и пытались подвергнуть опасности твою жизнь.
Взгляд императора Нильфгаарда остановился на послах Эстерада Тиссена, владыки Ковира, и на посланниках Недамира, короля Лиги из Хенгфорса.
– Пусть правду узнает весь мир, в том числе и короли, которые делали вид, будто не ведают, на чьей стороне истина и справедливость. И пусть весь мир узнает, что помощь тебе будет оказана. Твои и мои враги будут повергнуты. В Цинтре, в Соддене и Бругге, в Аттре, на Островах Скеллиге и в устье Ярры вновь воцарится мир, а ты, к радости и ликованию твоих земляков и всех почитающих справедливость людей, обретешь трон.
Девочка в белом платьице опустила голову еще ниже.
– А пока этого не случилось, – продолжал Эмгыр, – в моем государстве будут относиться к тебе с подобающим почтением я и все мои подданные. А поскольку в твоем королевстве все еще полыхает пожар войны, в доказательство почтения, уважения и дружбы Нильфгаарда дарую тебе титул принцессы Рована и Имлака, госпожи замка Дарн Рован, куда ты сейчас отбудешь, дабы ожидать там наступления спокойных и счастливых времен.
Стелла Конгрев сдержалась и не позволила появиться на лице хотя бы признаку удивления. «Он не оставит ее при себе, – подумала она, – отошлет в Дарн Рован, на край света, туда, где сам не бывает никогда. Он явно не намерен свататься к этой девочке и не думает о скором браке. Он явственно не желает ее даже видеть. Тогда почему же освободился от Дервли? В чем тут дело?»
Она встрепенулась, быстро схватила принцессу за руку. Аудиенция была окончена. Когда они выходили из залы, император на них не смотрел. Придворные кланялись.
Дождавшись, пока они выйдут, Эмгыр вар Эмрейс закинул ногу на подлокотник трона.
– Кеаллах, – сказал он. – Ко мне!
Сенешаль остановился на положенном по церемониалу расстоянии, согнулся в поклоне.
– Ближе, – сказал Эмгыр. – Подойди ближе, Кеаллах. Я буду говорить тихо. И то, что скажу, предназначено исключительно для твоих ушей.
– Ваше величество…
– Что еще предусмотрено на сегодня?
– Прием верительных грамот и вручение экзекватуры послу короля Эстерада из Ковира, – быстро доложил сенешаль. – Назначение наместников, префектов и палатинов в новые провинции и палатинаты. Утверждение графского титула и земельного надела…
– Послу вручим экзекватуру и примем его на приватной аудиенции. Остальное – на завтра.
– Слушаюсь, ваше величество.
– Скажи Скеллену и виконту Эиддону, чтобы сразу после аудиенции явились в библиотеку. Тайно. Ты тоже. И приведи вашего главного мага, ворожея… как там его?
– Ксартисиус, ваше величество. Он живет в башне за городом…
– Его жилищные условия меня не интересуют. Пошлешь за ним, пусть доставят в мои покои. Тихо, без шума, секретно.
– Ваше величество… Разумно ли, чтобы астролог…
– Я приказал, Кеаллах.
– Слушаюсь.
Не прошло и трех часов, как все названные встретились в императорской библиотеке. Ваттье де Ридо, виконта Эиддона, вызов не удивил. Ваттье руководил военной разведкой. Эмгыр вызывал его очень часто – шла война. Не удивил вызов и Стефана Скеллена по прозвищу Филин, исполняющего при императоре обязанности коронера, специалиста по особым заданиям и спецслужбам. Филина никогда ничто не удивляло.
А вот третий из вызванных был невероятно удивлен. Тем более что именно к нему-то император обратился прежде всего:
– Мэтр Ксартисиус.
– Ваше императорское величество?
– Мне необходимо знать местонахождение некоей особы. Особы, пропавшей без вести либо кем-то укрываемой. Возможно, она находится в узилище. Чародеи, которым я уже однажды это поручал, не оправдали надежд. Возьмешься?
– На каком расстоянии находится… может находиться эта особа?
– Если б я знал, мне не потребовались бы ворожба и твои услуги.
– Прошу простить, ваше императорское величество, – икнув, пробормотал астролог. – Дело в том, что большое расстояние затрудняет астромантию. Практически… исключает… Хм, хм… А ежели на эту особу распространяется магическая протекция… Я могу попробовать, но…
– Короче, мэтр.
– Мне необходимо время… И компоненты для заклинаний… Если конъюнкция звезд будет удачной, то… Хм… хм… Ваше императорское величество, то, о чем вы просите, дело очень сложное… Мне необходимо время…
«Еще минута – и Эмгыр велит посадить его на кол, – подумал Филин. – Если чародей не перестанет бормотать…»
– Мэтр Ксартисиус, – неожиданно любезно, даже мягко прервал император, – ты получишь все необходимое. В том числе и время. В границах разумного.
– Я сделаю все, что в моих силах, – заверил астролог. – Но смогу установить лишь приблизительное расположение… То есть район или радиус…
– Что?
– Астромантия… – пробормотал Ксартисиус. – При больших расстояниях астромантия позволяет только приблизительно локализовать. Очень приблизительно, с большим допуском. Так сказать, разбросом. Поверьте, ваше императорское величество, я действительно не знаю, смогу ли…
– Сможешь, мэтр, сможешь, – процедил император, а его темные глаза зловеще сверкнули. – Я абсолютно уверен в твоих способностях. А что касается допуска и разброса, то чем больше будут твои… допуски, тем меньше моя… терпимость.
– Мне необходимо знать точную дату рождения названной особы, – поежившись, пробормотал астролог. – По возможности до часа… Весьма полезно было бы получить какой-нибудь предмет, принадлежавший оной особе.
– Волосы, – тихо сказал Эмгыр. – Волосы подойдут?
– О-о-о! – повеселел астролог. – Волосы! Это значительно облегчит… Ах, если б еще получить кал либо мочу…
Глаза Эмгыра опасно прищурились, а маг скуксился и переломился пополам в низком поклоне.
– Покорнейше прошу простить, ваше императорское величество… – заикаясь, пробормотал он. – Прошу простить… Я понимаю… Да, волос будет вполне достаточно… Совершенно достаточно… Абсолютно достаточно… Когда можно будет их получить?
– Их доставят тебе сегодня же одновременно с датой рождения. Я тебя не задерживаю, мэтр. Отправляйся в свою башню и начинай следить за созвездиями.
– Да будет с вашим императорским величеством Великое Солнце…
– Хорошо, хорошо. Можешь идти.
«Теперь наша очередь, – подумал Филин. – Интересно, что ждет нас?»
– Каждого, – медленно проговорил император, – кто хоть слово пикнет о том, что сейчас будет сказано, ждет четвертование. Ваттье!
– Слушаю, ваше величество.
– Каким образом к нам попала эта… принцесса? Кто этим занимался?
– От крепости Настрог, – собрал лоб в складки начальник разведки, – ее высочество конвоировали гвардейцы под командованием…
– Не об этом я спрашиваю, черт подери! Как девочка оказалась в Настроге, в Вердэне? Кто доставил ее в крепость? Кто там сейчас начальником? Тот, кто прислал сообщение? Годыврон какой-то?
– Годыврон Пыткаирн, – быстро сказал Ваттье де Ридо, – конечно, был проинформирован о миссии Риенса и графа Кагыра аэп Кеаллаха. Спустя трое суток после событий на острове Танедд в Настрог явились два человека. Точнее – один человек и один эльф-полукровка. Именно они, ссылаясь на указания Риенса и графа Кагыра, передали Годыврону принцессу.
– Так, – усмехнулся император, и Филин почувствовал, как у него по спине пробежали мурашки. – Вильгефорц ручался, что схватит Цириллу на Танедде. Риенс гарантировал мне то же самое. Кагыр Маур Дыффин аэп Кеаллах получил относительно этого четкие указания. И вот в Настрог у реки Ярре, через три дня после аферы на острове, Цириллу привозит не Вильгефорц, Риенс или Кагыр, а человек и полуэльф. Годыврон, конечно, и не подумал арестовать обоих?
– Не подумал. Наказать его за это, ваше величество?
– Нет.
Филин сглотнул. Эмгыр молчал, потирая лоб, огромный бриллиант в его перстне искрился звездой. Через минуту император поднял голову.
– Ваттье.
– Ваше величество?
– Поставишь на ноги всех своих подчиненных. Приказываю схватить Риенса и графа Кагыра. Догадываюсь, что они находятся на территориях, еще не занятых нашими войсками. Для этого используешь скоя’таэлей либо эльфов королевы Энид. Обоих арестованных доставишь в Дарн Руах и подвергнешь пыткам.
– О чем спрашивать, ваше величество? – прищурился Ваттье де Ридо, прикидываясь, будто не видит бледности, покрывшей лицо сенешаля Кеаллаха.
– Ни о чем. Позже, когда они уже немного размякнут, я повыспрашиваю их лично. Скеллен!
– Слушаю, ваше величество.
– Как только этот старый хрыч Ксартисиус… Если этот бормочущий говноман ухитрится определить то, что я приказал ему определить… Тогда организуешь в указанном им районе поиски некоей особы. Описание получишь. Не исключено, что астролог укажет территорию, которая находится под нашей властью, тогда поставишь на ноги всех, отвечающих за эту территорию. Весь гражданский и военный аппарат. Этот вопрос – наипервостепеннейший. Ты понял?
– Так точно. Могу ли я…
– Не можешь. Садись и слушай, Филин. Скорее всего Ксартисиус не определит ничего. Особа, которую я приказал ему искать, вероятно, находится не на нашей, а на чужой территории и под магической опекой. Голову дам на отсечение, что она пребывает там же, что и наш таинственно потерявшийся друг, чародей Вильгефорц из Роггевеена. Поэтому, Скеллен, сформируешь и подготовишь специальный отряд, которым будешь командовать лично. Людей подберешь из самых лучших. Они должны быть готовы ко всему… Не верить в приметы и так далее… То есть не бояться магии.
Филин поднял брови.
– Твой отряд, – докончил Эмгыр, – получит задание отыскать и захватить пока что неизвестное мне, но наверняка неплохо замаскированное и хорошо охраняемое укрытие Вильгефорца. Нашего бывшего друга и соратника.
– Понял, – бесстрастно сказал Филин. – У разыскиваемой особы, которую я там скорее всего обнаружу, не может, как я понимаю, волос с головы упасть?
– Правильно понимаешь.
– А у Вильгефорца?
– У Вильгефорца – может. – Император жестко усмехнулся. – У него даже должен упасть раз и навсегда. Вместе с головой. К другим чародеям, обнаруженным в его укрытии, это также относится. Без исключений.
– Понял. Кто займется розыском укрытия Вильгефорца?
– Я же сказал: ты, Филин.
Стефан Скеллен и Ваттье де Ридо переглянулись. Эмгыр откинулся на спинку кресла.
– Все ясно? Итак… В чем дело, Кеаллах?
– Ваше величество, – с трудом проговорил сенешаль, на которого до сих пор никто, казалось, не обращал внимания. – Покорнейше прошу помиловать…
– Никаких помилований предателям. Никакого милосердия к тем, кто противится моей воле.
– Кагыр… Мой сын…
– Твой сын… – Эмгыр прищурился. – Я еще не знаю, в чем провинился твой сын. Хотелось бы верить, что его вина лишь в глупости и нерасторопности, а не в предательстве. Если так, он будет обезглавлен, а не колесован.
– Ваше величество, Кагыр не предатель… Кагыр не мог…
– Достаточно, Кеаллах, ни слова больше! Виновные будут наказаны. Они пытались меня обмануть, а этого я не прощаю. Ваттье, Скеллен, через час явитесь за подписанными инструкциями, приказами и полномочиями, затем незамедлительно приступайте к выполнению заданий. И еще одно: не надо, думаю, добавлять, что девица, которую вы недавно видели в тронной зале, для всех должна оставаться Цириллой, королевой Цинтры и принцессой Рован. Для всех. Приказываю считать это государственной тайной и вопросом величайшего государственного значения.
Собравшиеся с удивлением взглянули на императора. Деитвен Аддан ын Карн аэп Морвудд слегка улыбнулся.
– Или вы еще не поняли? Вместо настоящей Цириллы из Цинтры мне подсунули какую-то недотепу. Предатели, вероятно, тешили себя надеждой, что я ее не разоблачу. Но я распознаю истинную Цири. Распознаю ее на краю света и во мраке ада.

Глава шестая

Великозагадочно то, что единорожец, хотя ж небывало пуглив и любознателен есть, ежели такову девицу повстречает, коя еще со супругом телесно не общалась, незамедля пристанет к оной, преклонит колена и безо всякого страху главу свою ей на подол покладет. Говорят, в минувшие и древние времена такие девицы бывали, кои из способности таковой себе ремесло учиняли. В безбрачии и воздержании томились лета многие, дабы ловчим аки манки на единорожцев служить могли. Однако же вскорости выявилось, что единорожец токмо к младым девицам пристает, старшими же пренебрегает. Разумным животным будучи, единорожец безошибочно понимает, что сверх меры в девичестве пребывать – вещь противная натуре и зело подозрительная. 
Physiologus

Разбудила и привела ее в чувство жара, обжигающая кожу, как раскаленное железо палача.
Она не могла пошевелить головой, что-то ее держало. Она дернулась и вскрикнула от боли, чувствуя, как разрывается кожа на виске. Раскрыла глаза. Камень, на который опиралась голова, был бурым от запекшейся крови. Она ощупала висок, почувствовала под пальцами твердый, потрескавшийся струп. Струп прилип к камню и оторвался, когда она пошевелила головой. Ранка снова начала кровоточить. Цири откашлялась, харкнула, выплюнула песок вместе с густой тягучей слюной. Приподнялась на локтях, села, осмотрелась.
Со всех сторон ее окружала каменистая, красно-серая, иссеченная рытвинами и террасами равнина, кое-где вздыбившаяся кучками камней, огромными валунами либо торчащими из песка скалами странной формы. Высоко над равниной в желтом небе висело огромное раскаленное солнце, искажающее все видимое слепящим огнем и дрожанием воздуха.
«Где я?»
Она осторожно коснулась разбитого, распухшего виска. Больно. Очень больно. «Видимо, – подумала она, – я не раз перевернулась, здорово проехалась по земле». Тут она увидела разорванную, изодранную в клочья одежду и обнаружила новые участки боли – на крестце, на спине, на руке и бедрах. При падении пыль, острые песчинки и гравий забрались всюду – в волосы, в уши, в рот и даже в глаза, которые горели и слезились. Горели ладони и локти, стертые до мяса.
Медленно и осторожно она распрямила ноги и снова застонала, потому что левое колено отозвалось на движение пронизывающей тупой болью. Она ощупала его через неповрежденную кожу брюк, но колено было в норме. При вдохах сильно и зловеще кололо в боку, а попытка наклониться привела к тому, что она чуть не крикнула от резкой спазмы в нижней части спины. «Ну и побилась же я, – подумала она. – Но вроде ничего не поломала. Если б сломала кости, болело бы сильнее. Я цела. Просто ушиблась. Я смогу встать. И встану».
Медленно, экономными движениями она приняла нужную позу, неловко встала на колени, пытаясь предохранять ушибленное колено. Потом, постанывая, охая и шипя, встала на четвереньки. Прошла вечность, прежде чем ей удалось подняться во весь рост. Однако головокружение тут же подкосило ей ноги, и она сразу тяжело повалилась на камни. Чувствуя подступающую тошноту, повернулась на бок. Раскаленные камни жгли как уголья.
– Не встать, – всхлипнула она. – Не могу… Испекусь на солнце.
В голове билась боль, вредная, непрекращающаяся боль. Каждое движение усиливало ее. Цири замерла. Заслонила голову руками, но жара вскоре стала невыносимой. Хочешь не хочешь, а от нее надо как-то скрыться. Преодолевая обессиливающее сопротивление больного тела, жмурясь от разрывающей виски боли, она на четвереньках поползла к большому камню, который песчаные вихри сделали похожим на странный гриб. Бесформенная головка каменного гриба давала у основания немного тени. Цири свернулась калачиком, кашляя и шмыгая носом.
Лежала она до тех пор, пока передвигающееся по небу солнце вновь не достало ее потоками изливающегося сверху огня. Она переползла на другую сторону камня, но это не помогло. Солнце стояло в зените, каменный гриб практически не давал тени. Она прижала руки к вискам, надеясь унять боль.
Разбудила ее дрожь, сотрясающая все тело. Огненный шар солнца растратил слепящую золотистость. Теперь, повиснув над далекими рваными, зубчатыми скалами, он был оранжевым. Жара чуточку спала.
Цири с трудом села, осмотрелась. Головная боль немного утихла. Она ощупала голову: жара спалила и высушила струп на виске, превратив его в твердую, скользкую корочку. Однако тело все еще болело, казалось, на нем нет ни одного здорового местечка. Она отхаркнулась, скрипнув песком на зубах, попробовала сплюнуть. Ничего не получилось. Оперлась спиной о камень, все еще источающий тепло. «Наконец-то перестало припекать, – подумала она. – Теперь, когда солнце садится, можно выдержать, а скоро…
Скоро наступит ночь».
Она вздрогнула. «Где я, черт дряхлый, нахожусь? Как отсюда выбраться? И куда? Куда идти? А может, вообще не двигаться с места, ждать, пока найдут? Ведь меня же будут искать. Геральт, Йеннифэр. Не оставят же они меня одну…»
Она снова попыталась сплюнуть, и опять ничего не получилось. И тогда она поняла.
Жажда.
Она помнила. Уже тогда, во время бегства, ее мучила жажда. К луке седла вороного, на которого она забралась, убегая в Башню Чайки, была приторочена деревянная фляжка. Она это помнила точно. Но тогда не смогла ее ни отстегнуть, ни унести. А теперь фляжки не было. Теперь вообще не было ничего. Ничего, кроме острых раскаленных камней, струпа, стягивающего кожу на виске, боли во всем теле и пересохшего горла, которое невозможно смочить, даже проглотив слюну.
«Я не могу здесь оставаться. Я должна идти и отыскать воду. Не найду воды – умру».
Она попробовала подняться, раня пальцы о каменный гриб. Встала. Сделала шаг. И со стоном упала на четвереньки, выгнулась в сухом позыве тошноты. Ее схватили судороги, началось головокружение настолько сильное, что снова пришлось лечь.
«Я бессильна. И одинока. Опять. Все меня предали, бросили, оставили одну. Как когда-то…»
Цири почувствовала, как горло стискивают невидимые клещи, до боли сводит челюсти, начинают дрожать полопавшиеся губы. «Нет более отвратного зрелища, чем плачущая чародейка», – вспомнила она слова Йеннифэр. «Но ведь… Ведь меня здесь никто не увидит… Никто…»
Свернувшись в клубок под каменным грибом, Цири всхлипнула, разразилась сухим, страшным плачем. Без слез.
Подняв наконец распухшие, непослушные веки, она увидела, что жара еще больше смягчилась, а небо, совсем недавно бывшее желтым, окрасилось в свойственный ему темно-синий цвет, по которому – о диво! – протянулись тонкие белые нитки облаков. Солнечный диск покраснел, опустился ниже, но все еще лил на пустыню зыбкий, пульсирующий жар. А может, жар источал нагретый камень?
Цири села, отметив, что боль в голове и побитом теле перестала докучать, была сейчас ничем по сравнению с сосущей болью, нарастающей в желудке, и чудовищными, вызывающими постоянный кашель резями в пересохшем горле.
«Не поддаваться, – подумала она. – Мне поддаваться нельзя. Как и в Каэр Морхене, я должна встать, преодолеть, победить, заглушить в себе боль и слабость. Я должна встать и идти. Теперь по крайней мере я знаю направление. Там, где сейчас солнце, – запад. Я должна идти, должна найти воду и что-нибудь съедобное. Я должна. Иначе – погибну. Это – пустыня. Я залетела в пустыню. В Башне Чайки был магический портал, чародейское приспособление, при помощи которого можно переноситься на большие расстояния…»
Портал в Тор Лара был странным порталом. На последнем этаже, на который она вбежала, не было ничего, даже окон, только голые, покрытые плесенью стены. И на одной из стен вдруг разгорелся правильный, опалесцирующий белым светом овал. Она заколебалась, но портал притягивал, призывал ее, прямо-таки умолял войти. Другого выхода не было, только этот светящийся овал. Она зажмурилась и ступила в него.
А потом была слепящая яркость и сумасшедшая круговерть, вихрь, запирающий дыхание и ломающий ребра. Она помнила полет в тишине, холоде и пустоте, потом снова вспышку и… шквал воздуха. Наверху все было голубым, внизу – туманным и серым…
Портал выбросил ее на лету, как орлик выпускает слишком тяжелую для него рыбу. Повалившись на камни, она сразу же потеряла сознание. На сколько времени – она не знала.
«В храме я читала о порталах, – вспомнила она, вытряхивая песок из волос. – В книгах были упоминания о телепорталах, действующих искаженно либо хаотично, выносящих неведомо куда. Вероятно, портал в Башне Чайки был именно таким. Выкинул меня куда-то на край света. Куда – не знает никто. Никто меня здесь не найдет. Если останусь – умру».
Она встала. Собрав все силы, придерживаясь за камень, сделала первый шаг. Второй, третий.
С первых же шагов поняла, что пряжки правого сапога сорваны, а сползающее голенище затрудняет ходьбу. Она села, на этот раз уже умышленно, не вынужденно, осмотрела одежду и оснащение. Сосредоточившись на этих действиях, забыла об усталости и боли.
Первое, что она обнаружила, был кордик. Она забыла о нем, пояс с ножнами сполз вниз. Рядом с кордиком, как всегда, на поясе висел маленький кошелек. Подарок Йеннифэр. Кошелек содержал то, что «у дамы всегда должно быть при себе». Цири развязала кошелек. Увы, стандартная экипировка дамы не предусматривала ситуации, в которой она оказалась. В кошельке лежали: черепаховый гребень, универсальный ножичек-пилка для ногтей, обмотанный тряпицей, предварительно прокипяченный тампон из льняной ткани и жадеитовая баночка мази для рук.
Цири немедленно смазала мазью горящее лицо и губы и сразу же слизала мазь с губ. Не раздумывая вылизала всю баночку, наслаждаясь жирностью и капелькой успокоительной влаги. У использованных для ароматизации мази ромашки, амбры и камфоры был отвратительный вкус, но подействовали они стимулирующе.
Она обвязала сползающее с ноги голенище вытянутым из рукава ремешком, встала, несколько раз топнула для пробы. Развязала тампон, сделала из него широкий бинт, защищающий разбитый висок и обожженный солнцем лоб.
Встала, поправила пояс, передвинула кордик ближе к левому бедру, механически вытащила его из ножен, проверила большим пальцем клинок. Острый. Она знала.
«Ну что ж, – подумала она, – оружие у меня есть. Я – ведьмачка. Нет, я тут не погибну. Что нам голод, выдержу. В храме Мелитэле порой приходилось поститься даже и по два дня кряду. А вода… Вот воду необходимо искать. Буду идти до тех пор, пока не найду. Должна же эта проклятая пустыня где-то кончаться. О большой пустыне я бы что-нибудь да знала, заметила бы на картах, которые рассматривала вместе с Ярре. Ярре… Интересно, что он сейчас делает…
Ну – вперед. На запад. Туда, где заходит солнце. Единственное четкое направление. Ведь я никогда не плутаю, всегда знаю, в какую сторону идти. Если потребуется, буду идти всю ночь. Я – ведьмачка. Как только ко мне вернутся силы, я побегу, как на Мучильне. Тогда быстро доберусь до края пустоши. Выдержу. Должна выдержать… Хо-хо, Геральт, наверно, не раз бывал в таких пустынях, а то и еще попаршивее…
Все. Иду».
Прошел час. Местность не изменилась. Вокруг по-прежнему были только камни, красно-серые, острые, выскальзывающие из-под ног, требующие осторожности. Редкие кустики, сухие и колючие, протягивали к ней из расщелин искореженные ветки. У первого попавшегося куста Цири задержалась, надеясь найти листья или молодые побеги, которые можно будет высосать и сжевать. Но у куста были только колючки. Он не годился даже на то, чтобы сделать из него палку. Второй и третий кусты были точно такими же, на следующие она уже не обращала внимания, не задерживаясь, проходила мимо.
Смеркалось быстро. Солнце опустилось к зубчатому, рваному горизонту, стало красным, потом пурпурным. Вместе с сумерками надвигался холод. Вначале это было приятно, прохлада успокаивала обожженную кожу. Однако вскоре стало гораздо холоднее, и Цири начала щелкать зубами. Она ускорила шаг, рассчитывая на то, что согреется, но усилие снова пробудило боль в боку и колене. Она начала прихрамывать. Вдобавок солнце полностью скрылось за горизонтом, и моментально опустилась тьма. Было новолуние, а звезды, от которых искрилось все небо, почти не давали света. Вскоре Цири перестала что-либо видеть. Несколько раз падала, болезненно сдирая кожу с запястий. Дважды попадала ступней в щели между камнями, не сломала и не вывихнула ногу только потому, что ее выручали от падения выученные ведьмачьи движения. Ясно – идти в темноте было невозможно.
Она в отчаянии присела на плоскую базальтовую плиту, не имея понятия, выдержала ли направление. Ту точку, в которой солнце скрылось за горизонтом, она давно уже потеряла. Ее окружала бархатистая, непроглядная темень. И пронизывающий холод. Холод, который парализовал, кусал суставы, заставлял сутулиться и втягивать голову в плечи. Цири затосковала по солнцу, хоть и знала, что, как только оно выглянет, на камни и скалы хлынет ливень невыносимого жара. Жара, лишающего возможности двигаться. Цири снова почувствовала, как горло стискивает спазма, заливает волна отчаяния и безнадежности. Но на этот раз отчаяние и безнадежность сменились бешенством.
– А вот и не буду плакать! – крикнула она во мрак. – Я – ведьмачка! Я… чародейка!
Цири подняла руки, прижала ладони к вискам. Сила есть всюду! В воде, в воздухе, в земле…
Цири быстро встала, протянула руки, медленно, неуверенно сделала несколько шагов, лихорадочно отыскивая истоки. Ей повезло. Почти тотчас она почувствовала в ушах знакомый шум и пульсацию, ощутила энергию, бьющую из водной жилы, скрытой в глубинах земли. Она зачерпнула Силу одновременно с осторожным, сдержанным вдохом, понимая, что она ослаблена, а в таком состоянии резкое наполнение мозга кислородом может мгновенно лишить ее сознания, свести на нет все усилия и привести к роковым последствиям. Энергия понемногу наполняла ее, приносила знакомую, минутную эйфорию. Легкие начали работать быстрее и сильнее.
Получилось!
«Вначале утомление, – подумала она, – сначала парализующая боль в руках и бедрах. Потом – холод. Необходимо повысить температуру тела».
Постепенно она вспоминала жесты и заклинания. Некоторые проделывала и произносила слишком поспешно – судороги, резкая спазма и головокружение подрезали колени. Она опустилась на базальтовую плиту, успокоила руки, сдержала рваное, неравномерное дыхание.
Повторила формулу, принуждая себя к спокойствию и сосредоточенности. На этот раз результат сказался незамедлительно. Она растерла на бедрах и затылке охватившее ее тепло. Встала, чувствуя, как утомление исчезает, а наболевшие мускулы расслабляются.
– Я – чародейка! – торжествующе воскликнула она, высоко поднимая руки. – Явись, бессмертный Свет! Я призываю тебя! Aen’drean ve, eveigh Aine!
Небольшой теплый шар света бабочкой выплыл из ее ладони, отбросив на камни подвижные мозаики теней. Медленно двигая руками, она успокоила шар, поместила его так, чтобы он висел перед ней. Решение было не самое удачное – свет ослеплял. Она передвинула шар за спину. Не то – ее собственная тень ложилась на дорогу, ухудшая видимость. Цири потихоньку переместила светящуюся сферу вбок, повесила чуть выше правого плеча. Хоть шар явно не мог конкурировать с настоящей магической Aine, все же девочка была невероятно горда своими действиями.
– Ха! – сказала она, напустив на себя важный вид. – Жаль, Йеннифэр не видит!
Бодро и энергично она двинулась дальше, шагая быстро и уверенно выбирая дорогу в мерцающем и зыбком свете, создаваемом шаром. Одновременно пыталась вспомнить другие заклинания, но ни одно не годилось для этой ситуации, к тому же некоторые требовали очень больших усилий, она немного боялась их и не хотела применять без крайней надобности. К сожалению, она не помнила ни одного заклинания, способного создать воду либо пищу. Знала, конечно, что такие заклинания существуют, но не умела воспроизвести ни одного.
В свете мерцающей сферы мертвая до того пустыня неожиданно ожила. Из-под ног Цири неуклюже убегали поблескивающие жуки и косматые пауки. Небольшой желто-рыжий скорпион резво перебежал дорогу, волоча за собой сегментный хвост, и забился в щель между камнями. Зеленая длиннохвостая ящерка шмыгнула во мрак, шурша по гравию. Разбегались похожие на больших мышей грызуны, юркие и высоко подпрыгивающие на задних лапках. Несколько раз она примечала во тьме блеск глаз, а однажды услышала замораживающее кровь в жилах шипение, исходящее из груды камней. Если вначале она надеялась поймать что-нибудь пригодное для еды, то это шипение окончательно заставило ее отказаться от поисков в камнях. Она внимательнее стала смотреть под ноги, а перед глазами вставали гравюры из книг, которые она разглядывала в Каэр Морхене. Гигантский скорпион, скарлетия, химера, вихт, ламия, крапаук. Чудовища, обитающие в пустынях. Она шла, опасливо оглядываясь и чутко прислушиваясь, сжимая потной ладошкой рукоять кордика.
Спустя несколько часов светящийся шар помутнел, создаваемый им круг света уменьшился, ослаб. Цири, с трудом сосредоточившись, вновь произнесла заклинание. Шар на несколько секунд заиграл ярким светом, но тут же покраснел и угас вновь. Предпринятое усилие заставило ее покачнуться, перед глазами заплясали черные и красные пятна. Она тяжело села, скрипнув гравием.
Шар погас совершенно. Цири уже не пыталась заклинать его, истощение, опустошенность и слабость, которые она ощущала в себе, заранее обрекали все ее попытки на провал.
Впереди, далеко на горизонте, вставал туманный отсвет. «Я потеряла дорогу, – с ужасом поняла она. – Все перепутала… Сначала шла на запад, а теперь солнце взойдет прямо передо мной. Значит…»
Она почувствовала страшную слабость и сонливость, которую не снимал даже сотрясающий ее холод. «Не усну, – решила она. – Мне нельзя засыпать… Мне нельзя…»
Проснулась она от пронизывающего холода. В себя ее привела скручивающая внутренности боль в животе, сухое мучительное жжение в горле. Она попыталась встать. И не смогла. Онемевшие суставы не желали слушаться. Ощупывая почву вокруг себя, она почувствовала под пальцами влагу.
– Вода… Вода!
Дрожа всем телом, она приподнялась на четвереньки, припала губами к базальтовой плите, лихорадочно слизывая осевшие на камне капельки, высасывая влагу из углублений на неровной поверхности. В одном собрала без малого полгорсти росы – выхлебнула ее вместе с песком, не решившись выплюнуть. Осмотрелась.
Осторожно, чтобы не потерять, собрала языком блестящие капельки, висящие на иголках карликового кустика, который загадочным образом ухитрился вырасти между камнями. На земле лежал кордик. Она не помнила, когда вынула его из ножен. Клинок был мутным от пленочки росы. Цири тщательно вылизала холодный металл.
Преодолевая сковывающую тело боль, поползла на четвереньках, выискивая влагу на попадающихся камнях. Но золотой диск солнца выскочил из-за каменистого горизонта, залил пустыню ослепительным желтым светом и мгновенно высушил камни. Цири радостно встретила нарастающее тепло, однако понимала, что уже вскоре, безбожно поджариваемая, снова затоскует по ночному холоду.
Она повернулась спиной к яркому шару. Там, где был он, горел восток. А ей надо идти на запад.
Жара нарастала, быстро набирала силу, вскоре стала невыносимой. К полудню измучила так, что она волей-неволей вынуждена была изменить направление, чтобы поискать тени. Наконец нашла укрытие: большой, похожий на гриб камень. И заползла под него.
И тут увидела лежащий между камнями предмет. Это была начисто вылизанная жадеитовая баночка из-под мази для рук.
Ей уже не хватило сил заплакать.

Голод и жажда перебороли утомление и отчаяние. Покачиваясь, она встала и снова пошла. Солнце палило.
Далеко на горизонте, за зыбкой завесой жара, она различила что-то, что могло быть только горной цепью. Очень далекой горной цепью.
Когда наступила ночь, она с огромным трудом зачерпнула Силы, но выколдовать магический шар удалось лишь после нескольких попыток, и это измучило так, что идти дальше она уже не могла. Она растратила всю энергию, согревающее и приносящее облегчение заклинание не получилось. Выколдованный свет добавлял смелости и поднимал дух, но холод изнурял. Пронизывающий, мучительный холод не давал уснуть до самого утра. Она дрожала, с нетерпением ожидая восхода солнца. Вынула из ножен кордик, предусмотрительно положила его на камень, чтобы металл покрылся росой. Она жутко устала, но голод и жажда отгоняли сон. Дотерпела почти до рассвета. Было еще темно, когда она принялась жадно вылизывать росу с клинка. Как только рассвело, она сразу же опустилась на четвереньки, чтобы поискать влагу в углублениях и расщелинах.
Услышала шипение.
Большая яркая ящерица, сидевшая на ближайшей каменной глыбе, разевала на нее беззубую пасть, распускала роскошный гребень, раздувалась и хлестала по камню хвостом. Перед ящерицей поблескивала маленькая, наполненная водой ямочка.
Сначала Цири испуганно попятилась, но тут же ее охватила дикая ярость. Шлепая вокруг растопыренными пальцами, она ухватилась за острый осколок камня.
– Это моя вода! – взвыла она. – Моя!
Она бросила камень в ящерицу и промахнулась. Ящерица подпрыгнула на лапках с длинными коготками, ловко юркнула в каменный лабиринт. Цири припала к камню, высосала остатки воды из ямки. И тут увидела: за камнем в круглой нишке лежали семь яичек, чуточку выглядывающих из красноватого песка. Девочка, не раздумывая ни минуты, подползла к гнезду, схватила одно из яичек и впилась в него зубами. Кожистая шкурка лопнула и осела у нее в руке, клейкое содержимое стекло в рукав. Цири высосала яйцо, облизала руку. Глотала она с трудом, совершенно не чувствуя вкуса.
Она высосала все яйца, да так и осталась стоять на четвереньках, липкая, грязная, вся в песке, со свисающим с губ клейким содержимым, лихорадочно копаясь в песке и издавая нечеловеческие звуки.
И вдруг замерла.

…Сиди прямо, княжна. Убери локти со стола. Следи за тем, как тянешься к тарелке, испачкаешь кружева на рукавах! Вытри губы салфеткой и перестань чавкать. О боги, неужели никто не научил этого ребенка, как следует вести себя за столом? Цирилла! 

Цири расплакалась, опустив голову на колени.

Она выдержала до полудня, потом жара скрутила ее и заставила передохнуть. Она дремала долго, спрятавшись в тени под каменистым уступом. Тень не приносила прохлады, но была все же лучше, чем палящее солнце. Жажда и голод отпугивали сон.
Далекая горная цепь, казалось, горела и сверкала в лучах солнца. «На вершинах гор, – подумала Цири, – может лежать снег, там может быть лед, там могут быть ручьи. Я должна туда добраться, должна добраться туда как можно скорее».
Она шла почти всю ночь, руководствуясь звездами. Все небо было в звездах. Цири пожалела, что была невнимательна на занятиях и не хотела изучать атласы неба, хранившиеся в храмовой библиотеке. Она, конечно, знала самые главные созвездия – Семь Коз, Кувшин, Серп, Дракон и Зимнюю Деву, но те, что видела сейчас, висели высоко над головой, и по ним трудно было ориентироваться. Наконец удалось выбрать из мерцающего звездного муравейника одну достаточно яркую звезду, указывающую, как она считала, нужное направление. Она не знала, что это за звезда, и сама дала ей название – Око.

Она шла. Горная цепь не приблизилась ничуть – по-прежнему была такой же далекой, как и вчера. Но зато указывала направление.
Двигаясь, Цири внимательно осматривалась. Нашла еще одно ящериное гнездо, в нем было четыре яйца. Углядела зеленое растеньице, не больше мизинца, которое каким-то чудом сумело вырасти меж камней. Поймала большого коричневого жука. И тонконогого паука.
Съела все.

В полдень ее вырвало всем, что она съела, и она потеряла сознание. Очнувшись, поискала глазами хоть немного тени, не нашла и продолжала лежать, свернувшись в клубок, сжимая руками живот.
После захода солнца пошла снова. Словно автомат. Несколько раз падала, вставала, шла дальше.
Шла, ибо должна была идти.

Вечер. Отдых. Ночь. Око указывает дорогу. Марш до полного изнеможения, которое наступило задолго до восхода солнца. Отдых. Скверный сон. Голод. Холод. Отсутствие магической энергии. Неудача при попытке выколдовать свет и тепло.
Роса, которую она утром слизала с клинка кордика и камней, только еще больше усилила жажду.
Когда солнце взошло, она уснула в наплывающем тепле. Разбудила ее жара. Она встала, чтобы идти дальше.
Обморок случился через неполный час. Когда она пришла в себя, солнце стояло в зените, палило. У нее не было сил искать тени. Не было сил встать. Но она встала.
Шла. Не поддавалась. Почти весь день. И часть ночи.

Самую сильную жару снова проспала, приткнувшись под наклонным, зарывшимся в песок камнем. Сон был плохой и мучительный – ей снилась вода, вода, которую можно было пить. Огромные, белые, все в водяном тумане и радуге водопады. Поющие потоки. Маленькие лесные ключи, окруженные купающимися в воде папоротниками. Пахнущие влажным мрамором дворцовые фонтаны. Омшелые колодцы и полные ведра воды… Капли, стекающие с тающих сосулек льда… Вода. Холодная живительная вода, от которой ломит зубы. Ах, какой же у нее чудесный, неповторимый вкус…
Она проснулась, вскочила и пошла туда, откуда пришла. Она возвращалась, качаясь и падая. Ей необходимо было вернуться! Ведь она же прошла мимо воды! Прошла, не остановилась. Мимо шумящего меж камней потока! Как она могла быть такой безрассудной!
Она взяла себя в руки. Встряхнулась.
Жара ослабла, приближался вечер. Солнце указывало на запад. Горы. Солнце не может, не должно, не имеет права быть у нее за спиной. Цири отогнала мираж, сдержала слезы. Повернулась и пошла к горам.

Шла всю ночь, но очень медленно. Ушла совсем недалеко, засыпая на ходу. Ей снилась вода. Восходящее солнце застало ее сидящей на каменной глыбе, уставившейся на клинок кордика и обнаженное предплечье.
Ведь кровь – жидкость. Ее можно пить.
Она отогнала миражи и кошмары. Облизала покрытый росой кордик и пошла дальше.

Обморок. Очнулась она от жара, пышущего от солнца и раскаленных камней.
Впереди, за дрожащим от жары занавесом, проступала рваная, зубчатая цепь гор.
Горы были ближе. Гораздо ближе.
Но у Цири уже не было сил. Она села.
Кордик, зажатый в руке, отражал солнце, горел огнем. Он был острым. Она знала об этом.
«Зачем ты мучаешься, а? – спросил кордик серьезным, спокойным голосом педантичной чародейки по имени Тиссая де Врие. – Зачем обрекаешь себя на страдания? Покончи с этим наконец!»
«Нет. Не поддамся».
«Ты же не выдержишь. Знаешь, как умирают от жажды? Ты вот-вот сойдешь с ума, и тогда уже будет поздно. Тогда ты уже не сможешь с этим покончить».
«Нет. Не поддамся. Выдержу».
Она спрятала кордик в ножны. Встала, покачнулась, упала. Встала, покачнулась, пошла вперед.
Над собой, высоко в желтом небе, увидела коршуна.

Очнувшись, она не могла вспомнить, когда упала. Не помнила, как долго лежала. Подняла глаза. К кружащему над ней коршуну присоединились еще два. У нее не было сил встать.
Было ясно: конец. Она восприняла это спокойно. Даже с облегчением.

Что-то к ней прикоснулось.
Что-то легонько и осторожно ткнулось ей в руку. После долгого одиночества, когда ее окружали лишь мертвые и неподвижные камни, это прикосновение, несмотря на усталость, заставило ее резко вскочить, во всяком случае, она попыталась вскочить. То, что к ней прикоснулось, фыркнуло и с громким топотом отбежало.
Цири с трудом села, протирая фалангами пальцев загноившиеся уголки глаз.
«Ну вот я и спятила», – подумала она.
В нескольких шагах от нее стояла лошадь. Цири заморгала. Нет, это не был мираж. Это действительно была лошадь. Лошадка. Молодая лошадка. Почти жеребенок.
Она пришла в себя. Облизала запекшиеся губы и кашлянула. Лошадка подпрыгнула и отбежала, шурша копытами по гравию. Она двигалась очень странно, и масть у нее тоже была непривычной: то ли буланая, то ли серая. Но, возможно, так только казалось, потому что солнце освещало ее сзади.
Лошадка фыркнула и подошла на несколько шагов. Теперь Цири видела ее лучше. Настолько лучше, что, кроме действительно непривычной масти, сразу же заметила и странные неправильности строения – маленькую головку, необычно стройную шею, тоненькие бабки, длинный и густой хвост. Лошадка остановилась и взглянула на Цири, повернув голову боком. Цири беззвучно вздохнула.
Из выпуклого лба лошадки торчал рог длиной не меньше двух пядей.
«Невозможная невозможность, – подумала Цири, приходя в себя и собираясь с мыслями. – Ведь единорогов уже нет на свете, ведь они же вымерли. Даже в ведьмачьей книге в Каэр Морхене не было единорога! Я читала о них только в «Книге мифов» в храме… Да и в Physiologus’е, который я просматривала в банке господина Джианкарди, была картинка, изображающая единорога… Но тот единорог больше походил на козла, чем на лошадь, у него были косматые бабки и козлиная борода, а рог был, пожалуй, длиной в два локтя…»
Цири удивилась, что так хорошо все помнит, помнит события, происходившие сотни лет назад. Голова закружилась, внутренности скрутила боль. Она застонала и свернулась в клубок. Единорог фыркнул и сделал к ней шаг, остановился, высоко поднял голову. Цири вдруг вспомнила, что говорили о единорогах книги.
– Можешь подойти… – прохрипела она, пытаясь сесть. – Можешь, потому что я…
Единорог фыркнул и умчался, размахивая хвостом. Но недалеко. Через минуту остановился, мотнул головой, копнул копытом и громко заржал.
– Неправда! – в отчаянии застонала она. – Ярре только один раз поцеловал меня, а это не в счет. Вернись!
От усилий у нее потемнело в глазах, она бессильно упала на камни. Когда наконец сумела поднять голову, единорог уже снова был близко. Внимательно глядя на нее, он наклонил голову и тихо фыркнул.
– Не бойся меня… – шепнула она. – Не надо, ведь… ведь я же умираю…
Единорог заржал, тряхнул головой. Цири потеряла сознание.

Когда она очнулась, никого рядом не было. Застывшая, измученная жаждой, голодная и одинокая… Единорог был миражем, призраком, сном. И исчез, как исчезают сны. Она понимала это, признавала и все-таки чувствовала обиду и отчаяние, словно это видение и правда существовало, было рядом – и вот бросило ее. Как бросили все остальные.
Она хотела встать, но не могла. Прижалась лицом к камням. Медленно протянула руку к бедру, нащупала рукоять кордика.
«Кровь – жидкость. Я должна напиться».
Послышался стук копыт. Фырканье.
– Ты вернулся… – прошептала она, поднимая голову. – Ты в самом деле вернулся?
Единорог громко фыркнул. Она увидела его копыта, близко, у самых глаз. Копыта были мокрые. С них прямо-таки стекала вода.

Надежда придала ей силы, переполнила радостью. Единорог вел. Цири шла следом, все еще не веря, что это не сон. Когда наконец усталость победила, она опустилась на четвереньки. Потом поползла.
Единорог привел ее к неглубокой впадине между скалами, дно которой выстилал песок. Цири ползла из последних сил. Но ползла. Потому что песок был влажный.
Единорог остановился над небольшим углублением в песке, заржал, ударил копытом раз, другой, третий. Она поняла. Подползла ближе, стала помогать. Рыла, обламывая ногти, копала, отбрасывала. Возможно, всхлипывала при этом, но не отдавала себе в том отчета. Стоило в углублении появиться грязно-коричневой жиже, как Цири тут же приникла к ней губами, глотала мутную воду вместе с песком так жадно, что жидкость мгновенно исчезла. Цири с величайшим трудом взяла себя в руки, углубила ямку, помогая кордиком, потом села и стала ждать. Скрипя песком на зубах и дрожа от нетерпения, она ждала, чтобы лунка снова наполнилась водой. А потом пила. Долго.
В третий раз она дала воде немного отстояться, выпила глотка четыре без песка, только с мутью. И тут вспомнила о единороге.
– Ты, наверно, тоже хочешь пить, Конек? – сказала она. – Но ведь грязь ты пить не станешь. Коньки грязи не пьют.
Единорог заржал.
Цири углубила ямку, укрепив ее края камнями.
– Погоди, Конек. Пусть немного отстоится.
Конек фыркнул, топнул, отвернулся.
– Не косись. Пей.
Единорог осторожно поднес ноздри к воде.
– Пей, Конек, это не сон. Это всамделишная вода.

* * *

Вначале Цири тянула, не хотела отходить от ключа. Придумала, как лучше пить. Просто надо было выжимать в рот намоченный в ямке платочек, что позволяло отцедить песок и тину. Но единорог налегал – ржал, топал, отбегал, возвращался снова. Он призывал идти и указывал дорогу. Хорошо подумав, Цири послушалась – Конек прав, надо идти, идти в сторону гор, выбраться из пустыни. Она двинулась следом за единорогом, оглядываясь и тщательно фиксируя в памяти положение источника. Она не хотела блуждать, если б пришлось возвращаться.
Вместе они шли весь день. Единорог, которого она назвала Коньком, вел. Это был удивительный Конек. Он обрывал и жевал стебли, которых не тронула бы не только лошадь, но и изголодавшаяся коза. А обнаружив в камнях колонну больших муравьев, тут же принялся поедать их. Сначала Цири изумленно смотрела на него, потом присоединилась к пиршеству. Она была чертовски голодна.
Муравьи оказались ужасно кислыми, но, возможно, благодаря этому у нее не возникали позывы. Кроме того, муравьев было много, и можно было поработать занемевшими челюстями. Единорог съедал насекомых целиком, она же удовольствовалась брюшками, выплевывая твердые части хитиновых оболочек.
Пошли дальше. Единорог высмотрел несколько кустиков пожелтевших ковылин и с удовольствием сжевал их. На этот раз Цири не присоединилась. А когда Конек отыскал в песке ящериные яйца, ела она, он же только посматривал.
Пошли дальше. Цири заметила небольшие заросли ковыля и указала на них Коньку. Спустя какое-то время Конек обратил ее внимание на огромного черного скорпиона с хвостом пяди в полторы. Цири затоптала эту мерзость. Видя, что она не собирается есть скорпиона, единорог съел его сам, а вскоре указал ей на очередное гнездо ящерицы.
Сотрудничество оказалось вполне сносным.
Пошли дальше.

* * *

Горная цепь была все ближе.
Когда опустилась глубокая ночь, единорог остановился. Он спал стоя. Цири, знакомая с лошадьми, вначале пыталась уговорить его лечь. Она могла бы прислониться к нему и попользоваться его теплом. Но из этого ничего не получилось. Конек косился и отходил, все время выдерживая дистанцию. Он вообще не желал вести себя классическим образом, описанным в ученых книгах, – явно не имел ни малейшего желания класть голову ей на подол. Цири одолевали сомнения. Она не исключала, что относительно взаимоотношений единорогов и девиц книги лгали. Но имелась и другая возможность. Во-первых, у Цири не было подола, а значит, и некуда было класть голову, а во-вторых, единорог был явно единорогом-жеребенком и как всякое юное создание абсолютно, ну абсолютно не разбирался в девицах. Вероятность того, что Конек мог воспринимать и серьезно толковать те несколько странных снов, которые ей некогда привиделись, она категорически отбросила. Ну кто же всерьез толкует сны?

Он ее немного разочаровал. Они вместе путешествовали уже два дня и две ночи, а он так и не нашел воды, хоть и искал. Несколько раз останавливался, крутил головой, водил рогом, потом уходил рысью, разведывал каменные распадки, греб копытами в песке. Нашел муравьев, нашел муравьиные яйца и личинки. Нашел ящериное гнездо. Нашел цветастую змейку, которую ловко забил. Но воды не нашел.
Цири заметила, что единорог все время крутит, не придерживается прямой линии, и не без оснований заподозрила, что животное вовсе не было обитателем пустыни – просто заблудилось тут.
Как и она.

Муравьи, которые стали попадаться все чаще, содержали в себе кислую влагу, но Цири все серьезнее начала подумывать о возвращении к источнику. Если б они пошли еще дальше и не нашли воды, на возвращение могло бы и не хватить сил. Жара все усиливалась, движение изнуряло.
Она уже намеревалась попробовать втолковать это Коньку, когда тот вдруг протяжно заржал, махнул хвостом и галопом бросился вниз, между иззубренными камнями. Цири последовала за ним, на бегу пережевывая муравьиные брюшки.
Большое пространство между камнями заполняла широкая песчаная площадка, в центре которой расположилось углубление.
– О! – обрадовалась Цири. – Умная ты коняшка, Конек! Опять нашел источник. В этой яме должна быть вода!
Единорог протяжно фыркал, обходя углубление легкой рысью. Цири подошла. Углубление было большим, никак не меньше двадцати футов в диаметре. Круглое, оно напоминало воронку и было таким правильным, словно кто-то оттиснул в песке гигантское яйцо. Внезапно Цири поняла, что такая правильная форма не могла возникнуть сама по себе. Но было уже поздно.
На дне воронки что-то зашевелилось, в лицо Цири ударил сильный фонтан песка и гравия. Она отскочила, упала и почувствовала, что сползает вниз. Рвущиеся вверх фонтаны гравия били не только по ней, они били в обрез воронки, и ее край осыпался волнами и волочил девочку ко дну. Цири крикнула, словно пловец молотя руками, напрасно пытаясь нащупать опору для ног. Тут же сообразила, что резкие движения только ухудшают положение, ускоряют осыпание песка. Она перевернулась на спину, уперлась каблуками и широко раскинула руки. Песок на дне ямы зашевелился и заволновался, она увидела вылезающие из-под него коричневые, оканчивающиеся крючками клешни длиной в добрую половину сажени. Она снова крикнула, на этот раз гораздо громче.
Град гравия сразу перестал сыпаться на нее и ударил в противоположный край воронки. Единорог встал на дыбы, неистово заржал, край воронки обломился под ним. Он попытался вырваться из зыбкого песка, но тщетно – он погружался все глубже и все быстрее сползал ко дну. Страшные клешни громко защелкали. Единорог отчаянно заржал, дернулся, бессильно колотя передними копытами по осыпающемуся песку. Задние ноги у него целиком увязли. Как только он сполз на дно воронки, его тут же схватили чудовищные клешни укрытого в песке существа.
Услышав дикий визг боли, Цири яростно крикнула и кинулась вниз, выхватывая из ножен кордик. Оказавшись на дне, она мгновенно поняла свою ошибку. Чудовище скрывалось глубоко, удары кордика не доставали его через слой песка. Вдобавок ко всему удерживаемый чудовищными клешнями и затягиваемый в песчаную ловушку единорог обезумел от боли, визжал, вслепую колотил передними копытами, угрожая переломать ей кости.
Ведьмачьи пляски и фокусы здесь пригодиться не могли. Но существовало одно достаточно простое заклинание. Цири призвала Силу и ударила телекинезом.
Туча песка взвилась вверх, обнажая скрытое чудовище, вцепившееся в бедро визжащего единорога. Цири тоже взвизгнула от ужаса. Ничего более отвратительного она не видела никогда – ни на картинках, ни в ведьмачьих книгах. Ничего столь мерзостного она даже не могла вообразить.
Чудовище было серо-коричневым, овальным и раздувшимся, словно упившийся кровью клоп, узкие сегменты бочкообразного тела покрывала редкая щетина. Ног у него, казалось, нет вообще, зато клешни были почти такой же длины, как и само тело.
Лишившись песчаной защиты, существо немедленно отпустило единорога и начало закапываться быстрой, резкой вибрацией раздувшегося тела, а выбирающийся из воронки единорог еще и помогал ему, сталкивая вниз волны песка. Цири охватило бешенство и жажда мести. Она кинулась на едва уже выступающую из песка мерзость и всадила кордик в выпуклую спину. Налетела сзади, предусмотрительно держась подальше от щелкающих клешней, которыми чудовище, как оказалось, могло дотянуться далеко назад. Ударила снова, а хищник закапывался с невероятной скоростью. Но закапывался не для того, чтобы сбежать, а чтобы напасть. Ему хватило двух движений, чтобы скрыться полностью, затем он резко двинул волну, засыпав Цири до половины бедер. Она вырвалась и бросилась назад, но бежать было некуда – кругом песок, любое движение тянуло на дно. А песок на дне вспучивался двигающейся к ней волной, из волны высунулись щелкающие, оканчивающиеся острыми крючками клешни.
Спас ее Конек. Опустившись на дно воронки, он мощно ударил копытами в выступающий песок, выдающий неглубоко скрывающееся чудовище. Под сильными ударами приоткрылась серая спина. Единорог наклонил голову и всадил рог точно в то место, где вооруженная клешнями голова соединялась с пузатым туловищем. Видя, что пригвожденный к земле монстр бессильно загребает песок, Цири подскочила и с размаху вонзила кордик в дергающееся тело. Выхватила, ударила снова. И еще раз. Единорог вырвал рог и со всей силы опустил на бочкообразный корпус передние копыта.
Истоптанный монстр уже не пробовал закапываться. И вообще не шевелился. Песок вокруг него увлажнился от зеленоватой жижи. Не без труда они выбрались из воронки. Отбежав на несколько шагов, Цири без сил свалилась наземь, тяжело дыша и дрожа под действием поступающего в гортань и виски адреналина. Единорог обошел ее вокруг. Он ступал неловко, из раны на бедре сочилась кровь, стекая по ноге на бабки, метя шаги красным. Цири поднялась на четвереньки, и ее вырвало. Спустя немного она встала, подошла к единорогу, но Конек не позволил к себе прикоснуться. Отбежал, повалился на бок. Потом вычистил рог, несколько раз сунув его в песок.
Цири тоже очистила и вытерла клинок кордика, то и дело беспокойно поглядывая в сторону недалекой воронки. Единорог встал, заржал, шагом подошел к ней.
– Я хочу осмотреть твою рану, Конек.
Конек заржал и тряхнул рогатой головой.
– Ну, на нет и суда нет. Если можешь идти, пойдем. Здесь лучше не оставаться.

Вскоре им встретилась обширная песчаная лавина, вся, до основания обрамляющих ее скал, пестрящая выкопанными в песке воронками. Цири изумленно рассматривала их – некоторые были чуть не в два раза больше той, в которой они недавно боролись за жизнь.
Они не решились пересечь песчаный поток, лавируя между воронками. Цири была уверена, что воронки подстерегали неосторожные жертвы, а сидящие в них монстры с длинными клешнями опасны только тем, кто попадал в воронки. Соблюдая осторожность и держась подальше от ям, можно было пересечь песчаный район напрямик, не опасаясь, что одно из чудовищ вылезет из воронки и погонится за ними. Она считала, что риска нет, – но предпочитала не испытывать этого на собственной шкуре. Единорог был явно согласен – фыркал и отбегал, оттаскивая ее от лавины песка. Они обошли опасный район, держась ближе к скалам и твердому каменистому грунту, в который ни одна тварь не сумела бы закопаться.
Цири не спускала с воронок глаз. Несколько раз видела, как из убийственных ловушек вырывались фонтаны песка – чудовища углубляли и обновляли свои жилища. Некоторые воронки были так близко одна от другой, что выбрасываемый монстром песок попадал в соседние ямы, тревожа укрытых на дне существ, и тогда начиналась ужаснейшая канонада, в течение нескольких минут песок свистел и градом сыпался кругом.
Цири заинтересовало, на кого же песчаные чудовища охотятся в безводной и, казалось бы, мертвой пустыне. Ответа долго ждать не пришлось – из ближайшей ямы по широкой дуге вылетел темный предмет и шлепнулся неподалеку от них. После недолгого колебания она сбежала с камней на песок. Оказывается, из воронки вылетел трупик грызуна, напоминающего кролика. Во всяком случае – шерсткой. Трупик был съежившийся, твердый и сухой, легкий и пустой, как пузырь. В нем не было ни капли крови. Цири вздрогнула – теперь она уже знала, на кого охотятся и как питаются уродины.
Единорог предостерегающе заржал. Цири подняла голову. Поблизости не было ни одной воронки, только ровный и гладкий песок. И у нее на глазах этот ровный и гладкий песок вдруг вздулся, а вздутие начало быстро передвигаться в ее сторону. Она кинула высосанную труху и умчалась на камни.
Решение обойти песчаную лавину стороной оказалось верным.
Они пошли дальше, обходя даже мельчайшие участки песка и ступая исключительно по твердому грунту.
Единорог шел медленно, прихрамывая. Из его раненого бедра сочилась кровь. Но он по-прежнему не позволял Цири подойти и осмотреть рану.

Песчаная лавина заметно сузилась и начала извиваться. Мелкий сыпучий песок уступил место крупному гравию, потом окатышам. Воронки больше не попадались, поэтому они решили идти по проделанному лавиной руслу. Цири, хоть ее снова мучили жажда и голод, пошла быстрее. Появилась надежда. Песчаная лавина была никакой не лавиной, а дном реки, текущей с гор. В реке не было воды, но высохшее русло вело к истокам – слишком слабым и маловодным, чтобы наполнить русло, однако скорее всего достаточным, чтобы из них можно было напиться.
Она могла бы идти еще быстрее, но приходилось сдерживаться, потому что единорог шел медленно, с явным трудом, хромал, тянул ногу, копыто ставил боком. Когда опустился вечер, он лег. И не встал, когда она подошла. Позволил ей осмотреть рану.
Раны было две, по обеим сторонам сильно вспухшего, горячего бедра. Обе все время кровоточили, и вместе с кровью из них струился липкий, дурно пахнущий гной.
Чудовище было ядовитым.

На следующий день стало еще хуже. Единорог едва шел. Вечером лег на камни и не захотел подниматься. Когда она опустилась рядом на колени, он дотянулся до раненого бедра ноздрями и рогом, заржал. В этом ржании была боль.
Гной выделялся все сильнее, запах был отвратительный. Цири достала кордик. Единорог тонко завизжал, попытался встать и упал задом на камни.
– Я не знаю, что делать… – всхлипнула девочка, глядя на клинок. – Я действительно не знаю… Наверно, рану надо разрезать, выдавить гной и яд… Но я не умею! Я могу навредить тебе еще больше!
Единорог попытался поднять голову, заржал. Цири села на камни, обхватила голову руками.
– Меня не научили лечить, – с горечью сказала она. – Меня научили убивать, втолковывая, что таким путем я могу спасать. Это была страшная ложь, Конек. Меня обманули.
Надвигалась ночь, быстро темнело. Единорог лежал. Цири лихорадочно размышляла. Она набрала колосья и стебли, обильно растущие на берегу высохшей реки, но Конек не захотел их есть. Бессильно положил голову на камни и уже не пытался подняться. Только моргал. На морде проступила пена.
– Я не могу тебе помочь, Конек, – глухо сказала она. – У меня нет ничего…
Кроме магии. 
Я – чародейка. 
Она встала. Вытянула руки. Ничего. Магической энергии требовалось много, а ее не было вообще. Этого она не ожидала. Как же так? Ведь водные жилы есть повсюду. Она сделала несколько шагов в одну, потом в другую сторону. Пошла по кругу. Отступила.
Ничего.
– Проклятая пустыня! – крикнула она, потрясая кулаками. – В тебе нет ничего! Ни воды, ни магии! А говорили, что магия должна быть всюду! И это тоже было ложью! Все меня обманывали, все!
Единорог заржал.
Магия есть всюду. Она есть в воде, в земле, в воздухе и… 
И в огне. 
Цири зло стукнула себя кулаком по лбу. Раньше это не приходило ей в голову, возможно, потому, что там, меж голых камней, вообще не было ничего способного гореть. А теперь под рукой были сухие ковыли и стебли, а чтобы создать малюсенькую искорку, ей должно хватить тех крох энергии, которые она еще чувствовала в себе.
Она набрала побольше сухих стеблей, сложила в кучку, обложила сухим ковылем. Осторожно сунула туда руку.
– Aenye!
Костерок посветлел, замерцал язычок пламени, разгорелся, охватил стебли, сожрал их, взвился вверх. Цири подбросила стеблей.
«И что дальше, – подумала она, глядя на оживающее пламя. – Вбирать? Как? Йеннифэр запрещала касаться энергии огня… Но у меня нет ни выбора, ни времени! Я обязана действовать! Стебельки и ковылины сгорят мгновенно… Огонь погаснет… Огонь… Какой он прекрасный, какой теплый…»
Она не заметила, как и когда это случилось. Засмотрелась в пламя и вдруг почувствовала ломоту в висках. Схватилась за грудь, ей почудилось, что лопаются ребра. Внизу живота, в промежности и в сосках забилась боль, которую мгновенно сменило блаженство. Она встала. Нет, не встала. Взлетела.
Сила заполняла ее расплавленным свинцом. Звезды на небосклоне заплясали, как отраженные в поверхности пруда. Горящее на западе Око ослепительно вспыхнуло. Цири поглотила этот свет, а вместе с ним и Силу.
– Hael, Aenye!
Единорог дико заржал и попытался вскочить, опираясь на передние ноги. Рука Цири поднялась сама, пальцы сложились в знак, губы сами выкрикнули заклинание. Из пальцев выплыла светящаяся, колеблющаяся ясность. Огонь загудел языками пламени.
Рвущиеся из ее руки волны света коснулись раненого бедра единорога, сосредоточились, проникли в него.
– Хочу, чтобы ты выздоровел! Я хочу этого! Yass’hael, Aenye!
Сила вспыхнула в ней, переполнила безграничной радостью. Огонь взвился к небу, вокруг посветлело. Единорог поднял голову, заржал, потом вдруг быстро вскочил с земли, сделал несколько неверных шагов. Выгнул шею, дотянулся мордой до бедра, пошевелил ноздрями, зафыркал – как бы с недоверием. Заржал громко и протяжно, подпрыгнул, махнул хвостом и галопом обежал костер.
– Я вылечила тебя! – гордо воскликнула Цири. – Вылечила! Я – чародейка! Мне удалось извлечь Силу из огня! И она во мне, эта Сила! Я все могу! Я могу все!
Она обернулась. Разгоревшийся костер гудел, рассыпая искры.
– Нам больше не надо искать источники! Мы больше не будем пить воду пополам с грязью! Теперь у меня есть Сила! Я чувствую Силу, которая таится в этом огне! Я сделаю так, чтобы на проклятую пустыню хлынул дождь! Чтобы вода брызнула из камней! Чтобы здесь выросли цветы! Трава! Кольраби! Теперь я могу все! Все!!!
Она резко подняла обе руки, выкрикивая заклинания и скандируя апострофы. Она не понимала их, не помнила, когда научилась им и вообще обучалась ли когда-нибудь. Это не имело значения. Она чувствовала Силу, горела огнем. Она сама была огнем. Она дрожала от переполняющего ее могущества.
Неожиданно ночное небо пропахала стрела молнии, меж скал и ковылей завыл ветер. Единорог пронзительно заржал и поднялся на дыбы. Огонь, бушуя, устремился вверх. Веточки и стебли уже давно обуглились, теперь горели сами камни. Но Цири этого не видела. Она чувствовала Силу. Видела только огонь. Слышала только огонь.
Ты можешь все,  – шептало пламя, – ты овладела нашей Силой, ты велика! Ты могуча! 
В пламени возникает фигура. Высокая молодая женщина с длинными, прямыми, цвета воронова крыла волосами. Женщина дико хохочет, вокруг нее бесится огонь.
Ты могуча! Те, кто тебя обидел, не знали, с кем имеют дело! Отомсти! Отплати им! Отплати им всем! Пусть они трепещут от страха у твоих ног, пусть лязгают зубами, не смея взглянуть вверх, на твое лицо! Пусть канючат и стенают, добиваясь твоей милости. Но ты будь выше этого! Отплати им! Отплати всем и за все! Мсти! 
За спиной черноволосой женщины – огонь и дым, в дыму – виселицы, колья, эшафоты и помосты, горы трупов. Это трупы нильфгаардцев, тех, кто захватил и разрушил Цинтру, убил короля Эйста и ее бабушку Калантэ, тех, кто убивал людей на улицах города. На виселице болтается рыцарь в черных латах, веревка скрипит, вокруг вьются вороны, пытающиеся выклевать ему глаза сквозь щели в крылатом шлеме. Другие виселицы уходят за горизонт, на них висят скоя’таэли, убившие Паулье Дальберга в Каэдвене и преследовавшие ее на острове Танедд. На высоком коле дергается чародей Вильгефорц, его красивое, обманчиво благородное лицо сморщено и сине-черно от муки, острый окровавленный конец кола торчит из ключицы… Другие чародеи из Танедда ползают на коленях по земле, руки у них связаны за спинами, а острые колья уже ждут их…
Столбы, обложенные связками хвороста, тянутся до полыхающего, помеченного столбами дыма горизонта. У ближайшего столба, притянутая цепями, стоит Трисс Меригольд… Дальше – Маргарита Ло-Антиль… мать Нэннеке… Ярре… Фабио Сахс…
– Нет! Нет! Нет!
Да!  – кричит черноволосая. – Смерть всем, отплати им всем! Презрение им всем! Они это заслужили! Все они обидели либо собираются обидеть тебя! Могут когда-нибудь снова обидеть! Презирай их, ибо пришел наконец Час Презрения! Презрение, месть и смерть! Смерть всему миру! Смерть, погибель и кровь! 

Вся в крови твоя одежда. 
Так гори, прими же муки… 

Они предали тебя! Обманули! Обидели!!! Теперь у тебя Сила, мсти! 
Йеннифэр. Ее губы разбиты, кровоточат, на руках и ногах оковы, тяжкие цепи прикреплены к мокрым и грязным стенам узилища. Вопят толпящиеся вокруг эшафота люди, поэт Лютик кладет голову на плаху, над ним сверкает острие палаческого топора. Собравшиеся под эшафотом оборванцы разворачивают тряпки, чтобы собрать кровь… Гул толпы заглушает удар, от которого сотрясается помост…
Тебя предали! Обманули. Все! Ты была для них марионеткой, куклой на веревочках! Тебя использовали! Обрекли на голод, на палящее солнце, на жажду, на скитания, на одиночество! Пришел Час Презрения и мести! Ты владеешь Силой. Ты могуча! Пусть же весь мир трепещет перед тобой! Пусть весь мир трепещет перед Старшей Кровью! 
На эшафот заводят ведьмаков – Весемира, Эскеля, Койона, Ламберта. И Геральта… Геральт еле держится на ногах, он весь в крови…
Нет!!!
Вокруг нее огонь, за стеной пламени дикое ржание, единороги вздымаются на дыбы, трясут головами, бьют копытами. Их гривы – как рваные боевые штандарты, их рога длинные и острые, как мечи. Единороги огромны, огромны, как кони рыцарей, гораздо крупнее ее Конька. Откуда они взялись? Откуда их столько? Пламя с ревом взмывает в небо. Черноволосая женщина вздымает руки, на ее руках кровь, ее волосы развевает жар.

Гори… Ты в крови… 

– Прочь! Отойди! Я не хочу тебя! Мне не нужна твоя Сила!

Так гори, прими же муки… 
…Брось надежду… 

– Не хочу!
Хочешь! Жаждешь! Жажда и месть. Жажда и жадность кипят в тебе как пламя, наслаждение охватывает тебя! Это могущество, это Сила, это власть! Это блаженнейшее из блаженств мира! 
Молния. Гром. Ветер. Топот копыт и ржание безумствующих вокруг огня единорогов.
– Я не хочу этой Силы! Не хочу! Я отрекаюсь от нее!
Она не знала, то ли погас огонь, то ли у нее потемнело в глазах. Она упала, чувствуя на лице первые капли дождя.

Существо следует лишить существования. Нельзя допустить, чтобы оно существовало. Существо опасно. Подтверждение. 
Отрицание. Существо призвало Силу не для себя. Оно поступило так, чтобы спасти Иуарраквакса. Существо сопереживает. Благодаря Существу Иуарраквакс опять с нами. 
Но у Существа  – Сила. Если оно захочет ею воспользоваться… 
Оно не сумеет ею воспользоваться. Никогда. Оно отказалось от нее. Отреклось от Силы. Совсем. Сила  – ушла. Это очень странно… 
Нам никогда не понять Существ. 
И не надо понимать! Отберем у Существа существование. Пока не поздно. Подтверждение. 
Отрицание. Уйдем отсюда. Оставим Существо. Отдадим Существо его Предназначению. 
Цири не знала, сколько времени она лежала в камнях, сотрясаемая дрожью, уставившись в изменяющее свой цвет небо. Оно было то темным, то светлым, то холодным, то жарким, а она лежала, бессильная, иссушенная и пустая, как шкурка, как трупик грызуна, которого чудовище высосало и выкинуло из воронки.
Она не думала ни о чем. Она была одинока, опустошена. У нее уже не было ничего, и она не ощущала в себе ничего. Не было жажды, голода, утомления, страха. Исчезло все, даже воля к жизни. Была только гигантская, холодная, мрачная, ужасающая пустота. Она воспринимала эту пустоту всем своим естеством, каждой клеткой своего тела.
Чувствовала кровь на внутренней стороне ляжки. Это было ей безразлично. Она была пуста. Она потеряла все.
Небо меняло расцветки. Она не шевелилась. Разве движение в пустоте имеет какой-то смысл?
Она не пошевелилась, когда вокруг нее зацокали копыта, звякнули подковы. Не прореагировала на громкие окрики, на возбужденные голоса, на фырканье лошадей. Она не пошевелилась, когда ее схватили жесткие, сильные руки. Когда ее подняли, она бессильно повисла. Не отреагировала на резкие, грубые вопросы, на то, что ее трясли и дергали. Она не понимала этих вопросов и не хотела понимать.
Она была пуста и безучастна. Равнодушно приняла воду, брызгающую ей на лицо. Когда ко рту приставили фляжку, она не поперхнулась. Пила. Безучастно. Равнодушно.
Позже она тоже была безразлична ко всему. Ее затащили на седло. В промежности болело. Она дрожала, ее обернули попоной. Она была бессильной и мягкой, вываливалась из рук, поэтому ее привязали ремнем к сидевшему сзади седоку. Седок вонял потом и мочой. Это было ей безразлично.
Кругом были лошади. Много лошадей. Цири глядела на них равнодушно. Она была пуста, она потеряла все. Уже ничто не имело никакого значения.
Ничто.
Даже то, что командовавший конниками рыцарь был в шлеме, украшенном крыльями хищной птицы.

Глава седьмая

Когда к костру преступницы поднесли огонь и ее охватило пламя, принялась она осыпать оскорблениями собравшихся на плацу рыцарей, баронов, чародеев и господ советников словами столь мерзостными, что всех объял ужас. И хоть костер тот мокрыми поленьями обложили, дабы дьяволица не сгорела быстро и крепче огнем терзания познала, теперь же чем быстрее велено было сухого древна подбросить и казнь докончить. Но воистину демон сидел в оной ведьме проклятущей, ибо хоть она уже и шипела зело, однакож крику боли не издала, а еще более ужаснейшие ругательства выкрикивать почала. «Возродится Мститель из крови моей! – возвестила она во весь глас. – Возродится из оскверненной Старшей Крови Истребитель народов и миров. Отмстит он за муки мои! Смерть, смерть и мщение всем вам и всем коленам вашим!» Одно токмо это успела она выкрикнуть, прежде чем спалилась. Так сгинула Фалька, такову кару понесла за пролитую кровь невинную. 
Родерик да Новембр
История мира, том II

– Гляньте на нее. Солнцем опалена, покалечена, вся в пылишше. Пьет и пьет, ровно губка, а оголодала – аж страх. Говорю ж вам, она с востока пришла. Прошла через Корат. Через Сковородку.
– Э-э-э! На Сковородке-та никто не выживет. С заката шла, от гор, по руслу Сухака. Корат едва краем задела, а и того хватило. Кады мы ее отыскали-та, пала уж, без духу лежала.
– На закате пустоши верстами тягнутси. Дык откедова шла-та?
– Не шла – ехала. Кто знат, откедова, издалека ль? Следы копыт подле нее были. Видать, конь-та ейный в Сухаке пал, потому как побита, в синьцах вся.
– Пошто ж она така для Нильфгаарда важна, хотца знать. Кады нас префект на поиски слал, я думал, кака важна дворянка сгинула. А эта? Обнаковенная девка, помело драное, к тому ж немовля какая-та. Не-а, не знаю, Скомлик, тоё ли, что надыть, искали-та…
– Она. И не как всяка. Как всяку-то мы б ее помершей нашли.
– Ишшо б малость. Никак дожж ее спас. Он, зараза. Самые што ни на есть стары деды дожжу на Сковородке-та не припомнют. Тучи завсегда обходют Корат-та… Дажить кады в долинах дожжит, тама ни единой капли не падет!
– Гляньте-ка на ее, как жрет. Быдто б неделю ничо на зуб не имела… Эй, девка! Вкусна ль солонина-то? Хлеб-та сухой? Э?
– Пытай по-эльфьему. Аль по-нильфскому. Она по-людски не разумет. Эльфий помет какой-то…
– Придурок, недоделок. Как я ее утром на коня-та сажал, то быдто куклу тряпичну сажал-та.
– Глазов нету, – сверкнул зубами тот, кого назвали Скомликом, крупный и лысоватый. – Каки с вас ловчие, ежели ишшо ее не признали! И не придурок она и не без разума. Прикидыватся. Дивна и хитра пташка.
– И чего ж така Нильфгаарду важна? Награду обешшали, во все стороны патрули-та разогнали… Чего б это?
– Того не ведаю. А вот кабы ее как след запытать… Плетью по хребту… Ха! Видали, как она на меня зыркнула? Все понимат, внимательно слухат. Эй, девка! Скомлик я, искатель, ловчий. А энто, глянь-кось, нагайка, кнутом именуемая. Мила тебе на спине шкура?
– Довольно! Молчать!!!
Громкий, резкий, не терпящий возражений приказ прозвучал от другого костра, у которого сидел рыцарь.
– А ну за работу! Лошадей привести в порядок. Мои доспехи и оружие вычистить. В лес по дрова! А девушку не трогать! Ясно, хамы?
– Воистину, благородный господин Сверс, – буркнул Скомлик. Его дружки опустили головы.
– За работу! Выполняй!
Ловчие зашептались.
– Судьба нас покарала энтим засранцем, – пробормотал один. – И надыть же было префекту-та аккурат его над нами поставить, лыцаря затрахатого…
– Ишь важный какой, – тихо промямлил другой, оглядываясь украдкой. – А ведь девку-та мы, ловчие, отыскали… Наш нюх тому виной, што мы в русло Сухака-та завернули.
– Угу. Заслуга, вишь, наша, а энтот благородный награду-та хапанет, нам едва чево достанется… Флорен под копыты кинет, хватай, ловчий, поблагодарствуй за господску-та ласку…
– Заткнись, – прошипел Скомлик. – Ишшо услышит неровен час…
Цири осталась у огня одна. Рыцарь и оруженосец внимательно глядели на нее, но молчали.
Рыцарь был уже в летах, но еще крепкий мужчина с суровым, меченным шрамом лицом. Во время езды он не снимал шлема с птичьими крыльями, но это были не те крылья, которые являлись Цири в ночных кошмарах и на острове Танедд. Это был не Черный Рыцарь из Цинтры. Но он был рыцарь нильфгаардский. Приказы отдавал и говорил на всеобщем, но с заметным акцентом, напоминающим акцент эльфов. Со своим оруженосцем, пареньком немногим старше Цири, разговаривал языком, близким Старшей Речи, но не таким напевным, более твердым. Это, вероятно, был нильфгаардский диалект. Цири, хорошо владеющая Старшей Речью, понимала большинство слов, но не выдавала себя. На первой стоянке, на краю пустыни, которую называли Сковородкой или Коратом, нильфгаардский рыцарь и его оруженосец засыпали ее вопросами. Тогда она не отвечала, потому что была в полной прострации, ошарашена случившимся. Через несколько дней пути, когда выбрались из каменных ущелий и спустились вниз, в зеленые долины, Цири пришла в себя, начала наконец замечать окружающий мир и хоть замедленно, но реагировать. Однако по-прежнему не отвечала на вопросы, поэтому рыцарь вообще перестал к ней обращаться. Казалось, она его больше не интересует. Ею занимались только мужчины, велевшие называть себя ловчими. Эти тоже пытались ее выспрашивать. И были грубы.
Однако нильфгаардец в крылатом шлеме быстро призвал их к порядку. Было ясно, кто здесь хозяин, а кто слуга.
Цири прикидывалась глуповатой немой, но внимательно прислушивалась к разговорам и понемногу начала осознавать свое положение. Она попала в лапы к нильфгаардцам. Нильфгаард ее разыскивал и нашел, несомненно, выследив трассу, по которой ее послал из Тор Лара хаотично работающий телепорт. То, что не удалось Йеннифэр и Геральту, удалось крылатому рыцарю и ловчим.
Что произошло на Танедде с Йеннифэр и Геральтом? Куда попала она? У нее были самые скверные предчувствия. Ловчие и их главарь Скомлик говорили на простонародном, исковерканном жаргоне всеобщего языка, но без нильфгаардского акцента. Ловчие, несомненно, были обычными людьми. Но служили нильфгаардскому рыцарю. Их подогревала мысль о награде, которую за Цири выплатит префект. Флоренами.
Но единственные страны, где в ходу флорен, а люди служат нильфгаардцам, – это управляемые префектами имперские провинции на дальнем юге.

На следующий день, когда они остановились на берегу ручья, Цири начала подумывать о возможности побега. Магия могла бы помочь. Она осторожно попробовала применить самое простое заклинание, самый простой телекинез. Опасения подтвердились. В ней не осталось ни крохи чародейской энергии. После неразумной игры с огнем магические способности полностью покинули ее.
Цири словно овладела апатия ко всему. Она надолго замкнулась в себе.
Это продолжалось до того дня, когда на дороге через вересковые заросли им встретился Голубой Рыцарь.

– Ай-ай! – буркнул Скомлик, глядя на загородивших им путь всадников. – Быть беде. Энто Варнхагены из Сарды…
Наездники приближались. Впереди на могучей сивой лошади ехал гигант в вороненых с голубым отливом латах. Сразу за ним держался другой латник, сзади следовали два наездника в простых грязно-коричневых одеждах, несомненно – слуги.
Нильфгаардец в крылатом шлеме выехал им навстречу, сдерживая пляшущего гнедого. Его оруженосец нащупал рукоять меча, повернулся в седле.
– Стоять сзади и следить за девушкой, – бросил он Скомлику и его ловчим. – Не вмешиваться!
– Дурни, што ль, – тихо проговорил Скомлик, как только оруженосец отъехал. – Не дураки в разборки промеж господ из Нильфгаарда мешаться.
– Будет драчка, Скомлик, да?
– Как пить дать. Промеж Сверсами и Варнхагенами родовая вражда, кровная месть. Слезайте с конев. Девку стерегите, в ей наш спор и выгода. Ежели счастье привалит, вся награда наша.
– Варнхагены небось тоже девку ишшут. Ежели победят, отымут… Нас токмо четверо…
– Пятеро… – сверкнул зубами Скомлик. – Один малый из Сарды, сдается, мой свояк. Увидите, в энтой драчке наш будет верьх, а не господ лыцарев…
Рыцарь в голубых доспехах натянул поводья сивки. Крылатый встал напротив. Спутник Голубого остановился позади. Его странный шишак был украшен двумя лентами кожи, свисающими с забрала и напоминающими огромные усы или моржовые клыки. Поперек седла Два Клыка держал грозно выглядевшее оружие, немного напоминавшее шпонтон гвардейцев из Цинтры, но с более коротким древком и длинным железным острием.
Голубой и Крылатый обменялись несколькими словами. Цири не расслышала какими, но тон рыцарей не оставлял сомнений. Это не были дружественные слова. Голубой вдруг выпрямился в седле, резко указал на Цири, проговорил что-то громко и зло. Крылатый в ответ крикнул так же зло, махнул рукой в железной перчатке, явно приказывая Голубому идти прочь. И тут началось.
Голубой пришпорил сивку и рванулся вперед, выхватывая из держателя при седле топор. Крылатый осадил гнедого, одновременно вытащив из ножен меч. Однако прежде чем латники начали бой, напал Два Клыка, древком шпонтона послав коня в галоп. Оруженосец Крылатого прыгнул на него, выхватывая меч, но Два Клыка приподнялся в седле и ткнул его шпонтоном в грудь. Длинный наконечник с хрустом пробил нагрудник и кольчугу, оруженосец раздирающе крикнул и рухнул с коня, обеими руками ухватившись за шпонтон, вбитый по самую крестовину.
Голубой и Крылатый сошлись с гулом и грохотом. Топор был опаснее, но меч – быстрее. Голубой получил в плечо, кусок вороненого наручника отлетел в сторону, вращаясь и таща за собой ремешок, наездник покачнулся в седле, на голубом панцире блеснули карминовые струйки. Проскочившие в галопе кони разделили дерущихся. Крылатый нильфгаардец развернул гнедого, но тут на него налетел Два Клыка, обеими руками подняв для удара меч. Крылатый рванул поводья. Два Клыка, управлявший конем лишь ногами, пронесся мимо. Однако Крылатый успел рубануть его на ходу. Цири увидела, как наплечник вмялся, из-под металла хлынула кровь.
Голубой уже возвращался, крича и размахивая топором. Оба рыцаря на ходу обменялись гулкими ударами и разъехались. На Крылатого снова налетел Два Клыка, кони столкнулись, зазвенели мечи. Два Клыка ударил Крылатого, разрубив нарукавник и щиток. Крылатый выпрямился и мощно ударил справа по боковине нагрудника. Два Клыка покачнулся в седле. Крылатый поднялся в стременах и с размаху врезал ему еще раз между разрубленным, уже вогнутым наплечником и шишаком. Острие широкого меча с грохотом вонзилось в металл, увязло там. Два Клыка напрягся и задрожал. Кони столкнулись, топоча и грызя зубами удила. Крылатый оперся о луку, вырвал меч. Два Клыка свесился с седла и рухнул под копыта. Подковы коня зазвенели по раздавленному панцирю.
Голубой развернул сивку, напал, подняв топор. Он с трудом управлял конем раненой рукой. Крылатый заметил это, ловко зашел ему справа, поднялся в стременах для страшного удара. Голубой отразил удар топором и выбил меч из руки Крылатого. Кони снова сошлись. Голубой был настоящим силачом, тяжелая секира в его руке поднялась и упала, как камышинка. На латы Крылатого с грохотом обрушился удар, от которого гнедой даже присел. Крылатый покачнулся, но удержался в седле. Прежде чем топор успел грохнуть его второй раз, он отпустил поводья, закрутил левой рукой, схватив висящую на ременном темляке тяжелую граненую булаву, и с размаху саданул ею Голубого по шлему. Шлем загудел словно колокол, теперь Голубой покачнулся в седле. Кони визжали, пытались кусаться и не хотели расходиться.
Однако Голубой, явно одурманенный ударом булавы, все же сумел ударить топором, с гулом хватив противника по нагруднику. То, что оба все еще держались в седлах, было заслугой высоких лук. По бокам обеих лошадей текла кровь, особенно хорошо заметная на светлой шерсти сивки. Цири с ужасом смотрела на бой. В Каэр Морхене ее научили драться, но она не представляла себе, каким образом могла бы сопротивляться таким силачам. И парировать хотя бы один из их мощных ударов.
Голубой обеими руками ухватился за рукоять топора, глубоко врезавшегося в нагрудник Крылатого, сгорбился и уперся в стремена, пытаясь выбить противника из седла. Крылатый с размаху ударил его булавой раз, другой, третий. Кровь брызнула из-под козырька шлема на голубые латы и шею сивки. Крылатый ударил гнедого шпорами, прыжок коня вырвал острие секиры из его нагрудника, качающийся в седле Голубой выпустил из рук рукоять топора. Крылатый перехватил булаву правой рукой, налетел, страшенным ударом пригнул голову Голубого к конской шее. Схватив поводья сивки свободной рукой, нильфгаардец дубасил булавой, голубые латы звенели, как железный горшок, кровь текла из-под промятого шлема. Еще удар – и Голубой рухнул головой вперед под копыта сивки. Сивка отскочил, но гнедой Крылатого, явно натренированный, с грохотом лягнул упавшего. Голубой еще был жив, о чем свидетельствовал отчаянный рев боли. Гнедой продолжал топтать его с таким упорством, что раненый Крылатый не удержался в седле и свалился рядом.
– Позабивали дружка дружку, сукины дети, – охнул ловчий, державший Цири.
– Господа лыцари, чума на них и зараза, – сплюнул другой.
Слуги Голубого поглядывали издали. Один завернул коня.
– Стой, Ремиз! – крикнул Скомлик. – Куда ты? В Сарду? На виселицу торописси?
Слуги остановились, один глянул, заслонив глаза рукой.
– Скомлик, ты, што ль?
– Я. Подъезжай, Ремиз, не боись! Лыцаревы разборки не наша забота!
Цири вдруг решила, что пора кончать с апатией. Она ловко вырвалась у державшего ее ловчего, подскочила к сивке Голубого, одним прыжком взлетела в седло с высокой лукой.
Возможно, ей и удалось бы сбежать, если б слуги из Сарды были не в седлах и не на отдохнувших конях. Они запросто догнали ее, вырвали поводья. Она соскочила и помчалась к лесу, но конные догнали ее снова. Один на скаку схватил ее за волосы, рванул, поволок. Цири крикнула, повисла на его руке. Конник кинул ее прямо под ноги Скомлику. Свистнула нагайка. Цири взвыла и свернулась клубком, заслоняя голову руками. Нагайка свистнула снова и хлестнула ее по рукам. Она отпрыгнула, но Скомлик подскочил, пнул ее, потом прижал ботинком крестец.
– Сбежать удумала, змейство?
Свистнула нагайка. Цири снова вскрикнула. Скомлик опять пнул ее и проехался нагайкой.
– Не бей меня! – крикнула она.
– Ага, заговорила, зараза! Расшнуровала хайло-то. Вот я те щас!
– Опомнись, Скомлик! – крикнул кто-то из ловчих. – Жизню хошь и из ей выколотить аль как? Она стоит сильно, штоб ее доконать-та!
– Ясны громы, – сказал Ремиз, слезая с коня. – Неужто та, котору Нильфгаард ишшет уже неделю как?
– Она.
– Ха! Все гарнизоны ее ишшут. Кака-то важна для Нильфгаарда персона! Вроде какой-то сильный маг наворожил, што она должна быть гдей-то тут. В тутошних местах! Болтали в Сарде. Где отыскали-та?
– На Сковородке.
– Не могет того быть!
– Могет, могет, – зло сказал Скомлик, скривившись. – Взяли мы ее, награда наша! Че стоите навроде кольев? А ну спутать пташку и на седло! Топаем отседова, парни. Живо!
– Благородный Сверс-та, – начал один из ловчих, – вроде бы ишшо дыши…
– Долго не подышит. Пес с им. Едем прямо в Амарильо, парни. К префекту. Предоставим ему девку-та и отхватим награду.
– В Амарильо? – Ремиз почесал затылок, глянул на поле недавней брани. – Там-то уж нам палач точно! Чево скажешь префекту-та? Лыцари побиты, а вы, стал быть, целы? Как все дело на явь выйдет, префект велит вас повесить, а нас этапным ходом отошлет в Сарду… А тады Варнхагены шкуру с нас живьем сдерут. Вам-та, может, и в Амарильо дорога, а по мне так лучшей в леса податься…
– Ты ж – мой свояк, Ремиз, – сказал Скомлик. – И хоша ты есть песий хвост, потому как сестру мою поколачивал, все ж как-никак родня. Потому шкуру твою сберегу. Едем в Амарильо, говорю. Префект знат, что промеж Сверсами и Варнхагенами вражда. Встренулись, побили один другого, обнаковенная меж ими штука. Чево мы-та могли? А девку, гляньте на мои слова, мы нашли позжее. Мы ловчие. Отноне ты тож ловчий, Ремиз. Префект того не знат, всколькиром мы со Сверсом поехали. Не сочтет…
– Ты ничего не запамятовал, Скомлик? – протяжно спросил Ремиз, глядя на второго слугу из Сарды.
Скомлик медленно обернулся, потом мгновенно выхватил нож и с размахом вбил его слуге в горло. Слуга взвизгнул и повалился на землю.
– Я ничего не забываю, – холодно сказал ловчий. – Ну, таперича мы уж тута токмо одни свои. Свидетелев нету, да и голов для дележки награды не больно много. По коням, парни, в Амарильо! Впереду еще добрый шмат пути, тянуть нечего!

Выехав из темной и влажной буковины, они обнаружили у подножия горы деревушку – несколько крыш внутри кольца из низкого частокола, огораживающего излучину небольшой речки.
Ветер принес запах дыма. Цири пошевелила занемевшими пальцами рук, притянутых ремнями к луке седла. Вся она вконец одеревенела, ягодицы болели немилосердно, докучал полный пузырь. Она не слезала с седла с восхода солнца. Ночью не передохнула, потому что ее руки привязали к рукам лежавших по обе стороны ловчих. На каждое ее движение ловчие отвечали руганью и обещаниями поколотить.
– Деревня, – сказал один.
– Ага, – ответил Скомлик.
Они спустились с горы, копыта лошадей захрустели по высоким, спаленным солнцем травам. Вскоре вышли на покрытую выбоинами дорогу, ведущую прямо к деревне, к деревянному мостику и воротам в частоколе.
Скомлик остановил коня, приподнялся на стременах.
– Што за деревня? Никогда тута не бывал. Ремиз, знашь это место?
– Ране, – сказал Ремиз, – деревню звали Бела Речка. Но как начались беспорядки, несколько тутошних пристали к бунтовшшикам, то Варнхагены из Сарды пустили тута красного петуха, людишек перебили альбо погнали в неволю. Таперича одни нильфгаардские поселенцы здеся обретаются, новопоселенцы, стал быть. А деревушку в Глысвен перекрестили. Поселенцы тутошние недобрые, упрямые люди. Говорю – не надыть тута останавливаться. Едем дале.
– Коням передых нужон, – запротестовал один из ловчих. – И еда. Да и у меня кишка кишке кукиш кажет. Што нам новопоселенцы – говно, замухрышки. Махнем им перед носом приказом префекта, префект-та тожить нильфгаардец, как и они. Увидите, в пояс нам поклонятся.
– Ну уж, – буркнул Скомлик, – видал кто нильфгаардца-та, который в пояс кланяется? Ремиз, а корчма какая-никакая есть в энтом Глысвене?
– Есть. Корчму Варнхагены не спалили.
Скомлик обернулся в седле, глянул на Цири.
– Развязать ее надыть. Нельзя, штобы кто узнал… Дайте ей попону. И чего-нито на башку… Эй… Ты куда, девка?
– В кусты надо.
– Я те дам кусты, потаскуха! Садись у дороги! И помни: в деревне ни слова. Думашь, хитра больно? Пикнешь токо, так горло перережу. Ежели я за тебя флоренов не получу, никто не получит.
Подъехали шагом, конские копыта застучали по мостику. Из-за частокола тут же выглянули поселенцы, вооруженные копьями.
– Сторожат у ворот-та, – буркнул Ремиз. – Антересно, чего ради?
– Ага, – буркнул Скомлик, приподнимаясь на стременах. – Ворота стерегут, а от мельницы частокол развален, возом можно проехать…
Подъехали ближе, остановили лошадей.
– Мир вам, хозяева! – крикнул весело, хоть и не совсем натурально Скомлик. – В добрый час!
– Кто такие? – кратко спросил самый высокий из поселенцев.
– Мы, кум, армия, – соврал Скомлик, откинувшись в седле. – На службе его восходительства господина префекта в Амарильо.
Посланец провел рукой по древку копья, глянул на Скомлика исподлобья. Он явно не мог припомнить, на каких крестинах ловчий стал его кумом.
– Нас сюды прислал господин префект, – продолжал врать Скомлик, – штоб узнать, как идут делишки у его земков, добрых людей из Глысвена. Его восходительство шлет, стал быть, пожелания и спрашивает, не надыть людям из Глысвена какой помочи?
– Справляемся понемногу, – сказал поселенец. Цири отметила, что он говорит на всеобщем с таким же акцентом, как и Крылатый, хоть стилем речи старается подражать жаргону Скомлика. – Привычные мы сами себе управляться.
– Рад будет господин префект, услышамши энто. Корчма открыта? В горлах у нас пересохло…
– Открыта, – угрюмо бросил поселенец. – Пока еще открыта.
– Пока еще?
– Пока еще. Вскорости мы эту корчму разберем, стропилы и доски на амбар сгодятся. А с корчмы никакого дохода. Мы трудимся в поте лица и в корчму не заглядываем. Корчма только приезжих тянет, больше таких, которым мы не рады. Теперь там тоже такие остановились.
– Кто? – Ремиз слегка побледнел. – Не из форта ли Сарда, случаем? Не благородные ли господа Варнхагены?
Поселенец скривился, помял губами, словно собирался плюнуть.
– К сожалению, нет. Милиция господ баронов. Нисары.
– Нисары? – наморщил лоб Скомлик. – А откедова они? Под чьей командой-та?
– Старшим над ними высокий, черный, усатый, как сом.
– Ха! – Скомлик повернулся к спутникам. – Повезло нам. Токмо одного такого знаем, нет? То никак будет наш старый друг Веркта. «Верь мне», помните? А чего ж тут у вас, кум, нисары поделывают?
– Господа нисары, – понуро пояснил поселенец, – в Тыффию направляются. Почтили нас своим присутствием. Везут пленника. Одного из банды Крыс взяли в полон.
– Глянь-ка! – фыркнул Ремиз. – А нильфгаардова инператора не взяли? В полон-та?
Поселенец нахмурился, стиснул руку на древке копья. Его товарищи глухо зароптали.
– Езжайте в корчму, господа солдаты. – На скулах поселенца заходили желваки. – И поболтайте с господами нисарами, вашенскими дружками. Вы вроде бы на службе у префекта. Так спросите господ нисар, почему они бандита в Тыффию везут, вместо того чтобы тут, на месте, сразу на кол волами тянуть, как префект велел. И напомните господам нисарам, дружкам вашим, что здесь власть – префект, а не барон из Тыффии. У нас уж готовы и волы в ярме, и кол заостренный. Если господа нисары не пожелают, то мы сообразим, что надо. Шепните им это.
– Шепну, а как же. – Скомлик многозначительно глянул на спутников. – Бывайте, люди.
Они шагом двинулись меж халуп. Деревня казалась вымершей, не было видно ни души. Под одним из заборов рылась свинья, в грязи барахтались грязные утки. Дорогу наездникам пересек большой черный котище.
– Тьфу, тьфу, котья морда. – Ремиз наклонился в седле, сплюнул, сложил пальцы знаком, оберегающим от злой порчи. – Дорогу перешел, котий сын!
– Штоб у него мыша в горле застряла!
– Чего? – повернулся Скомлик.
– Кот. Што твоя смола черный. Дорогу перебег, тьфу, тьфу.
– Хрен с ним. – Скомлик осмотрелся. – Гляньте-ка, пустынь какая. Однако ж видел я сквозь пузыри оконные, людишки сидят по хатам, глядят. Тама вон из-за ворот, заметил, пика блеснула.
– Баб стерегут, – засмеялся тот, который пожелал коту подавиться мышью. – Нисары в селе. Слыхали, что кмет плел. Видать, не любят нисаров-та.
– И не диво. «Верь мне» и его кодла ни одной кметки не пропустят. Эх, доиграются они ишшо, энти господа нисары. Бароны их стражами порядка величают, за то им плотют, чтоб порядок стерегли, за дорогами приглядывали. А как крикнешь кмету в ухо «нисар!», так он немедля себе пятки со страху обделает. Но это до поры до времени. Ну ишшо одного теленка зарежут, ну ишшо одну девку оттрахают, и, глянь, кметы их на вилы подымут. Ей-бо. Видали тех, у ворот, какие мордовороты у их злые? Это нильфгаардское поселение. С имя шутков не шуткуй… Хо, а вота и корчма…
Они поторопили коней.
У корчмы была малость просевшая, сильно омшелая крыша. Стояла корчма в некотором отдалении от халуп и хозяйственных построек, отмечая, однако, середину, центральную точку всего огороженного разваленным частоколом пространства, место пересечения двух проходящих через селение дорог. В тени единственного поблизости большого дерева был загон, заграда для скота и отдельная – для лошадей. В последней стояло пять или шесть нерасседланных верховых коней. Перед дверью, на ступенях, сидели два типа в кожаных куртках и остроконечных меховых шапках. Оба любовно прижимали к груди глиняные кувшины, а между ними стояла миска, полная обглоданных костей.
– Хто такие? – крикнул один при виде Скомлика и его спутников, слезающих с коней. – Чего тута ишшите? Топайте отседова! Занята корчма именем закона!
– Не ори, нисар, не ори! – сказал Скомлик, стаскивая Цири с седла. – А дверь раззявь пошире, потому как мы хочим внутрь. Твой командир, Веркта, – наш земок.
– Не знаю вас!
– Потому как зелен ишшо. «Верь мне» и я разом служили ишшо в стародавние времена, прежде чем Нильфгаард тута осел.
– Ну, коли так… – заколебался любитель пива, отпуская рукоять меча, – заходите. Мне все едино…
Скомлик толкнул Цири, другой ловчий схватил ее за воротник.
Вошли.
В помещении было мрачно и душно, несло дымом и жареным. Корчма была почти пуста – занят только один стол, который стоял в полосе света, падающего сквозь окно, затянутое рыбьими пузырями. За ним сидели несколько мужчин. В глубине, перед топкой, возился корчмарь, грохоча горшками.
– Челом бью господам нисарам! – загудел Скомлик.
– Бей, бей, да не с нами пей, – буркнул один из сидевших у оконца, сплюнув на пол.
Другой остановил его жестом.
– Давай потише. Свои парни, не узнал, што ль? Скомлик и его ловчие. Челом, челом!
Скомлик расплылся в улыбке и двинулся к столу, но остановился, видя своих дружков, уставившихся на столб, который поддерживал балку потолка. У столба сидел на табуретке щуплый светловолосый паренек лет пятнадцати, странно напряженный и вытянутый. Цири заметила, что его неестественная поза – результат того, что руки его вывернуты назад и связаны, а шея притянута к столбу ремнем.
– Обсыпь меня короста, – громко вздохнул один из ловчих, тот, что держал Цири за воротник. – Глянь-ка, Скомлик! То ж Кайлей!
– Кайлей? – наклонил голову Скомлик. – Крыс Кайлей? Не могет того быть!
Один из сидевших за столом нисар, толстяк с волосами, зачесанными в колоритный чуб, гортанно рассмеялся.
– Могет, могет, – сказал он, облизывая ложку. – Кайлей своей собственной вонючей персоной. Оправдался ранний подъем. Получим за него верняк – полгорсти флоренов доброй инператорской монетой.
– Хватанули Кайлея, ну-ну, – поморщился Скомлик. – Значится, правду говорил нильфгаардский кметок…
– Тридцать флоренов, сучий хвост, – вздохнул Ремиз. – Недурственно… Платит барон Люц из Тыффии?
– Верно, – подтвердил другой нисар, черноволосый и черноусый. – Благородный барон Люц из Тыффии, наш господин и благодетель. Крысы ограбили его советника на большаке, ну вота он обозлился и назначил награду. И мы энту награду примем, Скомлик, верь мне. Хе, гляньте-ка, парни, ишь как напыжился! Не ндравится ему, что энто мы, а не он Крыса изловил, хоша и ему префект банду ловить приказал.
– Ловчий Скомлик, – толстяк с чубом ткнул в Цири ложкой, – тожить чего-то словил. Вишь, Веркта? Девка кака-то.
– Вижу, – сверкнул зубами черноволосый. – Чего ж это, неужто тебя беда так скрутила, что ты дитёв уводишь заради выкупа? Что за грязнуха така?
– Не твое дело!
– Ишь какой грозный, – засмеялся чубатый. – Удостовериться хочим, не дочка ль твоя.
– Евонная дочка? – засмеялся Веркта, черноусый. – Да неужто? Чтоб дочь сплодить, надыть яйцы носить.
Нисары грохнули.
– Ну, ну, ржите, лбы бараньи, – рявкнул Скомлик и напыжился. – А тебе, Веркта, так скажу: не минет неделя, увидишь, о ком громчее-та будут – о вас и вашем Крысе аль о том, чего я сварганил. И тады посмотрим, кто шшедрее – ваш барон или инператов префект из Амарильо!
– Могешь меня в зад уцаловать, – презрительно известил Веркта и вернулся к похлебке, – вместях с твоим префектом, твоим инператом и всем Нильфгаардом разом. Верь мне. И не надувайся. Знаю, что Нильфгаард уж неделю как за какой-то девой гонится, аж пыль на дорогах стоит. Знаю, что награда за нее назначена. Но мне это до говна, значит, верь мне. Я уж префекту и нильфам прислуживать не мыслю, и наплевать мне на них. Я теперича у барона Люца служу и, стал быть, ему одному подчиняюся, никому боле.
– Твой барон, – отхаркнулся Скомлик, – заместо тебя нильфгаардскую ручку поглаживает, нильфгаардские сапоги лижет. Тебе того не надо делать, вот ты и трепешься.
– Не хорохорься, – примиряюще сказал нисар. – Не супротив тебя говорил, верь мне. То, што девку, кою Нильфгаард ишшет, ты нашел, рад видеть. Хорошо, что и награду ты возьмешь, а не засратые нильфгаардцы. А то, што ты префекту служишь, дык никто себе господ не выбирает, это они выбирают нас. Нет, што ль? А ну, садись с нами, выпьем, коли встреча вышла.
– Ну, чего ж нет-та, – согласился Скомлик. – Токмо для початку дайте-ка кусок вожжей. Привяжу девку к столбу, рядом с вашим Крысом, лады?
Нисары грохнули.
– Глянь-ка, пугало пограничное! – захохотал толстяк с чубом. – Вооруженная силы Нильфгаарда. Повяжи ее, Скомлик, повяжи, чего уж. Токмо возьми железну цепь, потому как вожжи-та твой важный пленник запросто разорвет и морду тебе набьет, прежде чем сбежать. Выглядит грозно, аж мурашки по пузу.
Даже спутники Скомлика глухо рассмеялись. Ловчий покраснел, затянул пояс, подошел к столу.
– Я для верности, штоб не сбегла.
– Ну, ну, – прервал Веркта, разламывая хлеб. – Хошь поболтать, так садися, поставь всем, как положено. А свою девку, ежели хошь, подвесь за ноги к потолку. Мне энто без разницы, верь мне. Токмо жуть как смешно, Скомлик. Для тебя и для твоего префекта это, может, и важный пленник, а по мне – так заморенное и запуганное дите. Собираешься ее связывать? Она, верь мне, едва на ногах держится, где ей там сбегать-та. Чего боисси?
– Щас скажу чего. – Скомлик закусил губу. – Это нильфгаардское поселение. Нас тута хлеб-солью поселенцы не встречали, а для вашего Крыса, сказали, уже готов кол заостренный. И правы, потому как префект указ дал, чтоб пойманных разбойников на месте кончать. Ежели им пленника не выдадите, они и для вас колышки обстругают.
– Эва как, – бросил чубатый. – Чаек им пугать, дурням. Лучше пусть не лезут, не то кровушки им пустим.
– Крыса им не выдадим, – добавил Веркта. – Наш он и в Тыффию поедет. А барон Люц уж все с префектом уладит. Э, что трепаться попусту. Садитесь.
Ловчие, повернув пояса с мечами, охотно присели к столу, покрикивая на корчмаря и согласно указывая на Скомлика как на плательщика.
Скомлик пинком придвинул табурет к столбу, схватил Цири за руку, дернул так, что она упала, ударившись плечом о колено связанного паренька.
– Сиди тута, – буркнул он. – И не шевелись, иначе изобью, суку.
– У, гнида, – проворчал паренек, глядя на него прищуренными глазами. – Ты, пес…
Большинство слов, которые слетели со злых, искривленных губ паренька, Цири не знала. Но по изменениям на лице Скомлика поняла, что это должны были быть слова невероятно мерзкие и обидные.
Ловчий побледнел от бешенства, замахнулся, ударил связанного по лицу, ухватил за длинные светлые волосы, рванул, стукнув парня затылком по столбу.
– Эй! – крикнул Веркта, поднимаясь из-за стола. – Чего ты?
– Клыки ему повыбиваю, Крысу паршивому! – рявкнул Скомлик. – Ноги из жопы вырву! Обе!
– Иди сюды и перестань хайло рвать. – Веркта сел, одним духом опрокинул кубок пива, отер усы. – Твоим пленным могешь вырывать чего ндравится, а от наших – стороной. А ты, Кайлей, не изображай больно-то уж смелого. Сиди тихо и починай мыслить о шафоте, который барон Люц уже велел поставить в городке. Спис тех штук, которы тебе на том шафоте сотворит палач, уже составлен, и, верь мне, долгий спис, на три локтя будет. Полгородка уж заклады поставило, до которого пункта ты выдержишь. Так што экономь силенки-то, Крыс. Я и сам поставлю малость и рассчитываю – ты меня не разочаруешь и выдержишь хоша бы кастрирования.
Кайлей сплюнул, отвернув голову, насколько позволял стянутый на шее ремень. Скомлик затянул пояс потуже, зловещим взглядом окинул скорчившуюся на табурете Цири и присоединился к компании за столом, нещадно ругаясь, потому что в принесенном корчмарем кувшине остались лишь слабые следы пены.
– Как взяли Кайлея-та? – спросил он, дав знак корчмарю, что хочет расширить заказ. – К тому ж живым? Потому как не уверю, что остальных Крысов перебили.
– По правде-та, – ответил Веркта, критически рассматривая то, что только что извлек из носа, – повезло, и вся недолга. Сам-друг был. От шайки отлучился и в Нову Кузню к девке приперся на ночку. Солтысина знал, што мы недалече стоим, ну и кликнул. Поспели мы до свету, схватили его на сеновале, он и не пикнул.
– А с девкой евонной поиграли сообча, – захохотал толстяк с чубом. – Ежели ее Кайлей ночкой не удобрухал, так мы-то не обидели. Мы ее поутру так удобрухали, что потом-та она ни рукой, ни ногой двинуть не могла!
– Ну, говорю, лопухи вы и дурни, – громко и насмешливо известил Скомлик. – Протрахали добру деньгу, глупцы. Вместо того чтоб девку трахать, надоть было железо раскалить и Крыса выпытать, где банда ночует. Могли всех взять. Гиселера и Реефа… За Гиселера Варнхагены из Сарды двадцать флоренов давали уж в зашлом годе. А за ихнюю подружку, как там ее… Мистель навроде… За ее префект ишшо боле б дал опосля того, что она с евонным братаном учинила под Друи, когда Крысы обоз раскурочили.
– Ты, Скомлик, – поморщился Веркта, – то ль от рождения чокнутый, то ль тебе жизня тяжкая разум из башки в уши выдула. Нас шестеро. Што, вшестером надо было на целу шайку вдарить иль как? А награда нас и без того не обойдет. Барон Люц в тюряге Кайлею пятки пригреет, времени не пожалеет, верь мне. Кайлей запоет, выдаст их скрытники и жилье, тогда силой и кучей пойдем, окружим банду, выташшим, как раков из сачка.
– Как же! Станут они ждать. Узнают, что Кайлея схватили, и затаятся в других скрытниках и камышовнике. Нет, Веркта, надыть тебе глянуть правде в глаза: испоганили вы дело. Обменяли награду на бабью манду. Такие уж вы, знаем мы вас… токмо манды у вас на уме-то.
– Сам ты манда! – Веркта выскочил из-за стола. – Ежели у тебя чешется, так топай сам за Крысами-та вместе с твоими героями! Токмо смотри, потому как на Крысов идтить, нильфгаардский подлиза, энто тебе не недорослую девку лапать!
Нисары и ловчие принялись орать и взаимно обзывать друг друга. Корчмарь быстренько подал пива, вырвав пустой кувшин из рук толстяка с чубом, уже замахнувшегося на Скомлика. Пиво быстро смягчило спор, охладило глотки и успокоило темпераменты.
– Есть давай! – крикнул толстяк корчмарю. – Яешню с колбасой, фасоли, хлеба и сыра!
– И пива!
– Ну, чего вытаращился, Скомлик? Мы нонче при деньге! Ослобонили Кайлея от коня, кошелька, безделушек, меча, седла и кожушка, все продали краснолюдам!
– Красные сапожки евонной девки тожить продали. И кораллы!
– Ну, стал быть, и верно есть на что выпить! Рад!
– И чегой-то ты такой-та уж радый? У нас есть, не у тебя… Ты за свою важну добычу токмо сопли из-под носа вытирать смогешь или вшей у нее выискивать! Каков поход, таков и доход, ха-ха!
– Ну собачье племя!
– Ха-ха! Садись, шутковал я.
– Выпьем за дружбу! Мы ставим!
– Эй, где яешня, корчмарь, чтоб тебя чума сожрала! Быстрей!
– И пиво давай!
Скорчившаяся на табуретке Цири подняла голову, наткнувшись на злые зеленые глаза Кайлея, сверкнувшие из-под взлохмаченной челки светлых волос. Ее прошила дрожь. Лицо Кайлея, хоть и симпатичное, было злым. Очень злым. Цири тут же поняла, что этот ненамного старше ее паренек способен на все.
– Никак тебя мне боги послали, – шепнул Кайлей, сверля ее зеленым взглядом. – Подумать только, я не верю в богов, а они прислали. Не оглядывайся, идиотка маленькая. Ты должна мне помочь… Слушай, зараза…
Цири съежилась еще больше, опустила голову.
– Слушай, – прошипел Кайлей, совсем по-крысиному сверкнув зубами. – Когда мимо нас будет проходить корчмарь, крикнешь… Да слушай же ты меня, черт возьми…
– Нет, – шепнула она. – Они меня изобьют…
Губы Кайлея скривились, а Цири сразу же поняла, что избиение вовсе не самое худшее, что может с ней случиться. Хотя Скомлик был большой, а Кайлей худой и вдобавок связанный, она инстинктивно чувствовала, кого надо бояться больше.
– Если поможешь мне, – шепнул Кайлей, – я помогу тебе. Я не один. Мои друзья в беде не оставляют… Поняла? Но когда мои друзья нагрянут, когда начнется, я не могу торчать у столба, потому что эти сволочи меня прикончат… Слушай, собачий хвост, что надо сделать…
Цири опустила голову еще ниже. Губы у нее дрожали.
Ловчие и нисары жрали яичницу, чавкая как свиньи. Корчмарь помешал в котле и принес на стол очередной кувшин пива и буханку пеклеванного хлеба.
– Я голодная! – послушно запищала Цири, немного побледнев. Корчмарь остановился, дружелюбно взглянул на нее, потом повернулся к пирующим.
– Можно ей дать, господа?
– Прочь! – невнятно рявкнул Скомлик, краснея и брызгая яичницей. – Прочь от нее, вертельщик засратый, не то я тебе ноги повыкручиваю! Нельзя! А ты сиди тихо, шалава, тихо…
– Эй-эй, Скомлик, чегой-то ты, одурел вконец или как? – бросил Веркта, с трудом проглатывая покрытый луком хлеб. – Гляньте, парни, жадюга, сам жрет за чужие деньги, а девке жалеет. Дай ей миску, хозяин. Я плачу, и я решаю, кому дать, кому нет. А ежели кому-то это не ндравится, могет сразу получить по щетине.
Скомлик покраснел еще сильнее, но смолчал.
– Чтой-то мне ишшо вспомнилося, – добавил Веркта. – Надыть Крыса накормить, чтоб копыта в пути не откинул, не то барон с нас шкуру спустит, верь мне. Девка его покормит. Эй, хозяин! Навали жратвы какой для них! А ты, Скомлик, чево там бурчишь? Чево тебе не ндравится?
– Следить за ней надыть, – ловчий головой указал на Цири, – потому как энто кака-то странная пташка. Ежели б то была обнаковенная девка, Нильфгаард бы за ней не гонялси, префект награды бы не посулил.
– Обнаковенная – не обнаковенная, – хохотнул толстяк с чубом, – сразу видать будет, как ей промеж ног глянуть! Как вы на это, парни? Заберем на сеновал на минутку?
– И не вздумай трогать, – буркнул Скомлик. – Не позволю!
– Эва! Будем тебя спрашивать!
– Моя добыча и мое дело, чтоб ее целой довезти! Префект из Амарильо…
– Наклали мы на твово префекта. За наши деньги пил, а нам потрахаться пожалел? Эй, Скомлик, не будь сквалыгой! И голова у тебя не упадет, и выгода тебя не обойдет! Целой довезешь. Девка – не рыбий пузырь, от тисканья не пукнет!
Нисары заржали. Спутник Скомлика поддержал их. Цири затряслась, побледнела, подняла голову. Кайлей усмехался.
– Поняла уже? – прошипел он, еле шевеля губами. – Как напьются, возьмутся за тебя. Изувечат. Мы едем в одной телеге. Говори, что я велю. Получится у меня – получится и у тебя.
– Еда готова! – крикнул корчмарь. У него не было нильфгаардского акцента. – Подойди, мазелька!
– Нож, – шепнула Цири, принимая у него миску. – Нож. Быстро.
– Ежели мало, получай еще! – неестественно воскликнул корчмарь, косясь в сторону пирующих и добавляя в миску каши. – Отойди, прошу тебя.
– Нож.
– Жаль мне тебя, дочка, но не могу. Пойми ты. Отойди…
– Из корчмы, – повторила она дрожащим голосом слова Кайлея, – никто не выйдет живым. Нож. Быстро. А когда начнется, беги…
– Держи миску, неряха! – крикнул корчмарь, поворачиваясь так, чтобы заслонить собой Цири. Он был бледен и дробно лязгал зубами. – Ближе к сковороде!
Она почувствовала холодное прикосновение кухонного ножа, который он сунул ей за пояс, заслонив ручку курточкой.
– Прекрасно, – прошипел Кайлей. – Сядь так, чтобы меня заслонить. Поставь миску мне на колени. В левую руку возьми ложку, в правую – нож. И пили вожжу. Не тут, дура. Под локтем, на столбе. Осторожнее, глядят.
Цири почувствовала, как пересохло горло. Наклонила голову чуть не к самой миске.
– Корми меня и ешь сама. – Зеленые глаза всматривались в нее из-под прищуренных век, гипнотизировали. – И пили, пили. Смелее, малек. Получится у меня – получится и у тебя…
«Верно, – подумала Цири, трудясь над веревкой. Нож вонял железом и луком, острие было неровным, видимо, много раз точили. – Он прав. Разве я знаю, куда меня везут эти подлецы? Разве я знаю, что надо от меня их нильфгаардскому префекту? Может, и меня ждет колесо, растяжки и клещи, раскаленное железо… Я не дам отвести себя как овцу на бойню. Уж лучше рискнуть…»
С грохотом вылетело окно, вместе с рамой и кинутым снаружи пнем для рубки поленьев, все свалилось на стол, чиня опустошение среди мисок и кувшинов. Вслед за пнем на стол прыгнула светловолосая коротко подстриженная девушка в красной курточке и высоких блестящих сапогах выше колен. Упав на колени, она тут же взмахнула мечом. Один из нисаров, самый медлительный, не успевший отскочить, рухнул на спину вместе с лавкой, исходя кровью из рассеченного горла. Девушка ловко спрыгнула со стола, уступив место влетевшему в окно пареньку в коротком вышитом полукожушке.
– Кры-ы-ысы! – рявкнул Веркта, возясь с мечом, запутавшимся в поясе.
Чубатый толстяк выхватил оружие, прыгнул к ползающей по полу девушке, замахнулся, но та, поднявшись на колени, ловко парировала удар, отползла, а парень в кожушке, прыгнувший вслед за ней, с размаху ткнул нисара в висок. Толстяк повалился на пол, мгновенно обмякнув, как вывернутый тюфяк.
Двери корчмы распахнулись под ударом ноги, в помещение ворвались двое Крыс. На первом, высоком и чернявом, был усеянный шишками кафтан, на лбу – пурпурная повязка. Этот двумя быстрыми ударами меча откинул двух ловчих в противоположные углы, схватился с Верктой.
Второй, коренастый и светловолосый, широким ударом располосовал Ремиза, шурина Скомлика. Оставшиеся кинулись в бегство, направляясь к кухонным дверям. Но Крысы уже врывались и туда – из задней комнаты вдруг выскочила темноволосая девушка в сказочно красивой одежде. Быстрым тычком пропорола насквозь одного из ловчих, мельницей отогнала другого и тут же зарубила корчмаря, прежде чем тот успел крикнуть, кто он такой.
Помещение заполнил рев и звон мечей. Цири спряталась за столбом.
– Мистле! – Кайлей, разорвав надпиленную веревку, силился освободиться от ремня, все еще державшего ему шею у столба. – Гиселер! Рееф! Ко мне!
Однако Крысы были заняты дракой, крик Кайлея услышал только Скомлик. Ловчий развернулся и уже собрался пригвоздить Крысу к столбу, но Цири прореагировала мгновенно и автоматически – как во время драки с выверной в Горс Велене и на Танедде, – все выученные в Каэр Морхене движения проделались вдруг сами по себе, почти без ее участия. Она выскочила из-за столба, завертелась в пируэте, налетела на Скомлика и сильно ударила его бедром. Она была слишком мала и легка, чтобы откинуть огромного ловчего, но ей удалось нарушить ритм его движений и обратить на себя его внимание.
– Ах ты, дрянь поганая!
Скомлик замахнулся, меч взвыл в воздухе. Тело Цири снова само по себе проделало спасительный вольт, а ловчий чуть не перевернулся, полетев следом за набравшим инерцию клинком. Грязно ругаясь, он рубанул еще раз, вложив в удар всю свою силу. Цири ловко отскочила, уверенно опустившись на левую ногу, закружилась в обратном пируэте. Скомлик рубанул снова, но и на этот раз не смог ее достать.
Между ними вдруг свалился Веркта, поливая обоих кровью. Ловчий отступил, оглянулся. Его окружали одни трупы. И Крысы, надвигающиеся со всех сторон с направленными на него мечами.
– Стойте, – холодно сказал чернявый в пурпурной повязке, наконец освобождая Кайлея. – Похоже, он очень хочет зарубить девочку. Не знаю почему. Не знаю также, каким чудом ему это не удалось до сих пор. Но дадим ему шанс, коли он так сильно хочет.
– Дадим и ей, Гиселер, – сказал кряжистый. – Пусть это будет честный бой. Дай ей какое-нибудь железо, Искра.
Цири почувствовала в руке рукоять меча. Немного тяжеловатого.
Скомлик яростно засопел, кинулся на нее, размахивая оружием в мерцающей мельнице. Он был слишком медлителен – Цири уходила от ударов быстрыми финтами и полуоборотами, даже не пытаясь парировать сыпавшиеся на нее удары. Меч служил ей только противовесом, облегчавшим вольты.
– Черт-те что! – коротко рассмеялась стриженая. – Невероятно! Акробатка!
– Быстрая, – сказала разноцветная, которая дала ей меч. – Быстрая, как эльфка. Эй ты, толстый! Может, хочешь кого-нибудь из нас? С ней у тебя не получается.
Скомлик попятился, осмотрелся, вдруг неожиданно прыгнул, целясь в Цири уколом, вытянувшись словно цапля с выставленным клювом. Цири ушла от удара коротким финтом, закружилась. Несколько мгновений видела набухшую, пульсирующую жилу на шее Скомлика. Она знала: в той позиции, в которой он оказался, он не сумеет ни избежать удара, ни парировать. Знала, куда и как следует ударить.
Но не ударила.
– Достаточно. – Она почувствовала на плече руку. Девушка в яркой одежде оттолкнула ее, одновременно двое других Крыс – в полукожушке и коротко остриженная – зажали Скомлика в углу, держа его под мечами.
– Достаточно баловаться, – повторила цветастая, поворачивая Цири к себе. – Это немного затянулось. И по твоей вине, девочка. Можешь убить и не убиваешь. Что-то мне сдается, долго ты не проживешь.
Цири вздрогнула, глядя в огромные темные миндалевидные глаза, видя приоткрытые в улыбке зубы, такие мелкие, что улыбка выглядела противоестественной. Это были не человеческие глаза и не человеческие зубы. Яркая девушка была эльфкой.
– Пора уходить, – резко сказал Гиселер, тот, с пурпурной перевязкой на лбу, явно командир. – Это действительно слишком уж затянулось. Мистле, прикончи поганца.
Коротко стриженная приблизилась, подняла меч.
– Смилуйтесь! – взвизгнул Скомлик, падая на колени. – Даруйте жизнь! У меня дети малые… Малышки…
Девушка ударила резко, развернувшись в бедрах. Кровь брызнула на побеленную стену широким неправильным веером карминовых точечек.
– Терпеть не могу малышек, – сказала стриженая, быстрым движением пальцев сгоняя кровь с лезвия.
– Не стой, Мистле, – поторопил ее парень с пурпурной повязкой. – По коням. Надо смываться! Поселение нильфгаардское, у нас здесь нет друзей!
Крысы мгновенно выбежали из корчмы. Цири не знала, что делать, но раздумывать было некогда. Мистле, коротко стриженная, подтолкнула ее к двери.
Перед корчмой, среди осколков кувшинов и обглоданных костей, лежали трупы нисаров, охранявших вход. Со стороны поселка бежали вооруженные копьями поселенцы, но при виде высыпавших на двор Крыс тут же скрылись между домишками.
– На коне сидишь? – крикнула Мистле Цири.
– Да…
– Ну так давай хватай любого – и вперед! За наши головы назначена награда, а это – нильфгаардское село. Тут уже хватаются за луки и рогатины! Галопом за Гиселером! Посередине улочки! Держись подальше от халуп!
Цири легко перепрыгнула через невысокую загородку, схватила поводья одного из коней ловчих, запрыгнула в седло, хватила коня по крупу плоской стороной меча, которого так и не выпустила из рук. Рванула в галоп, опережая Кайлея и многоцветную эльфку, которую назвали Искрой. Помчалась за Крысами в сторону мельницы. Увидела, что из-за угла одной из хат выскакивает человек с арбалетом и целится в спину Гиселера.
– Руби его! – услышала сзади. – Руби его, дева!
Цири откинулась в седле, рывком поводьев и нажимом пятки заставив коня сменить направление, замахнулась мечом. Человек с арбалетом отвернулся, в последний момент она увидела его искаженное ужасом лицо. Поднятая для удара рука на мгновение задержалась, этого было достаточно, чтобы конь пронес ее мимо. Она услышала щелчок освобождаемой тетивы, конь взвизгнул, дернул крупом и встал на дыбы. Цири прыгнула, вырывая ноги из стремян, ловко опустилась на полусогнутые. Подоспевшая Искра перевесилась с седла, резким взмахом рубанула арбалетчика по затылку. Арбалетчик упал на колени, перегнулся вперед и рухнул лицом в лужу, разбрызгивая грязь. Раненый конь ржал и топтался рядом, наконец помчался между халупами, сильно взбрыкивая.
– Идиотка! – крикнула эльфка, минуя Цири. – Чертова идиотка!
– Запрыгивай, – рявкнул Кайлей, подъезжая.
Цири подбежала, схватила протянутую руку. Хрустнул плечевой сустав, но она успела вскочить на коня, прижалась к спине светловолосого паренька. Запустили рысью, обгоняя Искру. Эльфка вернулась, чтобы перехватить еще одного арбалетчика, который бросил оружие и бежал к воротам овина. Искра без труда настигла его. Цири отвернулась. Услышала, как арбалетчик взвыл. Коротко, дико, словно зверь.
Их догнала Мистле, тянувшая за собой оседланного коня. Крикнула что-то. Цири не поняла слов, но сообразила сразу. Отпустила плечи Кайлея, на полном ходу спрыгнула на землю, подскочила к лошади, опасно приблизившись к постройкам. Мистле кинула ей поводья, обернулась и предостерегающе крикнула. Цири повернулась в самую пору, чтобы ловким полуоборотом уйти от предательского удара копьем, которым орудовал крепенький поселенец, выглянувший из хлева.
То, что случилось после, долгое время преследовало ее в снах. Она помнила все, каждое движение. Полуоборот, спасший от удара острием копья, дал ей идеальную позицию. Копейщик же, сильно наклонившийся вперед, не мог ни отскочить, ни заслониться древком, которое держал обеими руками. Цири ударила плашмя, вывернувшись в обратный пируэт. Какое-то мгновение видела раскрытый в крике рот на заросшем щетиной лице. Видела увеличенный лысиной лоб, светлый повыше линии, над которой шапка или капюшон защищали его от загара. А потом все, что она видела, заслонил фонтан крови.
Она все еще держала коня за поводья, конь испугался жуткого воя, дернулся, повалил ее на колени. Цири не выпустила поводьев. Раненый выл и хрипел, конвульсивно метался по соломе и навозу, а кровь выплескивалась из него, как из вепря. Цири чувствовала, как желудок подпирает горло.
Рядом осадила коня Искра. Схватив поводья кружащего на месте коня Цири, она дернула, поднимая на ноги все еще вцепившуюся в ремень девочку.
– В седло! И рысью!
Цири сдержала тошноту, вскочила в седло. На мече, который она не выпускала из рук, была кровь. Она с трудом сдержалась, чтобы не бросить оружие как можно дальше.
Из прохода между халупами вылетела Мистле, волоча за собой двух человек. Один ухитрился вырваться и сбежать, перепрыгнув через заборчик, второй, получив мечом, упал на колени, обеими руками схватившись за голову…
Цири с эльфкой погнали галопом, но тут же осадили коней, упершись в стремена, потому что со стороны мельницы возвращался Гиселер с другими Крысами. За ними, подбадривая себя криками, мчалась толпа вооруженных поселенцев.
– За нами! – крикнул на скаку Гиселер. – За нами, Мистле! К речке!
Мистле, склонившись набок, перескакивая через низкие заборчики, натянула поводья и галопом пустилась за ними. Цири прижалась головой к гриве и припустила следом. Совсем рядом галопом пронеслась Искра. Ветер развевал ее прекрасные темные волосы, приоткрывая маленькое остренькое ушко, украшенное филигранной сережкой.
Человек, которого ранила Мистле, все еще ползал на коленях посреди дороги, раскачиваясь и обеими руками держась за окровавленную голову. Искра завернула коня, подлетела к нему, ударила мечом сверху изо всей силы. Раненый взвыл. Цири увидела, как отрубленные пальцы прыснули в сторону, словно щепки от разрубленного полена, и упали на землю толстыми белыми червями.
Она с величайшим трудом сдержала позывы тошноты.
Около дыры в частоколе их ожидали Мистле и Кайлей, остальные Крысы были уже далеко. Вся четверка пошла стремительным вытянутым галопом, перенеслась через речку, разбрызгивая воду, взметнувшуюся выше конских голов. Наклонившись и прижавшись щеками к гривам, они взобрались на песчаный откос, погнали через фиолетовый от люпинов луг. Искра, у которой был самый лучший конь, вырвалась вперед.
Влетели в лес, во влажную темь, между стволами буков. Догнали Гиселера и остальных, но задержались только на мгновение. Лес кончился, они вырвались на вересковое поле и снова пустили лошадей в галоп. Вскоре Цири и Кайлей начали отставать – лошади ловчих не могли выдержать темпа прекрасных, породистых коней Крыс. У Цири были дополнительные сложности – на крупном коне она едва касалась ногами стремян, а на ходу не могла подогнать стременных ремней. Без стремян она умела ездить не хуже, чем с ними, но знала, что при такой скорости долго галопа не выдержит.
К счастью, через несколько минут Гиселер сдержал передних, позволив ей и Кайлею присоединиться. Цири перешла на рысь. Укоротить стременные ремни она еще не могла, в ремешках не было дырочек. Тогда она, не снижая скорости, перекинула правую ногу над лукой и уселась по-дамски.
Мистле, увидев позу девочки, рассмеялась.
– Видишь, Гиселер? Она не только акробатка, но еще и вольтижерка! Эх, Кайлей, где ты выкопал эту чертовку?
Искра, придерживая свою прелестную каштанку, по-прежнему сухую и так и рвущуюся в галоп, подъехала ближе, напирая на коня Цири. Тот захрапел и попятился, задрав голову. Цири откинулась в седле, натянула поводья.
– Знаешь, почему ты еще жива, кретинка? – буркнула эльфка, отбрасывая волосы со лба. – Парень, которого ты по глупости своей пожалела, раньше времени нажал спусковой крючок и попал в коня, а не в тебя. Иначе б сейчас у тебя стрела сидела в спине аж по перья. Зачем тебе меч?
– Оставь ее, Искра, – сказала Мистле, ощупывая мокрую от пота шею своей лошади. – Гиселер, надо идти помедленней, иначе мы загоним лошадей! Ведь никто за нами не гонится.
– Мы должны как можно скорей перейти Вельду, – ответил Гиселер. – За рекой передохнем. Кайлей, как твоя лошадь?
– Выдержит. Это не скакун, в гонках не пройдет, но зверюга крепкая.
– Ну так вперед.
– Минутку, – сказала Искра. – А девчонка?
Гиселер оглянулся, поправил пурпурную повязку на лбу, задержал взгляд на Цири. Его лицо сейчас немного напоминало Кайлея – такой же злой изгиб губ, такие же прищуренные глаза, острые, выпирающие скулы. Однако он был старше светловолосого. Синеватая тень на щеках свидетельствовала о том, что он уже регулярно бреется.
– И верно, – бросил он грубовато. – Что делать с тобой, девка?
Цири опустила голову.
– Она помогла мне, – проговорил Кайлей. – Если б не она, паршивый ловчий пришпандорил бы меня к столбу…
– В деревне, – добавила Мистле, – все видели, как она убежала с нами. Одного хлопнула, вряд ли он выжил. Это поселенцы из Нильфгаарда. Если девочка попадет к ним в лапы, они ее забьют. Мы не можем ее бросить.
Искра гневно фыркнула, но Гиселер махнул рукой.
– До Вельды, – решил он, – поедет с нами. А там видно будет. Сядь как следует, дева. Если отстанешь, мы оглядываться не станем. Поняла?
Цири поспешно кивнула.

– Давай, давай. Кто такая? Откуда? Как зовут? Почему ехала под охраной?
Цири наклонила голову. Пока они скакали, у нее было достаточно времени, чтобы придумать какую-нибудь историю, и она придумала несколько. Но атаман Крыс не походил на человека, который поверил бы хоть одной из них.
– Ну, – поторопил Гиселер. – Ты ехала с нами несколько часов. Останавливалась с нами, а я еще не слышал твоего голоса. Ты – немая, что ли?
Пламя костра рванулось вверх, рассыпая искры и заливая то, что осталось от пастушьего шалаша, волной золотого света. Будто послушный приказам Гиселера, огонь высветил лицо девочки словно бы для того, чтобы можно было легче прочесть на нем ложь и фальшь. «Ведь я не могу открыть им правды, – с отчаянием подумала Цири. – Это разбойники, убийцы. Если они узнают правду о нильфгаардцах, о том, что ловчие поймали меня ради награды, то и сами могут эту награду захотеть. Кроме того, правда слишком… неправдоподобна, чтобы в нее поверить».
– Мы вывезли тебя из поселка, – медленно продолжал главарь. – Взяли сюда, в одно из наших убежищ. Дали поесть. Ты сидишь за нашим костром. Так говори же, кто ты такая?
– Отстань от нее, – вдруг бросила Мистле. – Гляжу я на тебя и сразу вижу нисара, ловчего или одного из нильфгаардских сволочей. И чувствую себя как на допросе, привязанной к пыточной скамье палача в подвале!
– Мистле права, – проговорил светловолосый парень, носивший полукожушок. Цири вздрогнула, услышав его акцент. – Девочка явно не хочет говорить, кто она, и имеет на это право. Я, когда к вам присоединился, тоже был неразговорчив. Не хотел, чтобы вы узнали во мне одного из нильфгаардских… сволочей…
– Прекрати, Рееф! – махнул рукой Гиселер. – Ты – другое дело. А ты, Мистле, перебрала! Это никакой не допрос. Просто я хочу услышать, кто она такая и откуда. Как только узнаю, укажу ей дорогу домой, вот и все. А как это сделать, если я не знаю…
– Ты вообще ничего не знаешь, – отвела глаза Мистле. – Даже есть ли у нее дом. А я вот думаю – нету. Ловчие схватили ее на большаке, когда она была одна. Типичные повадки трусов. Если велишь отправить ее куда глаза глядят, она в одиночку в горах не выживет. Разорвут ее волки или помрет с голоду.
– Что же с ней делать? – сказал юношеским басом коренастый, тыча палкой в горящие поленья. – Доставить поближе к какой-нибудь деревушке?
– Прекрасная мысль, Ассе, – усмехнулась Мистле. – Кметов не знаете? Им вечно недостает рабочих рук. Загонят девку скот пасти, предварительно сломав ей ногу, чтобы не сбежала. Ночами она будет ничьей, а стало быть, общей собственностью. Будет расплачиваться за жратву и крышу над головой, знаешь, какой монетой. А весной станет метаться в родильной горячке, рожая чьего-нибудь ребенка в грязном хлеве.
– Если у нее будет конь и меч, – медленно процедил Гиселер, все еще глядя на Цири, – то не хотелось бы мне оказаться на месте того, кто захочет переломить ей ногу или сотворить ублюдка. Видели, какую пляску она затеяла в корчме с ловчим, которого потом прикончила Мистле? Он по воздуху колотил, а она отплясывала как ни в чем не бывало… Да, по правде-то меня мало интересует ее имя, а вот где она выучилась таким штучкам, хотелось бы знать…
– Штучки ее не спасут, – неожиданно проговорила Искра, точившая меч. – Она умеет только плясать. Чтобы выжить, надо уметь убивать, а этого она не сможет.
– Пожалуй, сможет, – вступился Кайлей. – Когда в деревне рубанула по шее того парня, кровь свистнула на полсажени…
– А сама чуть в обморок не грохнулась, – фыркнула эльфка.
– Она же еще ребенок, – вставила Мистле. – Я догадываюсь, кто она такая и где научилась своим фортелям. Мне доводилось встречать таких. Это танцорка или акробатка из какой-нибудь бродячей труппы.
– С каких пор, – поморщилась Искра, – нас стали интересовать танцорки и акробатки? Черт побери, скоро полночь, спать хочу. Давайте кончать пустую болтовню. Надо выспаться и отдохнуть, чтобы завтра к вечеру быть в Кузне. Надеюсь, вы еще не забыли, что тамошний солтыс выдал Кайлея нисарам, и теперь вся их зачуханная деревушка должна узнать, что такое красная ночь! А девочка? У нее есть конь и есть меч. Она их честно заработала. Дадим ей немного едова и денег. За то, что спасла Кайлея. И пусть едет, куда хочет, сама о себе позаботится…
– Хорошо, – сквозь зубы процедила Цири, вставая.
Наступила тишина, прерываемая только потрескиванием костра. Крысы с любопытством смотрели на нее.
– Хорошо, – повторила она, удивляясь, как по-чужому прозвучал ее голос. – Вы мне не нужны, я не просила… И вовсе не хочу оставаться с вами! Уеду сей же час…
– А ты, я гляжу, не немая, – угрюмо заметил Гиселер. – Умеешь говорить, да еще и нагло.
– Гляньте на ее глаза, – фыркнула Искра. – Гляньте, как она голову держит. Хищная пташка! Юная соколица!
– Собираешься уехать? – сказал Кайлей. – А куда, позволь спросить?
– Вам-то какое дело? – крикнула Цири, и глаза ее загорелись зеленым огнем. – Я вас спрашивала, куда вы едете? Меня это не интересует! И вы меня тоже не интересуете! Вы мне не нужны. Я сумею… Я справлюсь сама! Одна!
– Одна? – повторила Мистле, странно улыбаясь.
Цири умолкла, опустив голову. Крысы тоже молчали.
– Сейчас ночь, – наконец сказал Гиселер. – Ночью в одиночку не ездят, дева. Тот, кто ездит в одиночку, должен погибнуть. Там, около лошадей, валяются попона и шкуры. Выбери что-нибудь. Ночью в горах холодно. Что уставилась? Погаси свои зеленые фонарики! Приготовь лежанку и спи. Тебе надо отдохнуть.
Немного подумав, Цири послушалась, а когда вернулась, волоча за собой попону и одну из шкур, Крысы уже не сидели, а стояли полукругом у костра, и красные огоньки пламени играли в их глазах.
– Мы – Крысы Пограничья, – гордо проговорил Гиселер. – За версту чуем добычу. Нам не страшны ловушки. И нет на свете ничего, чего бы мы не разгрызли. Мы – Крысы. Подойди сюда, девочка.
Цири подошла.
– У тебя нет ничего, – сказал Гиселер, вручая ей украшенный серебром пояс. – Возьми хотя бы это.
– У тебя нет ничего и никого, – улыбнувшись, проговорила Мистле, накинула ей на плечи зеленый атласный кафтанчик и сунула в руки вышитую мережкой блузку.
– У тебя нет ничего, – буркнул Кайлей, и подарком от него был кинжальчик в ножнах, искрящихся дорогими камнями. – У тебя нет никого. Ты одинока.
– У тебя нет никого, – повторил за ним Ассе. Цири приняла дорогую перевязь.
– У тебя нет близких, – проговорил с нильфгаардским акцентом Рееф, вручая ей пару перчаток из мягчайшей кожи. – У тебя нет близких и…
– …Ты всюду будешь чужой, – докончила с кажущимся безразличием Искра, быстро и довольно бесцеремонно надевая на голову Цири беретик с перьями фазана. – Всюду чужой и всегда другой. Как нам называть тебя, маленькая соколица?
Цири взглянула ей в глаза.
– Gvalch’ca.
Эльфка рассмеялась.
– Стоит тебе начать говорить, и ты говоришь на многих языках. Маленькая соколица! Хорошо, будешь носить имя Старшего Народа, имя, которое ты выбрала себе сама. Ты – Фалька.

Фалька.
Она не могла уснуть. Кони топали и храпели в темноте, ветер шумел в лапах елей. Небо искрилось звездами. Ярко светило Око, долго бывшее ее верным проводником по каменной пустыне. Оно указывает на запад. Но Цири не была уверена, что это правильное направление. Теперь она уже ни в чем не была уверена.
Она не могла уснуть, хотя впервые после долгих дней чувствовала себя в безопасности. Она не была одинока. Лежанку из ветвей она устроила себе в сторонке, подальше от Крыс, которые спали на согретом огнем глинобитном полу разрушенного шалаша. Она была далеко от них, но чувствовала их близость и присутствие. Она не была одинока.
Послышались тихие шаги.
– Не бойся…
Кайлей.
– Я не скажу им, – шепнул светловолосый юноша, опускаясь на колени и наклоняясь к ней, – что тебя ищет Нильфгаард. Не скажу о награде, которую за тебя пообещал префект из Амарильо. Там, в корчме, ты спасла мне жизнь. Я отблагодарю тебя. Приятным. Сейчас.
Он прилег рядом с ней. Медленно и осторожно. Цири пыталась вскочить, но Кайлей прижал ее к подстилке движением не грубым, но сильным и решительным. Мягко положил ей пальцы на губы. Это было ни к чему: Цири парализовал страх, а из перехваченного, болезненно сухого горла она не смогла бы извлечь ни звука, даже если б хотела. Но она не хотела. Тишина и мрак были лучше. Безопаснее. Привычнее. Они скрывали страх и стыд.
Она тихо охнула.
– Тише, маленькая, – шепнул Кайлей, осторожно расшнуровывая ей рубашку. Медленно, мягкими движениями спустил ей ткань с плеч, а низ рубашки подтянул выше бедер. – И не бойся. Увидишь, как это приятно.
Цири задрожала от прикосновения сухой, жесткой и шероховатой руки. Она лежала неподвижно, напряженная и оцепеневшая, переполненная обессиливающим страхом и отвращением, заливающими виски и щеки волнами жара. Кайлей завел ей левую руку под голову, прижал ее ближе к себе, стараясь отвести руку, которой она ухватилась за подол рубашки, тщетно пытаясь снова стянуть ее вниз. Ее начала бить дрожь.
В окружающей тьме она вдруг уловила движение, почувствовала толчок, услышала звук пинка.
– Ты спятила, Мистле? – буркнул Кайлей.
– Оставь ее, ты, свинья.
– Отвали. Иди спать.
– Оставь ее в покое, я сказала.
– А я беспокою, что ли? Она кричит или вырывается? Я только хочу приласкать ее перед сном. Не мешай.
– Выматывайся отсюда, или я тебя ткну.
Цири услышала скрип кинжала в металлических ножнах.
– Я не шучу, – проговорила Мистле, слабо вырисовывающаяся во мраке над ними. – Отправляйся к парням, да побыстрее!
Кайлей сел, выругался под нос, потом молча встал и быстро ушел.
Цири почувствовала, как по щекам покатились слезы. Быстро, все быстрее. Они, словно юркие червячки, вползали под волосы около ушей. Мистле легла рядом, заботливо укрыла шкурой. Но не поправила задранной рубашки. Оставила так, как было. Цири снова задрожала.
– Тише, Фалька. Все хорошо.
Мистле была теплой, от нее пахло смолой и дымом. Но прикосновение ее маленькой руки снова заставило Цири напрячься. У нее перехватило дыхание. Мистле прижалась к ней, прильнула, ее маленькая рука не останавливаясь поползла по телу, как теплая улиточка. Цири глухо застонала…
– Тише, соколица, – шепнула Мистле, осторожно подсовывая ей руку под голову. – Ты больше не будешь одна. Больше не будешь.

Назавтра Цири поднялась на заре. Осторожно выскользнула из-под шкуры, чтобы не разбудить Мистле, спящую с приоткрытым ртом, прикрыв предплечьем глаза. Руку покрывала гусиная кожа. Цири заботливо укутала девушку. После недолгого колебания наклонилась, нежно поцеловала ее в стриженые, торчащие щеткой волосы. Мистле замурлыкала сквозь сон. Цири отерла слезы со щеки.
Она уже не была одинока.
Остальные спали, кто-то звучно храпел, кто-то так же звучно пустил ветры. Искра лежала, откинув руку на грудь Гиселера, ее буйные волосы рассыпались в беспорядке. Кони фыркали и топтались, дятел короткими очередями ударов долбил ствол сосны.
Цири сбежала к речке. Мылась долго, подрагивая от холода. Резкими движениями трясущихся рук старалась смыть с себя то, что уже смыть было невозможно. По щекам текли слезы.
Фалька.
Вода пенилась и шумела на камнях, уплывала вдаль, в туман.
Все уплывало вдаль. В туман.
Все.

Они были отбросами общества, отребьем. Удивительным сборищем, порожденным войной, несчастьем и презрением. Война, несчастье и презрение объединили их и выкинули на берег, как вздыбившаяся в половодье река выбрасывает на плесы черные, отполированные водой и камнями куски дерева.
…Кайлей очнулся среди дыма, огня и крови в разрушенном замке, между трупами родственников и родителей. Бредя по усеянному убитыми двору, наткнулся на Реефа, солдата из корпуса карателей, которых император Эмгыр вар Эмрейс послал усмирять бунты в Эббинге. Рееф был одним из тех, кто захватил и разрушил замок после двух дней осады. Захватив замок, спутники бросили Реефа, хотя Рееф был еще жив. Но заботиться о раненых – не в обычаях бандюг из нильфгаардских подразделений.
Вначале Кайлей думал добить Реефа, но ему не хотелось бродить в одиночестве. А Реефу, как и Кайлею, было шестнадцать лет.
Они вместе зализывали раны. Вместе прикончили и ограбили сборщика податей, вместе упились пивом в корчме, а потом, проезжая на трофейных конях через деревню, разбрасывали вокруг остатки награбленных денег, хохоча при этом до колик.
Вместе бежали от гоняющихся за ними нисаров и нильфгаардских патрулей.
Гиселер дезертировал из армии. Вероятнее всего, это была армия князя из Гесо, вступившего в союз с повстанцами из Эббинга. При этом Гиселер, надо думать, не очень-то понимал, куда затащили его вербовщики. Был он тогда пьян в стельку. Протрезвев и получив во время муштры выволочку от сержанта, он сбежал. Вначале блуждал в одиночку, но когда нильфгаардцы разгромили повстанческую конфедерацию, в лесах стало тесно от дезертиров и беглецов. Беглецы быстро объединились в банды. Гиселер пристал к одной из них.
Банда обирала и палила деревни, нападала на обозы и транспорты, растворялась и таяла, сбегая от эскадронов нильфгаардской кавалерии. Однажды банда Гиселера наткнулась в дебрях на Лесных Эльфов и погибла от летящих со всех сторон стрел, шипящих серыми перьями. Стрела насквозь пробила плечо Гиселера, пригвоздив его к дереву. Ту эльфку, которая под утро вытянула стрелу и перевязала ему рану, звали Аэниеведдиен.
Гиселер так и не узнал, почему эльфы осудили Аэниеведдиен на изгнание, за какие провинности послали на смерть – ведь для свободной эльфки одиночество в узкой полосе ничьей земли, отделяющей Свободный Старший Народ от людей, было смертным приговором. Одинокой эльфке предстояло погибнуть. Если она не найдет спутника.
Аэниеведдиен нашла спутника. Ее имя, в вольном переводе означающее «Дитя огня», для Гиселера было слишком трудным и чересчур поэтичным. Он назвал ее Искрой.
Мистле была родом из богатой дворянской семьи из города Турн в Северном Мехте. Отец, вассал Рудигера, присоединился к повстанческой армии, проиграл бой и пропал без вести. Когда население Турна, узнав о приближающейся карательной экспедиции широкоизвестных «миротворцев из Геммеры», бежало из города, семья Мистле последовала за всеми, а сама Мистле затерялась в охваченной паникой толпе. Прекрасно одетая, изящная дворяночка, которую с юных лет носили в лектике, не поспевала за беженцами. После трех суток блуждания в одиночестве она попала в руки следовавших за нильфгаардцами ловчих. Девушки моложе семнадцати были в цене. Нетронутые. Ловчие не тронули Мистле, предварительно проверив, не тронута ли она. После проверки Мистле прорыдала всю ночь.
В долине реки Вельды обоз ловчих был разгромлен и вырезан под корень бандой нильфгаардских мародеров. Прикончили всех ловчих и невольников мужского пола. Пощадили только девушек. Девушки не знали, почему их пощадили. Неведение длилось недолго.
Мистле была единственной, кто выжил. Из рва, в котором она оказалась, ее, голую, покрытую синяками, нечистотами, грязью и засохшей кровью, вытащил Ассе, сын сельского кузнеца, гоняющийся за нильфгаардцами трое суток, озверевший от жажды отомстить за то, что мародеры сделали с его отцом, матерью и сестрами и что ему довелось видеть, укрывшись в конопле.
Однажды все они встретились на празднике Ламмас, Празднике Жатвы, в одной из деревенек в Гесо. Война и нужда в то время еще почти не коснулась земель над Верхней Вельдой – кметы веселыми играми и плясками традиционно отмечали начало Месяца Серпа.
Мистле, Гиселеру, Искре, Реефу, Ассе и Кайлею не пришлось долго искать друг друга. Слишком многое их выделяло в толпе. Слишком много общего было у них за плечами. Объединяла их любовь к крикливой, цветастой, причудливой одежде, краденым безделушкам, роскошным лошадям, мечам, которых они не снимали даже на время пляски. Их выделяли дерзость и кичливость, самоуверенность, задиристость и грубость.
Презрение и пренебрежение.
Они были детьми Часа Презрения. И только презрение чувствовали к остальным. Признавали только силу. Ловкость во владении оружием, которую они быстро приобрели на дорогах. Решимость. Признавали быстрого коня и острый меч.
И друзей. Товарищей. Дружков. Потому что одинокий должен погибнуть – от голода, от меча, от стрелы, от кметской дубины, от веревки и пожара. Одинокий гибнет – зарезанный, забитый, оскверненный, изнасилованный, словно игрушка перебрасываемый из рук в руки.
Они встретились на Празднике Жатвы. Угрюмый, почерневший, тощий Гиселер. Худой, длинноволосый Кайлей со злыми глазами и губами, сложенными в мерзкую ухмылочку. Рееф, все еще говоривший с нильфгаардским акцентом. Высокая длинноногая Мистле с остриженными, торчащими щеткой соломенными волосами. Глазастая и яркая Искра, гибкая и воздушная в танце, быстрая и убийственная в схватке, с тонкими губами и мелкими эльфьими зубками. Плечистый Ассе со светлым, курчавящимся пушком на подбородке.
Атаманом стал Гиселер. А назвали они себя Крысами. Кто-то когда-то так их нарек. Им это понравилось.
Они грабили и убивали, а их жестокость стала притчей во языцех.
Вначале нильфгаардские префекты недооценивали их. Были уверены, что по примеру других банд они вскоре станут жертвами концентрированных действий разъяренного крестьянства, вырежут и перебьют себя сами, когда страсть к награбленному возьмет верх над бандитской солидарностью. Что касается других банд – префекты были правы, но их ждала осечка, когда речь заходила о Крысах. Потому что Крысы, дети Часа Презрения, презирали добычу. Они нападали, грабили и убивали ради развлечения, а отбитых у войсковых транспортов лошадей, скот, зерно, фураж, соль, деготь и сукно раздавали по деревням. Горстями золота и серебра расплачивались с портными и ремесленниками за то, что любили сверх меры: оружие, броскую одежду и украшения. Одариваемые ими кормили их, поили, принимали и укрывали и, даже истязаемые до крови нильфгаардцами и нисарами, не выдавали Крысиных нор и троп.
Префекты назначали высокие награды – и вначале сыскались было такие, кто польстился на нильфгаардское золото. Но по ночам халупы доносчиков охватывало пламя, а убегающие от пожара умирали от клинков призрачных наездников, кружащих среди дыма. Крысы нападали по-крысиному. Тихо, предательски, жестоко. Крысы обожали убивать.
Префекты ухватились за испытанные в борьбе с другими бандами способы – пытались заслать к Крысам предателей. Не получилось. Крысы не принимали никого. Плотная, сдружившаяся шестерка, порожденная Часом Презрения, не желала чужаков, презирала их.
Так было до того дня, пока не явилась ловкая, как акробатка, пепельноволосая неразговорчивая девочка, о которой Крысы не знали ничего, кроме одного: она была такой же, какими некогда были они, каким был каждый из них. Одинокая и переполненная обидой за все, что отнял у нее Час Презрения.
А в Час Презрения одинокий должен погибнуть.
Гиселер, Кайлей, Рееф, Искра, Мистле, Ассе и Фалька.
Префект из Амарильо невероятно удивился, когда ему донесли, что Крысы разбойничают всемером.

– Семеро? – удивился префект из Амарильо, недоверчиво глядя на солдата. – Говоришь, их было семеро, не шестеро? Ты уверен?
– Чтоб я так жил! – невнятно ответил единственный уцелевший после резни солдат.
Пожелание было вполне уместным – голова и половина лица солдата были перебинтованы грязными, набухшими кровью тряпками. Префект, которому довелось побывать не в одном бою, знал, что солдат получил мечом сверху, самым концом клинка, ударом слева, метким, точным, требующим опыта и скорости, направленным в правое ухо и щеку – в места, не защищенные ни шишаком, ни железным воротником.
– Рассказывай.
– Шли мы берегом Вельды в сторону Турна, – начал солдат. – Конвоировали один из транспортов господина Эвертсена, идущий на юг. На нас налетели у разведенного моста, когда мы через реку переправлялися. Одна телега завязла, тады мы выпрягли коней с другой, чтобы ее вытащить. Часть конвою поехала дале, я приостался с пятерьми и с коморником. И тута нас обскочили. Коморник, прежде чем его забили, успел крикнуть, мол, это Крысы, а потом уж они сели нашим на шею… И вырезали всех до одного. Кады я это увидел…
– Когда ты это увидел, – поморщился префект, – ты всадил коню шпоры в бок, но поздно…
– Она налетела на меня, – опустил голову солдат, – как раз та седьмая, которую я сызначала не приметил. Девчонка. Почти ребенок. Я думал, ее Крысы оставили сзаду, потому как молодая и неопытная.
Из тени высунулся гость префекта.
– Девочка? – спросил он. – Как выглядела?
– Как все они. Разукрашенная словно эльфка, пестрая как попугай, выряженная в безделушки, бархат и парчу, в шапочке с перьями…
– Светловолосая?
– Кажись, так, господин. Кады я ее увидал, налетел конем, думал, хочь ее одну усеку за товарищев, кровью за кровь отплачу… Зашел справа, чтобы ловчей ударить… Как она это сделала, не знаю. Но я промахнулся. Словно по призраку бил… Не знаю, как эта дьяволица сделала… Хочь я прикрылся, она меня оттедова достала. Прямо по морде… Господин, я под Содденом был, под Альдерсбергом был. А теперича от девки выпендренной памятка мне на морде на всю жизнь.
– Радуйся, что жив остался, – буркнул префект, глядя на своего гостя. – И радуйся, что тебя посеченного на переправе нашли. Теперь будешь в героях ходить. Если б без борьбы сбежал, если б без памятки на морде докладывал мне о потере груза и лошадей, то сейчас бы уже пяткой о пятку на виселице колотил! Ну, марш отсюда! В лазарет.
Солдат вышел. Префект повернулся к гостю:
– Сами видите, благородный господин коронер, нелегкая тут служба, нет покоя, полны руки работы. Вы там, в столице, думаете, что в провинциях баклуши бьют, пиво дрызгают, девок портят и взятки берут. О том, чтобы людей или денег прислать побольше, никто не заботится, только приказы шлют: дай, сделай, найди, всех на ноги поставь, от зари до зари летай… А тут башка раскалывается от собственных забот… Таких банд, как Крысы, у нас шастает пять или шесть. Правда, Крысы самые страшные, не проходит и дня…
– Достаточно, достаточно, – надул губы Скеллен. – Знаю, чего вы ноете, господин префект. Только напрасно. От данных приказов никто вас не освободит, не рассчитывайте. Крысы не Крысы, банды не банды, а продолжать поиски должны. Всеми доступными средствами, до отмены приказа. Так приказал император.
– Три недели ищем, – поморщился префект. – Кстати, не очень-то ведая, кого или чего ищем – призрака, духа или иглу в стоге сена. А результат? Только у меня одного несколько человек пропали без вести, не иначе как бунтовщиками или бригадами скоя’таэлей убиты. Говорю вам еще раз, господин коронер, если мы до сей поры не нашли этой вашей девчонки, то и не найдем. Если даже такая тут была, в чем я сомневаюсь. Разве что…
Префект осекся, задумался, глядя на коронера исподлобья.
– Эта девка… Седьмая, которая с Крысами ездит…
Филин пренебрежительно махнул рукой, стараясь, чтобы его жест и выражение лица выглядели убедительно.
– Нет, господин префект. Не ищите слишком легких решений. Расфранченная полуэльфка или другая бандитка в парче наверняка не та девушка, которая нам нужна. Наверняка. Продолжайте поиски. Это приказ.
Префект насупился, глянул в окно.
– А с той бандой, – добавил внешне безразлично коронер императора Эмгыра Стефан Скеллен по прозвищу Филин, – с этими Крысами, или как там их… Наведите порядок, господин префект. В провинции должен установиться порядок. Беритесь за работу. Выловить и повесить без церемоний. Всех.
– Легко сказать, – буркнул префект. – Но сделаю, что в моих силах, заверьте императора. И все же, я думаю, ту, седьмую девчонку у Крыс следовало бы для верности взять живой…
– Нет, – перебил Филин, следя за тем, чтобы голос не дрогнул. – Никаких исключений, повесить всех. Всю семерку. Мы не желаем больше о них слышать. Не желаем слышать о них больше ни слова.